Глава пятая
– Во-от! – наконец выдыхаю я, завершая свой рассказ о несовершенстве женщин, о недостатке мотивации, о пережитках царской власти, о бесконечной цели, в которой самое важное – путь, – и замечаю, что Лазарь уснул.
Уснул!
Поначалу мне хочется ударить его в плечо и разбудить – ну как посмел-то? – но я сдерживаюсь и внимательно гляжу на друга. Его одежды похожи на троекратно намотанное погребальное покрывало, и то, как он лежит, полусидя в покосившемся от старости стальном кресле, – момент, достойный рассказа внукам. Рисовать я, конечно, не умею, но всё же беру обрывки его драгоценных бумажных эскизов и поверх некоторых расчётов царапаю криво: «Ты проспал конец света; встретимся в следующей жизни. – Ира».
Кошка ластится к моей не-ноге и активно трётся о выступы, которые имитируют изгиб стопы. Я считаю подмену уродливой, но Музе, однако, эта громоздкая конструкция очень приятна – она урчит. Сегодня она снова царапалась и загребала лапами по полу в мою сторону (Лазарь сказал, это проявление настороженной симпатии, – я ему не верю), но теперь разрешает даже погладить ей бока.
– Хорошо тебе, кошка, ты никуда не ходишь и ни с кем не общаешься. И даже с царевнами незнакома. И хорошо, хорошо, что так…
Я поднимаю её, она мяукает и укладывается в складках моего хитона на груди, и теперь я похож на кормящую мать. Стоит мне расположиться с комфортом, умиляясь жёлтым глазам и полосатому хвосту, как Муза впивается острыми когтями мне в плечо. Я взвизгиваю и вскакиваю на ноги, забыв о неудобстве подмены, а кошка спрыгивает на пол и убегает. Клянусь богами, при этом она по-кошачьи хихикает.
– Что случилось? – Лазарь подскакивает и ударяется локтем о спинку кресла. Я не успеваю посочувствовать, как он сразу продолжает: – Нельзя и на пару ударов сердца отлучиться…
– Ну и куда ты уходил, в мир иной? – шиплю я, вытирая кровь с плеча грязной рукой. Лишь бы хитон не перепачкать. Измазанный в крови, он сразу пойдёт на выброс, а учительское жалование не то чтобы… – Меня настигло женское проклятие.
– Оно тебя и не покидало.
Он, отойдя от удара, звонко смеётся, запрокинув голову. И, конечно, прикладывается затылком о спинку кресла с ещё более оглушительным звуком. И теперь уж я хохочу над ним от души, складываясь пополам так, насколько позволяет подкошенная нога. Мог бы – упал бы перед ним на колени и бился бы лбом о приятный шершавый пол.
– Заза, хоть ты калекой не становись, куда Союз без твоих рук… – я пытаюсь отдышаться и выпрямляюсь, чувствуя, как от смеха сводит мышцы живота. Тут же ловлю его взгляд – и он очень серьёзный. Серые скалы, обломки, гребешки мутной волны в бурю – вот его глаза.
– Не говори про себя так.
Он встаёт, отряхивается и идёт за коробкой с тканями для повязки мне на «рану». Делает всё быстро, не успеваю я возразить, как Лазарь усаживает меня обратно в кресло и приказывает молчать. Льёт на царапины горючую жидкость резким движением, и я прикусываю губу, чтобы не жаловаться.
– Ты устал? – спрашиваю его, не зная, чем ещё себя занять.
– Молчи.
– Значит, точно устал, – невинно улыбаюсь. Никто не способен устоять перед моей улыбкой. Он льёт ещё, щедро, и явно переусердствует, совершенно не думая о «светлом завтра», ради которого мы едим одну и ту же бобовую кашу три раза от восхода до исхода. – Ты ночами опять работаешь?
– Ты опять берёшь на себя больше, чем вытянешь? – Он обвиняет.
– Ты опять целыми днями под солнцем, зная, что твоя кожа не выдержит этого? – Я защищаюсь.
– Ты опять подвергаешь учеников опасностям, которых можно избежать? – Он наседает.
– Ты опять стёр руки в кровь о свои мозаики? – Я пререкаюсь.
