Глава 4
Город Варенаши, теснимый бесплодными, каменистыми равнинами, вытянулся тонкой длинной полосой вдоль берега, словно бы жался, испуганный пустошами, к морю. Когда-то давно, будучи еще столицей независимого княжества, маленький городок этот претендовал на звание главного торгового порта в заливе Самдаран. Но куда ему было угнаться за громадным и красочным Хандымом, столицей не такого и большого в те времена Матараджана, или Великой Интой, главным городом Рагишаты, который выстроили прямо на входе в залив! Оказавшись как раз посередине между двумя торговым центрами богатых государств, жители и купцы Варенаши только и могли, что с печалью наблюдать, как корабли плывут из одного края залива в другой, не останавливаясь в их порту. Когда же Матараджан двинул свои войска расширять территорию ханства до размеров империи (ханасама, как они сами говорили), судьба отнеслась к Варенаши с иронией. Расположившийся в центре южной полосы залива город стал ближайшим портом для купцов севера и в результате мигом сделался важнейшим звеном в торговом взаимодействии двух частей огромного новообразованного государства.
Одновременно с тем власти ханасама объявили Варенаши центром распространения официальной государственной религии, даришанства, на только что присоединенные южные регионы, разрозненные ранее, а потому неоднородные и в плане веры. Богов на юге придумали так много, что религиозные конфликты порой возникали не только между деревнями, но и между отдельными дворами! За дело насаждения единых верований взялись с таким усердием, достойным лучшего применения, что в один миг количество храмов и монастырей Варенаши переплюнуло все мыслимые пределы, чуть ли не вдвое обогнав по их числу столицу. Главный, центральный храм города, был точно скопирован с величественного Дариши Дхати в Хандыме. Древний монумент восстановили во всех деталях, разве что сгладили некоторые фривольные старинные фрески, изображавшие постыдные формы взаимоотношений некоторых богов. Зато, в отличие от столичного, храм Варенаши могли посещать не только придворные, но и люди попроще. Через два года в разных концах города выстроили еще две копии Дариши Дхати, наставили повсюду богато украшенных столбов, посвященных всевозможным даришанским божествам. А вместе с тем население, в один миг ставшее до крайности набожным, столкнулось с крайностью другой – похотливым и беспутным миром матросов, миром кабаков и борделей, миром, где не надо следить за своим поведением и создавать хорошую репутацию, потому что неизвестно куда судьба забросит завтра. Ведь почти половину городской границы занимал торговый порт! Миры порока и святости сплелись в страстных объятиях. Матросы вступали в драки с именами даришанских богов на устах (благо богов этих было едва ли не бесконечное количество), молились перед употреблением высокоградусных напитков, а в монастырях устраивались пьяные оргии – с утра до вечера и потом всю ночь до самого утра. Зверские вакханалии в принципе стали визитной карточкой Варенаши, пьяные и набожные одновременно. Говорили, что от оргий Варенаши не скроешься ни в храмовых святилищах (не спасали даже каменные воплощения самих богов), ни в городской клоаке, ни в морге. Начинались они обязательно с чтения молитв, ими же порой прерывались и обязательно ими же заканчивались. А тем временем город медленно захватывали предприимчивые ростовщики и торговцы, скупые чувствами, эмоциями и элементарной добротой.
Задолго до того, как нарисовался на горизонте сам Варенаши, шварзяки разглядели столб черно-оранжевого (с синеватыми отблесками) пламени, поднимавшийся от стоявшего на краю города имения князя Ясургона Набожного, местного наместника ханараджи Матараджана. Дворец, стоявший на взгорье, с которого виден был и город, с его длинным портом, и темное море с одной стороны, и мертвая равнина с другой, по-прежнему горел. Горел второй день и будто и не думал потухать. Из трех этажей огонь забрал пока лишь первый, издевательски медленно пережевывая свою жертву. Правда, один из корпусов обрушился совсем – на него пришелся основной удар, остальное же вспыхнуло от случайных искр. Князь Ясургон, прозванный в народе Подброшенным (по разным причинам), погиб в огне, хотя пытавшиеся тушить пожар за счет городской бедноты его приспешники клялись, что до сих пор слышали вопли своего патрона. Возможно, пожар не могли одолеть так долго потому, что то и дело отвлекались на молитвы и оргии, кто знает?..
