Четыре
– Вы обязаны понять, – говорила Кэт.
– Лиззи никуда не поедет. Все в порядке, я справляюсь.
– Тогда почему вы позвонили мне?
Макс Джеймсон стоял в дальнем конце длинной комнаты и смотрел на фотографию своей жены от пола до потолка. Сама Лиззи свернулась на диване под одеялом и спала после того, как Кэт дала ей седативные.
– Я понимаю, как это тяжело, Макс, поверьте мне. Вам кажется, что вы сдались.
– Нет, не кажется. Я не сдался.
– Ладно, вам кажется, что, если вы отпустите ее в хоспис, значит, вы сдались. Но все плохо, а будет еще хуже.
– Вы мне уже говорили.
– И если есть место, где ей будет житься полегче…
– Она любит это место. Она счастлива здесь, она никогда не была так счастлива.
– Вам действительно кажется, что это до сих пор так? Вы что, не понимаете, как ей здесь страшно? Огромное пространство, эти лестницы, высота, с которой она смотрит из окон спальни… Скользкие полы, блестящий хром на кухне, в ванной. Все яркое и сияющее теперь воспринимается ею болезненно, ей от этого физически больно.
– И они будут держать ее в темноте, да? В этом хосписе? Это как в тюрьме.
Кэт промолчала. Она сидела здесь с Максом Джеймсоном уже сорок минут. Когда она только приехала, он долго рыдал у нее на плече. Лиззи снова было плохо, и она сидела посреди комнаты на полу – там, где и упала – подогнув под себя одну ногу. Удивительно, но у нее был простой шок, никаких серьезных травм.
– И сколько пройдет времени, прежде чем она упадет с этих ступенек головой вниз? Вы хотите, чтобы ее жизнь вот так закончилась?
– Знаете… – Макс повернулся к Кэт и улыбнулся. Он был высоким мужчиной, и когда-то даже весьма привлекательным, но теперь он выглядел одичавшим и осунувшимся из-за постоянных нервов и страха. Его щеки ввалились, а бритая голова начала отливать синевой. – … Я вообще не хочу, чтобы ее жизнь заканчивалась.
– Конечно, нет.
Он медленно пошел к Кэт, но потом резко крутанулся на месте и вернулся к стене с фотографией.
– Вы думаете, что у нее крыша поехала, да?
– Я бы никогда, ни при каких обстоятельствах не стала бы использовать это выражение по отношению к кому-либо.
– Ладно, а что бы вы тогда о ней сказали? – Он начал злиться.
– На текущем этапе болезнь уже поразила ее мозг, и она находится в полном замешательстве, хотя иногда возможны и моменты просветления. Также большую часть времени она очень напугана, страх – это один из симптомов болезни Крейтцфельдта – Якоба на этой стадии. Я хочу, чтобы Лиззи находилась там, где будет в полной безопасности, где поводов для страха будет минимум. Также ей нужен обыкновенный уход. Ее физиологические функции больше ей не подконтрольны. Атаксия будет усугубляться, так что скоро она начнет падать постоянно, ее моторные…
Макс Джеймсон закричал. Это был жуткий вой, полный боли и ярости. Он сжал свою голову ладонями.
Лиззи проснулась и начала плакать, как ребенок, пытаясь сесть. Он продолжал реветь, словно животное.
– Макс, прекратите, – тихо сказала Кэт. Она подошла к Лиззи, взяла ее за руку и снова потихоньку уложила под одеяло. Глаза молодой женщины расширились от страха, а еще от полного недоумения, которые может испытывать только человек, совершенно не понимающий, что происходит, что за люди его окружают и кто он сам. Для которого весь мир – это просто жуткая, пугающая неразбериха.
В комнате стало тихо. Кто-то прошел под окнами, насвистывая.
– Позвольте мне сделать звонок, – сказала Кэт.
После долгой паузы Макс утвердительно кивнул.
Прошло меньше трех месяцев с того дня, как Лиззи Джеймсон появилась у них в приемной. Она ходила слишком осторожно, как будто боялась потерять равновесие, и ее речь казалась чуть замедленной. Кэт помнила, что только однажды встречалась с ней раньше – по поводу контрацепции – и тогда она поразила ее своей сияющей красотой и своим смехом; она едва узнала ее в несчастной молодой женщине, вошедшей к ней в кабинет.