– Ты опять стёр руки в кровь о свои спортивные снаряды? – Он злится, и я решаю отступить. Мне боязно потерять нашу дружбу, так нежданно возродившуюся перед Играми, то ли оттого, что мы оба волнуемся, то ли потому, что дружить ему больше не с кем. Я следую наставлениям Найи и стараюсь научиться быть хорошим учителем у очевидного лучшего.
Лазарь побеждает в этой битве взаимных претензий, а я признаю своё поражение, опуская голову. Спутанные волосы закрывают меня от Лазаря короткой завесой.
– Игры и меня вынуждают работать на износ. Чего же ты не советовал мне отдохнуть, когда всё решалось и когда Атхенайя заражала нас мыслью, что такое подношение, как большое соревнование, будет оценено Богами? – Лазарь звучит на удивление спокойно, хотя слова подбирает колкие. Я на эту колкость реагирую тихо и безынициативно:
– Лично я был в унынии, и ты это знаешь.
Я давно в унынии, примерно с прошлых Игр, потому что они были для меня последними, а восстановиться атлету после такой потери, какая случилась со мной, попросту невозможно. Спорт требует полноценных и красивых людей, потому что люди хотят любоваться, а не жалеть или испытывать раздражение.
– Каждый из нас справляется с унынием по-своему, – убеждённо говорит Лазарь, и я понимаю, что мы сами обещались служить искусствам, но наша жизнь катится под откос не только из-за Института. Но вслух мы о таком не говорим.
Колхидцы избегают обсуждения тех или иных проблем и держат недовольство при себе. Синды же (а я синд) в большинстве своём прямолинейны.
– Выговорился, надеюсь? – осведомляюсь я аккуратно, но чувствую себя так, словно в жару распаляю костёр, рискуя сжечь последнюю виноградную лозу. Понимаю, что хочу вина, но жизнь атлета такие слабости исключает.
– Да, – он сильно затягивает мне повязку на руке, и я задерживаю дыхание, стараясь отогнать воспоминание, как лекари делали то же самое с ногой, затягивая жгут, когда намеревались… Трясу головой, выгоняя из неё навязчивые картины прошлого.
Лазарь переживает, стоит ему увидеть любую царапину. Мои шрамы ему неприятны – должно быть, напоминают собственные, скрытые двумя слоями хитона. На Колхиде раны, стремясь их обеззаразить, прижигают железными прутьями – таким образом, мужчиной ты становишься уже в шесть оборотов. Или, может, я целиком ему противен – оттого он так хмурится.
Мы с Лазарем не были настоящими друзьями, когда учились плечом к плечу, и начали общаться уже учителями, когда мне пришлось заново искать своё предназначение в Институте. Найтись было тяжело, потому что факультет искусств со дня основания Института был перемешан, но одновременно разделён прочными ширмами. Атлеты – я и мои товарищи-задиры, скульпторы и художники – Лазарь и прочие тихони с задних скамей, полисостроители – Атхенайя и её могучие братья-дедаловцы, и музыканты – люди, которых мы и вовсе только слышали и почти не видели.
Лазарь первый поприветствовал меня, когда я пришёл в Институт после всей своей славы, и ни разу не спросил, что со мной случилось. Сам он преподаёт всё, что может, – от чертежей до гипсовой скульптуры с натуры – и много раз получал отличительные браслеты лучшего учителя по признанию учеников. Это заслуженно, хоть я сам и оказался почти необучаем под его наставнической рукой. Какого-никакого учителя он помог мне из себя вылепить.
Мне чужды художественные дисциплины, а ему – атлетические. Лазарь злится на моё усердие, а я – на его жертвенность. Моя повязка на плече немного пропитывается кровью, потому что у кошек когти нынче острее бритвенных лезвий, которые я тоже терпеть не могу. Почёсывая чуть колючую щёку, я говорю, как будто обнадёживая и себя, и его:
– Надо дождаться Игр…
– Дожить. Это наверняка будет концом света.
Я улыбаюсь, глядя за его спину, – там валяется оставленная мной дурашливая, никому не нужная записка.
– Пусть так. Один мы уже пережили.
