3. Неореакционное несчастное сознание
Универсализм остается западным интеллектуальным продуктом, вне зависимости от того, к какой христианской секте мы его относим. В реальности же универсализма не существовало (по крайней мере, пока), а была лишь универсализация (или синхронизация) – процесс модернизации, ставший возможным благодаря глобализации и колонизации. Это создает проблемы как для правых, так и для левых, делая сведение политики к традиционной дихотомии чрезвычайно сложным. Рефлексивная модернизация, описанная видными социологами XX века как переход от периода раннего модерна, связанного с появлением национальных государств, ко второму модерну, характеризуемому рефлексивностью, с самого начала представляется сомнительной. Рефлексивность, основанная на «укрепленном осознании невозможности полного господства», вместо того чтобы быть постоянным согласованием различий, скорее, оказывается лишь средством универсализаЦии с помощью невоенных методов. Это не препятствует возвращению ни национальных государств, ни монархий, которые, впрочем, на самом деле никуда не исчезали – достаточно взглянуть на Саудовское королевство, чья поддержка захватчиков пассажирских самолетов 11 сентября широко известна.
Процесс универсализации проходит в соответствии с различиями в уровне власти: технологически более сильные державы экспортируют знания и ценности более слабым, разрушая тем самым их внутреннюю идентичность. Французский палеонтолог Андре Леруа-Гуран прекрасно иллюстрирует этот процесс в своей книге 1945 года «Среда и технологии» («Milieu et Techniques»). Он определяет «техническую среду» как мембрану, разделяющую внутреннее и внешнее для различных этнических групп. Различия в технологическом развитии в значительной степени определяют границы культуры и различия в уровне власти. Конечно, сегодня это вопрос уже не о древних этнических группах, а об этнонационализме и национальных государствах, определяющих границы культур. Ввиду процесса модернизации описанная Леруа-Гураном динамика должна быть серьезно переосмыслена, поскольку такая среда теперь практически невозможна: все незападные страны были вынуждены адаптироваться к постоянному технологическому развитию и инновациям. Взять, к примеру, Китай: поражение в двух опиумных войнах привело к стремительной модернизации, в ходе которой такая техническая мембрана стала по сути нежизнеспособной из-за фундаментальных различий в технологическом мышлении и развитии (наиболее значимой ныне существующей мембраной, пожалуй, можно назвать Великий Китайский файрвол, но его создание стало возможным только благодаря Кремниевой долине).
Процесс универсализации в значительной степени был односторонним, он сводил незападную мысль к некой забавной безделушке. Даже для Лейбница, который в XVIII веке серьезно относился к философии Китая, китайская письменность служила лишь вдохновением для создания characteristica universalis. Другими словами, китайская мысль рассматривалась лишь как пропуск к универсальному. Темпы модернизации, последовавшей за опиумными войнами, возросли во время Культурной революции, поскольку традиция – например конфуцианство – наивно воспринималась как возврат к феодализму, а это противоречило марксистскому представлению о прогрессе истории. Экономические реформы, начавшиеся в 1980-х годах под руководством величайшего акселерациониста Дэн Сяопина, еще больше ускорили этот процесс модернизации. Сегодня военно-промышленные технологии Глобального Юга догоняют Запад, обращая вспять одностороннюю универсализацию западной современности, протекающую с начала XX века. Гегелевское сознание должно признать, что «вершина и конечный пункт мирового процесса» находятся далеко за пределами «собственного берлинского существования» Гегеля. Последняя сцена этого радостного гегелевского сознания: американские и европейские экспаты занимаются йогой в Индии, взбираются на Великую Китайскую стену, наслаждаются экзотическими красотами природы за пределами своих стран. Сегодня, когда Шанхай уже не дешевле Нью-Йорка, а Трамп обвиняет Китай в краже рабочих мест и разрушении экономики США, эта история подошла к концу.
История глобализации продолжается, но счастливое сознание проигрывает материальным условиям. И не только в США. Прошлым летом в Барселоне меня поразило, как много испанских ресторанов и магазинов управляются китайцами. Мой друг-антрополог, изучающий пригороды Барселоны, рассказал мне, что там ситуация еще более удивительна: китайские семьи владеют и управляют большинством местных баров. Он отметил, что значительные изменения грядут в ближайшие десятилетия, благодаря демографическим сдвигам, не говоря уже о проблеме беженцев с Ближнего Востока и из Северной Африки. Мы должны помнить, что предел глобализации определяется не ложью Просвещения, как утверждают неореакционеры. Скорее, это всего лишь Zeitgeist, в котором пересекаются колонизация, индустриализация и рождение современной экономики. Новая конфигурация глобализации теперь раскрывает свое Другое – то, что было в ней с самого начала, но до сих пор оставалось неосмысленным.