Отряд спустился в город, в его грязные, немощеные узкие улочки, занятые кабаками, тавернами, борделями и храмами, мелкими, убогими лавочками с битыми стеклами и ржавыми вывесками, где спали, ели и обслуживали клиентов одновременно в одних и тех же комнатах. Улица клокотала и вибрировала в шуме игры множества уличных музыкантов, стоявших тут как будто на каждом углу; шум этот сливался в душераздирающую какофонию, мелодии – светлые и печальные, кабацкие и религиозные – сплелись в пьяных объятиях и породили химеру, казавшуюся уже естественным звуковым сопровождением города, как шум ветра и плеск волн. Повсюду шныряли недогулявшие матросы, темные личности в масках, дамы с расстроенной жизнью, мелкие торгаши, предлагавшие все на свете, жрецы и монахи – и всем им, казалось, наплевать было, что городское небо затянуто синевато-черно дымом пожара. Город не то, что не остановил своей деятельности хоть на время в связи с гибелью князя, он ее, гибель эту, и не заметил. В конце концов – кому какое дело, на смену одному всегда приходит другой.
Спускаясь к порту, всадники наткнулись на толстенную, совсем круглую жабу в чистеньком костюмчике, отчитывавшую жавшуюся к стене женщину с ребенком. Лицо и руки женщины были расписаны хной, как у танцовщиц Северного Матараджана.
– Это ты мне зачем говоришь?! – вопила жаба, тряся быстро-быстро своими зелеными лапками. – Что ты мне рот открываешь?! Что ты?!.. Я сроки назначил? Я назначил! Мои сроки – что хочу, то и будет! И что, что было через неделю? Что мне?.. А!? Что?! Я говорю плати сейчас, какое мне дело, что тебе нечем? Это твои проблемы! Иди и найди, заработай! Не можешь – меня не интересует! Я, к твоему сведению, человек скучный, мне ничего не интересно! Не можешь платить – придут коллеги и поставят тебя сикось-накось! На раз-два! Тебе мало? Придут и поставят опять! И будут каждый день ставить, пока карман у меня не затрещит! А потом дочку твою поставят! Не знаешь, где деньги взять – продай дочь! Хоть полцены, но получишь, а вообще, мне скучно… – последние несколько слов жаба почти прошептала, а потом завопила вновь: – Неинтересно! Делай что хочешь, но чтобы мой карман наполнялся! Понятно объясняю?
Шварзяки проехали мимо, а Ашаяти, шедшая пешком и ведшая коня за поводок, остановилась, подошла к жабе и, не больно-то и размахиваясь, влепила ей ногой в промежность.
По улице пронесся тяжелый вздох. Жаба выкатила глаза, осела и печально плюхнулась мордой в грязную землю. Из кабаков высыпали матросы, приветствуя драку. Остановились прохожие, из лавок повылазили физиономии. Ашаяти пошла было дальше, но, сделав несколько шагов, вернулась к поверженному ею ростовщику и нанесла еще один удар по заднице – на этот раз с таким внушительным размахом, что будь на ней юбка – вся улица имела бы счастливую возможность рассмотреть детали белья. Хлопнуло так громко, будто лопнул надувной шар. Физиономия жабы ушла под землю.
Улица засвистела, раскричалась в восторге, матросы подбадривали девушку продолжать побоище, их поддерживали мстительные дамы, злорадно ухмылялись лавочники, но Ашаяти ничего этого, похоже, и не заметила. Сардан не увидел на ее уставшем лице никаких эмоций. Оно казалось серым, пустым, вытесанным из камня неумелым скульптором, не способным вложить в свою работу души.
– Насмерть убили! – скрипел жаба сквозь землю. – Честного человека средь бела дня насмерть убили! Только кошелек не трогайте! Убивайте до конца – только кошелек не трогайте!
Но Ашаяти уже ушла, вскочила на клячу и поехала за остальными к порту. А Сардан с тоской поглядывал на веселые заведения Варенаши, остановиться в которых хотя бы на час – а лучше на день или десять – не было времени.