Атхенайя равняется со мной в шаге, и в проходе становится тесно. Я не могу ускориться, да и смысл – она будет хищно преследовать меня до самой смерти. Подмена сильнее обычного натёрла мне кожу; может, я сегодня неверно установил её. Вижу, как прокладка между кожей и деревом пропиталась кровью. Бодрящий напиток не помог почувствовать себя лучше. И я нигде не могу найти Ксанфу.
– Не подходи ко мне, я бешеный, – на ходу предупреждаю бывшую жену и показываю на перевязанное плечо. – Меня заразило дикое животное.
Атхенайя ничуть не смущается и не проявляет волнения. Если Лазарь всеми силами пытается меня сберечь, она, возможно, была бы рада от меня избавиться.
– Как продвигаются тренировки?
– Плохо. Нужна новая царевна – эта сломалась.
Вот теперь её лицо меняется, мгновенно искажаясь гримасой гнева. Предвосхищая крик «Что ты натворил?!», я поднимаю руку в повязке. И смело ей вру:
– Она мне руку попыталась откусить.
– Ты меня доведёшь когда-нибудь… – Найя устало хлопает ладонью по собственной щеке. – Ксанфа говорила мне, что ты отличный учитель.
Я останавливаюсь в три шага. Первый – на то, чтобы сбавить скорость, второй – поймать равновесие, третий – прислониться к стене и снять напряжение с ноги.
– И я пришла с браслетом.
– Нет, без браслета.
– Да, без него – буквально, но с новостью о нём.
Моргаю, пытаясь сообразить, как мои нечеловеческие издевательства над слабой девушкой могли обернуться первым достижением и учительской наградой.
– Приму браслет после того, как Ксанфу выберет Солнце, они обнимутся, воссоединятся, воскреснут предки и мы все отправимся в небесные чертоги к Богам в гости.
Но признаю, браслет – хорошая попытка убедить меня лучше стараться, потому что я люблю награды и давно их не получал. Пересиливаю себя, фыркаю и иду дальше, к своей цели – найти ученицу и помучить её ещё немного. Пошла всего лишь вторая неделя наших тренировок, только дело сдвинулось с мёртвой точки – и сегодня она не явилась на стадион. Не уверен, что отличительный браслет – достаточная награда некогда лучшему атлету за перевоспитание капризной царевны, которая ладно телом! – но ещё и духом слаба. Я мог бы найти себе последовательницу получше. Мне вспоминается смелость Бати, когда она пошла на волну. Как бы мне хотелось увидеть её ещё хоть раз – подбодрить и извиниться, что позволил рискнуть своим местом в Институте.
– Не узнаю тебя, Ираид. Где же твоя хвалёная целеустремлённость? Где тот нос, которым прежде ты рыл мрамор ради победы?
– Я так или иначе стану лучшим учителем Союза, как становился величайшим атлетом. У меня получится или в эти Игры, или в следующие, – «если они будут», говорю про себя. – Я всегда добиваюсь чего хочу. Вот в моё время, кстати…
– Тебя учил отец, и ты попал в Институт учителем благодаря связям, ведь тебя не хотели брать, – Атхенайя напоминает мне неприятную правду. Она всегда на моей стороне, конечно, но только не сейчас. Ей ничего не стоит в очередной раз указать, что калек даже на работу не берут. А к потенциальным чемпионам подпустить… ну уж нет. Только если бывшая жена – деканша. – Легко выиграть первую Олимпиаду, когда ты мужчина и тебя на неё натаскивали с младенчества. Как научился ходить – так и пошёл к цели. Девочки, знаешь, заняты другим. Вышивают золотыми нитями и наблюдают за кухарками, чтобы знать, как подавать еду гостям правильно. Царевны – обычно девочки.
– Ага, – обиженно бурчу я, вспоминая свои славные четыре победы. Четыре! Подряд! Как же я был хорош…
– И семья у тебя богатая, чемпионская. Брат – глава полиса… отец был в числе тех, кто учреждал Институт. Помнишь?
– Угу.
– Это как наследство. Ты либо рождаешься богатым, либо пытаешься таковым стать.