Неореакционное движение и «альтернативные правые» – это, по сути своей, выражение тревоги о том, что Запад уже не способен преодолеть текущую фазу глобализации и сохранить привилегии, которыми пользовался последние несколько столетий. Ник Ланд признал это еще двадцать лет назад в своем тексте, озаглавленном «Мелтдаун»:
Китайско-тихоокеанский подъем и автоматизированная глобальная экономическая интеграция разрушают неоколониальную мировую систему <…>, вызывая панические неомеркантилистские реакции в Европе и Америке, приводя к деградации социального государства, появлению анклавов внутренней отсталости, напоминающих раковые опухоли, политическому коллапсу и выбросу культурных токсинов, ускоряющих процесс дезинтеграции в этом порочном круге.
Неореакционная критика обнажает границы Просвещения и его проекта, но, удивительным образом, она, возможно, лишь показывает, что Просвещение на самом деле никогда не было реализовано, вернее, что его история состоит из компромиссов и искажений. Чтобы прояснить возникновение неофашистской политики в глобальном масштабе, необходимо признать по крайней мере следующее: так же, как любовь Гитлера к высшей расе никак не помешала его союзу с Японской империей (а вот командующий британскими войсками в Сингапуре оставил северный берег острова без защиты, полагая, что японцы своими узкими глазами видят недостаточно хорошо, чтобы атаковать с материка через пролив), точно так же и современный ультранационализм является действительно международным феноменом. Неофашистское движение простирается далеко за пределы Европы и Америки, предлагая различные ориентации «глобального» и «локального». Взять, к примеру, русского политического теоретика и самопровозглашенного хайдеггерианца Александра Дугина и его «четвертую политическую теорию». Как и Ланд, Дугин – не тот, кого можно легко дискредитировать или осудить. Тем не менее его следует воспринимать как истинного реакционера. Его четвертая политическая теория претендует на то, чтобы выйти за пределы трех потерпевших крах политических теорий: либерализма, коммунизма и фашизма. Если субъектами этих трех теорий были, соответственно, индивид, класс и национальное государство или раса, то субъектом четвертой политической теории становится хайдеггеровский Dasein. Дазайн сопротивляется постмодернистскому лишению корней, той полуночи, «где ничто (нигилизм) начинает проступать из всех щелей». Четвертая политическая теория – поистине реакционная, она восходит к консервативной революции и фашистским движениям (Артур Мёллер ван ден Брук в Германии, Юлиус Эвола в Италии), традиционализму (Рене Генон) и новым правым (Ален де Бенуа). Для Дугина глобальное – это современный мир, а локальное – русская традиция.
В азиатских городах вроде Гонконга в последние годы появилось аналогичное движение. Его инициировал фольклорист Чинь Ван, в 1990-х защитивший диссертацию по этнологии в Гёттингене. Его теория Гонконга как города-государства основана на странном неорасизме, направленном против китайцев с материка. Здесь «глобальное» подменяется Китаем, а «локальное» – сочетанием колониальной истории и китайской культуры, уходящей корнями в эпоху династии Сун. Лично я не являюсь традиционалистом, хотя и ценю традицию и причиной провала всех коммунистических революций всё же считаю неспособность уважать традицию или черпать из нее силу, вместо того чтобы противопоставлять материю духу. Это противопоставление ведет к нигилизму, который толкает модернизацию к крайностям. Сегодня вопрос состоит не в том, отказываться от традиции или же защищать ее, а в том, как десубстанциализировать традицию и переосмыслить современный мир с точки зрения этой десубстанциализированной традиции, в рамках эпистемы и эпистемологии, как я пытался предложить в своей недавней книге. Я подчеркиваю одновременно и эпистему, и эпистемологию, поскольку эпистемологический сдвиг всё еще остается траекторией европейской мысли и способствует диверсификации и совершенствованию гомогенизирующей технической системы. Вместе с тем вопрос эпистемы простирается дальше, поскольку затрагивает также вопрос форм жизни. Это значит, что необходимо трансформировать саму традицию, дабы переосмыслить технологическую модернизацию и воссоздать новую эпистему. Именно к этим тонким мерам мы должны прибегнуть, и прибегнуть аккуратно, чтобы в который раз не заниматься сведением дискурса к однозначным противопоставлениям и взаимоисключающим категориям правого и левого.
Критики часто отмечали, что глобализация – это лишь другое название глобального капитализма. Несмотря на различия между капиталистической и альтернативной глобализациями, молчание, хранимое антиглобалистским движением с конца тысячелетия, привело ряд авторов к выводу, что осознание некоторой стерильности должно побудить революционеров порвать с ограничительной политикой левых, которая удерживает «Гулливера революции привязанным к земле». К радикальной политике призывают как революционеры, так и неореакционеры, но радикализм их совершенно разнонаправлен.