Когда Сардан и Ашаяти добрались до порта, шварзяки столпились около небольшой трехмачтовой каравеллы, матросы которой, остановив погрузку тюков с товарами, обеспокоенно глазели на собравшуюся под кораблем аудиторию. Телеги с награбленными отправили куда-то прочь: в укромное местечко или на продажу. Принц стоял на палубе и, недовольно щурясь и почесывая рыло, беседовал с капитаном корабля. Тот же возбужденно махал руками туда-сюда, давая принцу понять, что он может убираться в какую сторону ему заблагорассудится. Красный, бешеный от негодования принц сбежал по сходням на землю, а вместо него на судно тотчас устремилась толпа шварзяков. Завязалась было драка, но силы были существенно неравны, тем более что волки тащили с собой сабли. Портовых грузчиков били по мордам, вышвыривали за борт, а половину матросов загнали в трюмы. Несговорчивого капитана связали по рукам и ногам, и, отпуская не такие уж и остроумные комментарии, повесили на грота-рее вниз головой. Одджи выпятил грудь и гордо вздернул подбородок, очень довольный победой своего войска. Принц с трудом вытирал лоб и фыркал – ему было очень тяжело в доспехах.
– Они, похоже, взяли на вооружение твои методы ведения переговоров с моряками, – заметил Сардан, намекая на рыболова, подвозившего их к руинам Сыреша.
– Ничего подобного, – огрызнулась Ашаяти. – Я лодочника не обирала, а просто попросила помочь, чуточку стимулировала его лень и эгоизм, но ничего у него не отнимала, кроме, разве что, самолюбия его поганого. А вот о таком и речи не шло.
Под «вот таким» Ашаяти имела в виду грабеж. Одни шварзяки уже вскрывали закаченные на борт бочки, а другие полезли в трюмы – исследовать запечатанные тюки.
Одджи приказал организовать отплытие «по всем правилам» и, довольный собой, пошел размещаться в капитанских апартаментах. Шварзяки высыпали с судна и завалились с саблями в портовую канцелярию, не долго пререкаясь порубали столы с документами, выбросили целые тучи бухгалтерских бумаг в окна, отчего те разлетелись потом по всему городу, избили чиновников, раздели догола казенного лоцмана.
Вскоре всей гурьбой влились обратно на корабль и, вопя, улюлюкая и сквернословя на всю округу, – отчалили. По пути успели задеть бортом соседнюю каракку.
Оказавшись на палубе, Ашаяти вспомнила недавний сплав по реке, вспомнила то кошмарное чувство, когда земля уходит из-под ног. В панике она вцепилась в грот-мачту когтями, замерла, закрыла глаза и перестала дышать. Оторвать эту кровавую хватку оказалось так же сложно, как руками отгибать и вытаскивать вбитые намертво гвозди. Сардан оттащил Ашаяти на ют, пока сорвавшиеся с цепи шварзяки опустошали каюты.
Вскоре выяснилось, что развернуть паруса не получится, пока на грота-рее болтается, запутавшись в снастях, подвешенный за ноги капитан, в рот которому затолкали его же собственную бороду. Капитана приказано было снять, но к вечеру, после очередной перебранки, его водрузили обратно, на этот раз вместе с раскрытыми парусами. К утру сняли опять, поругались и вернули, и так несколько раз.
Спустя минут пятнадцать после выхода корабля в море, шварзяки, оттеснив по углам оставшихся матросов, отыскали в трюмах кувшины гараги, шнапса и крепчайшего рома, и началась безудержная, варварская свалка. Из трюмов повытаскивали пижонские костюмы для богатой молодежи севера, и тотчас, побросав за борт собственные мундиры, серые волки вырядились аристократами. В глаза налепили пенсне, а потом отыскали трубки, папиросы, табак, закурили так, что от пошедшего дыма копотью покрылись паруса. Один свински пьяный – с пенковой трубкой в зубах и кувшинами шнапса в липких лапах – рухнул на тюки и подпалил груз. Тушили всей ватагой. Но пока двое разливали драгоценную пресную воду – трое брызгали сверху ромом, отчего пожар чудом не перекинулся на весь корабль. Утихомирить пламя удалось лишь после того, как выбросили, с воплями и плясками, часть груза за борт.
Покончив с этим, пьяная гурьба побежала спаивать матросов. Те, злые и перепуганные, отказали в сердцах, за что были побиты, раздеты и споены силой. После чего одна орда бросилась в первобытный пляс, разломав половину палубных досок, другая продолжила обыскивать корабль, а остальные бесчувственно валялись то тут, то там. К вечеру недосчитались двоих – пьяные вывались за борт, когда корабль наклонило волной.
Ашаяти, мертвецки бледная, измученная морской болезнью и едва живая в целом, сидела у гакаборта. Рядом пристроился Сардан, одной рукой поглаживал девушку по спине, а пальцами другой, искалеченной, потирал маленький понг-донг – барабанчик размером с чашку. Его легкий шелест должен был отгонять рвоту, но получалось пока не очень. Вскоре подошли трое – все голые и в шляпах, волосатые, грязные, пьяные, болтающие туда-сюда своими здоровенными волчьими достоинствами. Центральный, предводитель отряда, выступил вперед и приблизился к Ашаяти на расстояние вытянутой руки, вывесив свой вялый орган перед самым ее носом.