– Ты к чему вообще ведёшь? – огрызаюсь я, не оборачиваясь, ибо если остановлюсь – вернуть такой темп на подмене будет непросто. Мне повезло, что Институт сложен из камня, – так я могу отталкиваться от каждой трещинки между плитами, создающими мне опору для твёрдого шага.
Она устало и громко вздыхает, но бодро идёт со мной шаг в шаг, ни во что и ни в кого не врезаясь. Для деканов сейчас тоже время непростое – одних только каменных композиций в день нужно согласовывать по десять штук. Не беря в расчёт основное дело всей жизни Найи – новый стадион имени Союза, который без её участия сам себя не достроит. Прежний, гордо именуемый «Горгиппия», совсем устарел – мал и истоптан студентами. Я с нетерпением жду открытия нового амфитеатра, мечтая обкатать его; но завершение всё откладывается и откладывается. То мраморная плита не сходится, то перегрев не даёт схватиться материалам. Всё не слава Солнцу и Союзу, как говорится.
– Первые гости Игр приезжают, и все сложные. Скифы вообще с ума посходили со своими жрицами Земли, – наконец жалуется она. Ну раз хотела поплакаться, могла бы сразу с этого и начинать, всё же не чужие люди. – Не знаю, как Горгиппия переживёт эти Игры.
– Ты первая опрокинула чашу вина за то, что грядущие Игры станут для Горгиппии лучшими в истории не только Союза, но и всех людей в целом.
Я поднял свою лишь к пятому тосту во славу Игр – противился правде до последнего. Смириться с тем, что праздник случится – но меня туда не позовут, – было тяжело. Так же тяжело, как теперь терпеть боль в бедре, Атхенайю и учительство.
– Да, они и станут, – она останавливает меня у арки, и мы загораживаем своими телами проход. Прямо перед нами открывается вид на новые здания, возводимые в левой части Института, – это и жилые корпуса, и атлетические трассы, и прямой ход к морю – для предстоящего соревнования. – Каждая республика предложит своё состязание в дополнение к привычной нам атлетике, в которой хороши все.
«Плохая идея, – не говорю этого вслух, чтобы не портить ей настроение, – какие нам аварские лошади, если мы в песок не научились прыгать?» Эта потребность в объединении Союза… якобы честность и равенство. И при этом – я почти остался за гранью ранее привычной жизни, и вернуться не поможет ни одно соревнование. Разве это честно?
Я печально гляжу на горизонт – знакомое мне буйное море вдалеке, чистое небо, тонущий в жаре привычный мир – не хочу, чтобы он менялся; не хочу, чтобы Бог спускался за своей дочерью, и не хочу, чтобы он выбирал её наследницей на моих глазах. Хочу колотого льда, потому что запыхался от ходьбы – зато потренировался. Постоянные упражнения моему телу не так важны, как раньше, но я всё равно в силу привычки каждый восход и исход нагружаю себя физически, чтобы не терять форму. Невозможно плакать от жалости к себе и напрягать мышцы живота одновременно.
Наконец замечаю Ксанфу в противоположном конце прохода и машу ей рукой. Я даже успел соскучиться по её безынициативному выражению лица и неуместно золотистым, словно отлитым в форме из драгоценного металла волосам.
– Ах, Найя, приятно было поболтать! Но груз ответственности давит, моя драгоценная пропажа объявилась. Пойду я, пока она не передумала отдавать свою жизнь во славу политических игр.
– Да что ты такое несёшь… – стонет она за моей спиной, пока я ловко, позабыв о боли в культе, иду к ученице.
Ученица! Так вышло, что моя – и ничья больше. Конечно, я переплавлю её тело в форму могучей опасной силы. И, коль её и втянули в подковерные игры, пусть обожгутся о раскалённую кожу.
Я глажу пальцами золотые нити – душу греет весточка из дома. Няня вышила мне платок: на нём ветви чемпионства держат клювами две редкие птицы, нежные их крылышки застыли в неживом полёте. Ощущаю свежесть даже через плоскую картинку: мои полынные масла смягчали ход тонкой иглы, а нитки вымачивались в разбавленном водой воске свечей, освещавших мои покои. Я утыкаюсь в эту ткань лицом и даю слабину. Словно хоть когда-нибудь я была сильной.