– Леди, к вам три добрых жмантальона, – сказал он, – соблаговолите обслужить, не обделите вниманием.
Ашаяти подняла мутные, бесцветные в этот миг глаза и уставилась на раскачивающееся у ее лица волосатое нечто. Вот и все, подумал Сардан, сейчас она схватит наглеца за орган и вышвырнет за борт. Но вышло иначе. Сидящая на коленях, сраженная тошнотой девушка взлетела стремительно вверх, разметала в воздухе великолепные свои ноги и так врезала ступнями голому шварзяку в грудь, что он взмыл над ютом, пронесся мимо бизани и, не долетев до шкафута, запутался в беспорядочно висящих всюду снастях. Пока шварзяки не успели опомниться, Ашаяти ткнула ближайшего из них открытой ладонью сначала в грудь, потом в длинный волчий нос, обхватила всю морду его пальцами и с силой вбила затылком в бизань-мачту. Затем, никому не давая передышки, уперев в ту же мачту одну ногу, второй так толкнула жертву свою в грудь, что голый волк перевернулся в воздухе, упал и закувыркался в груду побитых бочек. А третьему и вовсе стало не до драки. Ноги бедолаги чего-то подкосились, он упал и пополз быстро-быстро к фальшборту. Только успел перегнуться через планшир, как его вырвало в море. Ашаяти, не знающая жалости, подбежала к страдальцу и дважды пнула ногой в зад, но, услышав издаваемые шварзяком звуки, вспомнила, что ее терзает та же мука.
Она хотела уже было присоединиться к своей жертве, но тут на ют посыпались, как пчелы из растревоженного улья, шварзяки со всех концов корабля. В руках замелькали сабли. Сардан наконец-то вскочил и бросился к своему ящику в поисках чего-нибудь успокоительного.
– Отставить это хрен знает что! – крикнули откуда-то снизу.
Шварзяки обернулись. У грот-мачты стояли Одджи и принц Ямар. Боров что-то сказал капитану шварзяков, тот недовольно поморщил нос, но все же кивнул.
Троих зачинщиков драки демонстративно развесили за руки на реях. Главный заместитель Одджи, большой черный волк, показательно выпорол буянов, а остальные вынуждены были наблюдать за наказанием стоя у бортов на коленях и читая какие-то непонятные молитвы. Сардан угадывал в шварзяцком бормотанье мотивы даришанских священных текстов, но безграмотно переиначенных, перекрученных и высмеянных. Отложив плетку, черный волк вынул из походной сумки бутыль с надписью «вода святая» и спрыснул раны наказанных. Шварзяки завопили пуще прежнего.
Принц пристроился у входа в каюты и, довольный зрелищем, кивал и улыбался.
– Самое главное, – сказал он проходящему мимо Сардану, – не забывать молиться богам. От всей души и искренне.
Сардан не обратил на эти слова внимания и отвел Ашаяти в выделенную им каюту, которая всего день назад была подсобкой в комнате старпома.
Закончилась порка – затихли и молитвы. И все пошло по-старому. Понеслись гулять по морю похабные песни, загрохотали пещерные танцы, потекли с бортов блевотные реки и даже хуже. Одному шварзяку его же товарищи пробили голову кувшином, двух матросов, пытавшихся перестроить паруса по ветру, связали вместе и заставили в таком виде плясать, кто-то, нажравшись до беспамятства, решил прогуляться по планширу и бултыхнулся за борт. Не прошло и половины дня, как поразбивали все корабельные фонари, которыми щедро увешивались суда Матараджана. Вскоре, когда закончились кувшины, из трюма выкатили бочки – с вином и гарагой, – поразбивали крышки и стали хлебать прямо оттуда, ныряя в бочку мордой. Закончилось дело всеобщей оргией, когда чуть более живые шварзяки хватали своих чуть менее живых коллег за ноги и макали в бочки головой вниз. А на следующий день из последних сил пытались припомнить не потонул ли кто-нибудь во время этой процедуры.