Плачу горше, припоминая, что эти птички, которых изобразила няня, – любимицы из золотых клеток, щебетавшие мне колыбельные в детстве. Все живые существа однажды вымрут от беспощадности погоды. Вопрошаю только – достаточно ли Олимпийские игры жертвенны? Но раз Боги дают нам драгоценные отсрочки от новых катастроф – значит, этого хватает?
Легенду, которую няни рассказывали мне, теперь в поучение пересказывают маленьким девочкам почти в каждом бедном и богатом доме Союза. История и не про меня как будто, чужая: и ни одна живая душа не может подтвердить, что она правдива. Может, моя мама, погибшая в солнечной послеродовой горячке, – лишь неприятная случайность, а моя невосприимчивость к прямым лучам светила – одна из неизведанных болезней предков, как та, при которой в нашем мире дети умирают в первый же день от сильных ожогов, даже ни разу не увидев солнца на небосклоне. А у меня всё наоборот, только и всего.
Всё гибнет вокруг меня. Даже кусочек сада соседки в каменном стакане на стойке – погиб. Никто не обвиняет меня вслух, но я слышу немое: от тебя исходит жар, как от отца твоего, и мы все тут иссохнем, никакая вода не спасёт…
Я лежу в ячейке со вчерашнего вечера, всеми оставленная. Глажу подарок и утираю им нос, это же всё-таки платок. Никакого письма от отца или доброго совета от его приближённых я не получила, хотя они зачем-то отправили сюда подарки. Доставить обвалянный в сладкой пудре сушёный виноград – дело небыстрое и нелёгкое. На весточку, похоже, сил не осталось. Не дали о себе знать и мои услужницы-подруги (ладно, может, они неграмотны – прощаю), и арфисты (и эти тоже, забыли…), и даже многочисленные сводные братья и сёстры – они малы и зачаты с чужими дорогими родоспособными жрицами в порыве страха, что я всё же могу подвести отца-царя. Как будто дома остались только те, кому я не нужна. Не могу вспомнить звон золотых колоколов, венчающих наш дворец, – он оповещает о выходе Солнца в зенит и празднует Его существование. «Без Солнца нет жизни», – говорим мы в Боспоре и молимся, молимся, молимся. Лженауку Его оборотов изучают здесь, в Институте, но мне несложно понять, что в движениях Бога есть один закон – на всё Его воля. Я всё ещё верю в моего небесного Отца, но больше не благодарю Восход и не провожаю Исход вечерними молитвами. Что же со мной стало?
Пора вставать. Я некрасиво шмыгаю носом, сморкаюсь в платок и бросаю его в корзину для грязной одежды. Я всё надеваю единожды и оставляю – не знаю, зачем соседки бегают и тратят драгоценную воду на замачивание пятен своей неосторожности.
Форма мне надоела, к тому же она испачкалась. Я обрезаю свой царский наряд острым лезвием, а после смело держу его в зубах, пока нагая хожу по ячейке в поисках подвязных лент для тренировок. У себя не нахожу – я же только начинающая атлетка! – и без спросу беру у одной из соседок, имя которой даже не помню. Раз не помню – значит, не имеет значения.
Отражающее серебро в нашей ячейке маленькое, висит прямо над умывальной чашей. В нём я вижу лишь своё лицо и плечи – не покрасуешься. Но втайне я рада, потому что к новому виду себя целиком не готова. Мне не нравится то, что мои бёдра открыты, а между ними – вмятины от тугой одежды и растёртые покраснения. Форма, выданная Институтом, совсем мне не идёт – она сшита на красивых девушек, а не на таких, как я. Похожих на себя я и вовсе здесь не встречала.
Боспор от меня всё дальше – и хоть я тоскую по белым лежанкам и развевающимся занавесям, скрипучие ширмы Синдики перестали меня будить. Сегодняшнее опоздание идёт мне на пользу: я смазываю раны на бёдрах, растёртых внутри, перевязываю их лентами, фиксирую липкими подвязками растянутые запястья и сбитые локти. И сверху, свободной туникой, набрасываю на себя обрезку роскошной лоснящейся ткани, которая сильно отличается от грубо сотканной формы. Живот я перетягиваю позолоченным корсетом, чтобы скрыть его, хотя прекрасно понимаю, что любимую Ираидом планку так не выдержу. Но я не собираюсь больше даже пытаться.