Подсобка, куда спрятались от волчьей вакханалии Сардан и Ашаяти, оказалась такой маленькой, что в нее с трудом впихнули койку. В оставшееся пространство вместился ящик с инструментами, на который можно было при желании сесть. Места для второго лежачего не нашлось. Так как речи о том, чтобы уместиться на одной койке не велось (к огромному сожалению Сардана), долго спорили кому же придется спать под ней. Оба так привыкли к лишениям, к нищете, что каждый стремился вырвать право ночевать не вверху, а внизу, на полу. В конце концов решено было, что место на койке достанется Ашаяти, потому что она – женщина.
Свет в коморку попадал сквозь крошечное окошко, до непрозрачности заляпанное грязью. Время тянулось медленно, заунывно. Снаружи раздражающе орали. Ашаяти скрючилась в уголке кровати и лежала с закрытыми глазами, Сардан сидел на ящике и тихонько потирал понг-донг. Стоило ему прекратить хоть на минуту – несчастная девушка открывала глаза, ее начинало тошнить.
Кажется, снаружи было уже темно, а может, просто тучи заволокли небо. Хохот шварзяков стал еще громче. Сардан вздохнул, мучимый скукой.
– Скажи мне, подруга моя несчастная, отчего мне так печально? – то и дело вопрошал Сардан.
– Чтоб у тебя язык отвалился, – с трудом отвечала ему Ашаяти.
– Сейчас бы в кабак, к дамам…
– Чтоб ты стух в том кабаке.
– Посмотреть бы на горячие танцы сармарских красавиц меж свечей да под полной луной…
Ашаяти устала отвечать.
– Скажи мне, подруга моя, нет ли в соседней комнате прекрасных дам?
– Нет.
– А в следующей за ней?
– Нет.
– А в той, что после следующей?
– Нет.
– А в той, что потом?
– Нигде нет, отстань уже.
Сардан тяжко вздохнул и вдруг обратил свой взор на Ашаяти. Она вздрогнула, почувствовала этот взгляд, открыла глаза.
– Чтобы ты сдох, – с трудом выдавила она.
– Ашаяти, – сказал Сардан, сверля ее взглядом, – я видел величайший из алмазов, зовущийся Чарующей Луной. Я видел изумруд, потерянный короной Асинайи, красота которого губила государства. Я видел волшебный рубин Кровавой Чародейки, окрасивший красным Озеро Скорби, и людей, что жертвовали всем ради его сияния. Я видел бесконечную сокровищницу ханараджи Чапатана Золотого, где больше драгоценных камней, чем капель в целом океане. Но я не видел ничего, что сравнится с красотой твоих изящных глаз, прекрасная Ашаяти.
Девушка покраснела и непроизвольно улыбнулась, правда разглядеть всего этого в темноте Сардану не удалось.
– Впрочем, – небрежно сказал он, – вероятно, тебе много раз сообщали что-то подобное.
– Прям каждую минуту, – прошептала через силу Ашаяти. – Ни разу не встречала человека, который мог бы так красиво говорить.
– Ты права, – согласил Сардан. – Других как я больше нету. А я весь твой до самых потрохов! Пользуйся в свое удовольствие!
– Спасибо, мне без надобности.
Ашаяти снова улыбнулась и закрыла глаза.
Сквозь стены и закрытое окно в тесную коморку текли печальные песни пьяных шварзяков. Поначалу рыдали о волке, отдубасившем до полусмерти не оценившую его любви девушку. Шварзяки жалели «несчастного» парня и горевали о его неразделенных чувствах, впрочем, весьма свинского характера. Следующая песня рассказывала о куда более печальной судьбе совсем юного шварзяка, сраженного стрелой на поле брани. Два куплета он живописно падал с лошади в грязную (вонючую, залитую человеческими и конскими испражнениями, кровью и соплями, заваленную покромсанными частями всяких разных тел) землю, а три следующих его красочно, с удовольствием и страстью топтали вражеские кони. И не только кони. В третьей пелось о матери, которая ждала сына-шварзяка с войны, но через два года капитан отряда привез ей в сундуке его отрубленную, но все же весьма героическую голову. Вся культура, все песни шварзяков знали только темы войны и смерти, воспевали насилие, наслаждались болью, собственной и вражеской, поэтизировали разрушения, упивались страданиями. Шварзяки рождались в окружении этой культуры, вырастали на ней и, умирая, передавали следующим поколениям. И эти поколения являлись в мир лишь для того, чтобы сеять поля зла, смерти, разорения, чтобы приносить боль и муки всем – вообще всем, без разбора. В мозгу шварзяка не было места созиданию, красоте и любви. Страдания и смерть – вот единственный для него источник наслаждения в этом мире.