Я быстро учусь – не знала этого о себе, пока не оказалась в Горгиппии, потому что ничему особо не училась. Заплетаю себе волосы – кривовато, с торчащими прядями, но заплетаю! – хотя недавно ждала несуществующих услужниц для помощи. Украшаю и тело, и лицо, и волосы – всем, что нахожу, – хочу глянуть в маленькое отражение серебра и улыбнуться себе, увериться, что теперь я выгляжу как типичная студентка. Умываюсь водой, втираю в щёки средство от покраснений и умасливаю шею ароматным экстрактом. Меня обычно представляют в выгодном положении – как часть богатств царства Боспор, – но в Союзе я некрасива из-за своего размера и наверняка вызываю насмешки. Я стараюсь украсить себя так, как делают это красавицы Синдики.
Пудрюсь, чихаю и повторяю – интенсивнее, чтобы белые щёки стали кипенными. Виноградным стержнем обвожу губы, теперь они насыщенные, яркие и пахнут вкусно. Разбить Ираиду сердце? Нет, слишком мелкая цель – нужно поразить всех.
Угольным карандашом я царапаю вдоль линии своих белёсых ресниц, закрываю глаза, тру их пальцами, и получается серая дымка, выгодно оттеняющая голубые глаза. Как тлеющие угли. Так и должна выглядеть дочь Солнца. Истинная его дочь.
– Я хочу назначить церемонию преждевременно.
Говорю это своему Путеводному, когда он в пяти шагах от меня, вместо приветствия. Его тут же нагоняет взволнованная Атхенайя. Может, она тоже услышала мои слова, но я на неё даже не смотрю, благо она держится на расстоянии.
– Чего?
Ираид останавливается как вкопанный, хотя шёл ко мне резво, даже бежал, насколько мог, конечно, позволить себе бег. Лицо его искажается тупым непониманием. Я глубоко вздыхаю; что ж, я и не рассчитывала, что он будет очень сообразительным в первом нашем серьёзном разговоре.
– Я не хочу соревноваться за Отца. Проведите какую-нибудь церемонию – выбор избранника из всех атлетов. Празднично, красиво. Чтобы Солнце снизошёл ко мне и благословил на победу. Очевидно, тогда все мне будут поддаваться из страха его гнева. Так я и стану чемпионкой.
– К тебе? – удивлённо переспрашивает Ираид, прежний избранник того же Солнца. Наверняка все ему поддавались тоже, просто изначально приходилось показывать себя способным и натренированным, чтобы к этому избранию вообще допустили.
– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно! – Я резко поднимаю руку и складываю пальцы, показывая жестом, как ему следует захлопнуть свой рот. Мои отросшие ногти угрожающе клацают. – Я не помню твои первые Олимпийские игры, потому как была совсем маленькой, – вру, потому что тогда ещё даже не родилась, – но помню прочие, когда твоя победа была уже предрешена Богами. Тогда ты выходил на постамент, и все решали, что Солнце тебя выбрал. Но в чём смысл такого выбора без соперников?
В проходе тихо – все разошлись на занятия, – и Ираид этой тишины не нарушает. Может, он очарован контуром моих новых нарисованных губ, а может обдумывает сказанную мной справедливую правду. Найя, так и остающаяся позади, лишь изредка смотрит на меня – у неё тяжёлый взгляд, я его каждый раз чувствую.
– Солнце никогда не ошибается. Это же Солнце. Или ты нашла себе достойную соперницу?
– В Его глазах даже ты мне не ровня, учитель.
Я слышу, как Атхенайя ахает, должно быть, хочет вмешаться в наш разговор. И я бы ей позволила, но она так и не осмеливается, словно наши отношения с Ираидом – нечто сакральное и не допускающее участия третьих лиц.
– Вот это я тебя научил хорошему, – Ираид довольно улыбается, кивает несколько раз и складывает руки на груди. Мышцы под его хитоном бугрятся, и я кривлюсь в ответ на его хвастовство. Этот мужчина что угодно выставит как своё достижение? Я смотрю вопросительно в сторону Атхенайи. Она наконец приходит в себя и деликатно кашляет.
– Я неспроста здесь задержалась. – Она берёт нас обоих за плечи, меня за левое, а Ираида за правое, как уравнительница. – Пожалуй, нам стоит встретиться с главой полиса Парфелиусом, сыном Перикла. Он прибыл в Институт, чтобы наблюдать за приготовлениями к Играм.
Ираид раньше казался мне простым атлетом, который добился всего сам. И он стыдил меня за то, что я царевна. Но теперь мне открылась правда – он тоже корнями произрастает из влиятельной семьи. Теперь я убеждаюсь, что его избранность была заслужена вовсе не трудом и потом.
– Ты брат главы столицы? Что ж тебе не организуют чемпионство?
– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно, – передразнивает меня Ираид с наигранным весельем, но я вижу, как его настроение моментально портится. – Считаешь меня хвастливым гадом? Ну, скоро познакомишься с моим братом.
– Я с ним встречалась. Что ж, теперь придётся вынести вас двоих одновременно.
Я героически выпячиваю грудь на мужской манер и решительно киваю, но не учителю – Атхенайе. Похоже, она одна здесь карабкалась на вершину своими силами – остальные же вошли через главный вход по приглашению.
– Тогда заявите ему о визите царевны Александрийской, Атхенайя дочь…
– Мирты и Евноса, – она гордо называет имена и матери, и отца. Насколько мне известно, в Колхиде очень крепки семейные связи.
Наконец-то мы полноценно знакомы, но легче от знания её родословной мне не становится. Повисает молчание, я шуршу одеждами, по удачному стечению обстоятельств (или моему своеволию) совсем не похожими на ученические. Зато они годятся для серьёзной встречи.
– Кстати, при чём тут Александрия вообще? – задумчиво спрашивает Периклов сын, мешая нам с Атхенайей потчевать друг друга уважительными взглядами.
– Ираид! – восклицаем мы обе.
– Что? Странное имя. Столица же Херсонес…
И пока мы с Атхенайей идём в нужном направлении, он продолжает приглушённо рассуждать, плетясь следом, грохоча искусственной ногой о камни:
– И ладно бы твоего отца звали Александрий. Нет же, царя Боспора зовут как кислое вино. Не могли тебе придумать имя попроще?.. И вообще, ты же в гостях – как здесь принято, так и веди себя… Нет, надо командовать и что-то там выдумывать… Я только с учебным планом определился!..
Через пару пройденных пролётов Атхенайя обгоняет меня и перекрывает широкими плечами последнюю перед выходом на улицу арку Института – всего на мгновение, но его я запомню надолго. Она выше меня, и это ощущается острее, когда мы стоим так близко. Предостерегающе нависнув надо мной, деканша произносит:
– На кону не одно лишь твоё величие, а целостность Союза. Игры существуют уже долгое время – с тех пор как наши предки нашли упоминания о них и увековечили в истории, призвав проводить их раз в пять оборотов. Вообще-то Олимпийские игры идут в ногу с развитием содружества, поэтому теперь, когда Ираид больше не может принять на себя роль привычного нам символа…
– Вы меня уже заставили быть живым символом победы, возложив ответственность, хотя я никогда не тренировалась. Моя жизнь стёрта и обесценена. У меня нет достижений. Я слаба и буду посмешищем на честных состязаниях. Позвольте Солнцу решить мою судьбу – верю, что Он не может ошибиться, как не ошибся и с прочими чемпионами. Неважно, как Он решит спустить нам огонь в этот раз. Но мои ладони, моя грудь, вся я – готова принять его. Только Солнце приведёт меня к победе.
– Есть и другие Боги, – зачем-то напоминает мне Атхенайя.
Солнце выбирает Ираида каждый раз. И каждый раз Ираид побеждает; значит, одержу победу и я. Пусть столицу Синдики охватит хворь, пусть случится очередная вспышка – но любой ценой эту победу одержу я. Либо же сама погибну на том самом стадионе от стыда.
– У меня только один бог. Он меня уже выбрал своей дочерью.
Атхенайя поджимает губы, обезоруженная моим горячечным ответом. Делает шаг назад, словно не хочет, чтобы её тень заслоняла меня.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