К полудню следующего дня (скорее, одного из следующих), когда солнце страстно распекало неспешно ползущую по морю каравеллу, на горизонте показался силуэт. Поначалу никто не обратил на него внимания, и только спустя целый час, а скорее и все два, когда силуэт этот превратился в небольшую торговую каракку, уставшие от пьянок и безделья шварзяки повскакали со своих мест. Откуда-то вытащили капитанскую подзорную трубу, стали вырывать ее друг у друга из лап, потом, конечно же, разбили и в конце концов уронили в море.
– Вражеское судно! – завопил, округлив грудь, кто-то из шварзяков, подражая воплям старпома.
– На абордаж! – заревела толпа. – Руби гадов!
Капитана в который раз сняли с реи, развязали и поручили идти в атаку на проплывавшее мимо неизвестное судно. Капитан отказался – Матараджан ни с кем не воевал, поэтому и вражеским судам взяться было неоткуда. А заниматься грабежом… Капитана вернули на реи. Подгоняемые саблями старпом, штурман и оставшиеся на корабле моряки подчинились требованиям пьяной толпы под угрозой расправы и направили каравеллу наперерез каракке. Плохо управляемому, туго ворочающему парусами кораблю никогда бы не догнать мчавшегося мимо незнакомца, но ветер, как назло для того, переменился в пользу полной воинственных шварзяков каравеллы, и она, вздув волдырями паруса, понеслась по волнам с такой скоростью, что непонятно стало успеет ли вовремя остановиться.
Шварзяки облепили борта, висели на вантах, запрудили марсы, кто-то взобрался на самый краешек грота-брам-реи, кто-то и вовсе уместился на побитом кормовом фонаре. Шварзяки вопили как стадо диких коз, матерились, угрожали, хохотали, вертели саблями так, что чудом не посносили головы друг другу, швырялись в воду пустыми кувшинами и хвастливо болтали еще не слишком пустыми.
– Это все тоже ради пополнения припасов? – ехидно спросил Сардан выбравшегося на ют принца.
Тот долго молчал, раздраженный воплями и нескончаемым балаганом.
– Жизнь солдата всегда стоит у границы смерти, – сказал он и на пару секунд заткнулся снова, спешно додумывая конец фразы, – поэтому, чтобы сохранить силы и самообладание, порой нужно давать ему разгрузку, давать возможность выпустить скопившее напряжение.
– Убийством невинных людей? Мне всегда казалось, что задача армии защищать их.
– Вы ошибались, дорогой наш господин музыкант. Задача армии – защищать своих господ.
– В том числе и от их собственного народа.
– Народ – темный и необразованный, народ сам не знает, чего он хочет. Армия защищает его от того, чтобы народ не нанес увечья самому себе.
– Ну да, как хороший лекарь…
– Именно…
– Который отправляет в мертвецкую живого пациента. Кстати говоря, у меня есть подозрение, что это ваша каракка, из Рагишаты.
– Что?! – принц покраснел, прилип к фальшборту и долго-долго вглядывался во все увеличивающийся, обретающий черты и детали силуэт корабля.
А над его свиными ушками кто-то без устали махал саблей.
– Как обидно, – выдавил из себя принц. – Нам лучше спуститься в каюты.
Принц поспешил скрыться. Сардан, не желавший принимать участия в расправе и не имевший силы ее остановить, поплелся следом. И вовремя. Стоило кораблям сойтись на расстояние для атаки – с каракки поднялась туча стрел. Луки похватали матросы, боцман, помощники капитана, сам капитан и даже кок.
Несколько шварзяков, жалобно скуля, повалилось на палубу с пробитыми руками и ногами, кому-то стрела метко вонзилась в лоб, хлопнув с таким звуком, будто ударилась в бочку. Один шварзяк, спасаясь от выстрелов, полетел с вант в воду. Другие заметались в невообразимой панике, давя друг друга, сбивая с ног, выпихивая за борт, царапая саблями. У них не осталось ни одной стрелы – все расстреляли в бою с огненным чудищем. Половина орды ринулась было к трюмам, но сразу несколько человек, полезших одновременно, образовали затор, на который накинулись остальные, давя первых и визжа от ужаса. Более хладнокровные, но не менее перепуганные, набросились на собственных матросов с приказом уводить судно прочь. Даже вновь отвязали капитана, и спустя минут десять корабли снова разошлись, храбро грозя друг другу кулаками.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