Было несложно определить, что она страдает от тяжелой депрессии, но ни Кэт, ни сама Лиззи не могли понять ее причину. Лиззи говорила, что она очень счастлива и с ее браком тоже никаких проблем нет, как и со всем остальным. С работой тоже все вроде бы было хорошо – она была графическим дизайнером, она обожала свою квартиру на Старой фабрике лент, обожала Лаффертон, не переживала никаких потрясений или тяжелых заболеваний.
– Каждое утро, когда я просыпаюсь, вокруг все становится как будто темнее и темнее. Я словно скатываюсь в глубокую яму.
Тогда она посмотрела на Кэт пустыми глазами, в которых не было слез.
Кэт выписала ей антидепрессанты и попросила приходить раз в неделю на протяжении ближайших шести недель, чтобы понаблюдать за прогрессом.
Прошло больше месяца, и ничего не изменилось. Таблеткам едва удалось коснуться первого слоя ее депрессии. Но во время четвертого посещения Лиззи показала ей жуткий синяк на руке и вывихнутый палец, на который она оперлась при падении. Она просто потеряла равновесие – так она это описала.
– Такое случалось раньше?
– Такое случается постоянно. Я подумала, что это может быть из-за таблеток.
– Хм. Возможно. Они могут вызывать легкую слабость, но она обычно проходит через несколько дней.
Кэт записалась на встречу с неврологом в Бевхэмской центральной. Тем же вечером она поговорила с Крисом.
– Опухоль мозга, – сразу же сказал он. – МРТ покажет более точно.
– Да. Может быть, очень глубоко.
– Паркинсон?
– Мне это приходило в голову.
– Или, может, эти две вещи не связаны… Можно рассматривать депрессию и потерю равновесия отдельно.
Потом они стали говорить о чем-то другом, но уже на следующее утро Крис шел по коридору, решительно направляясь из своего кабинета в кабинет Кэт.
– Лиззи Джеймсон…
– Идеи?
– Что у нее с походкой?
– Нетвердая.
– Я сейчас читал про болезнь Крейтцфельдта – Якоба.
Кэт уставилась на него.
– Очень редкая, – сказала она наконец.
– Да. Никогда не сталкивался.
– Я тоже.
– Но все совпадает.
После того, как ушел ее последний пациент, Кэт сразу же связалась с неврологом Бевхэмской центральной.
Когда Макс Джеймсон встретил Лиззи, он уже пять лет как был вдовцом. Его первая жена умерла от рака груди. Детей не было.
– Я сходил с ума, – говорил он Кэт. – Я просто потерял рассудок. Я хотел умереть. Да я и был мертв, я был ходячим мертвецом. Я просто проживал день за днем, не совсем понимая, зачем вообще даю себе этот труд.
Друзья постоянно приглашали его куда-то, но он нигде не появлялся.
– Я и не собирался идти на ту вечеринку, но кто-то решительно вознамерился вытащить меня – им пришлось буквально физически выволакивать меня из дома. Когда я вошел в ту комнату, я сразу начал искать пути к отступлению и придумывать повод просто развернуться и убежать оттуда. Но потом я увидел Лиззи, стоявшую у камина… вернее, я увидел двух Лиззи, потому что она стояла напротив зеркала.
– Так что вы не развернулись и не убежали.
Он улыбнулся ей, и его лицо осветилось от внезапной радости, которую пробудило в нем это воспоминание. А потом он вспомнил о том, что Кэт пыталась ему сейчас сказать.
– То есть у Лиззи коровье бешенство?
– Это отвратительный термин. Я не стану его использовать. Болезнь Крейтцфельдта – Якоба.
– Ой, не прячьтесь за словами, господи боже мой.
Было невозможно определить, как долго болезнь дремала у нее внутри.
– И это из-за того, что она ела мясо?
– Зараженную говядину, да, но мы понятия не имеем, когда именно. Скорее всего, много лет назад.
– Что теперь будет? – Макс поднялся и уперся руками в ее стол. – Простыми словами. Что Теперь Будет? Как и Когда? Мне нужно это знать.
– Да, – сказала Кэт, – нужно.
И рассказала ему.
Болезнь протекала очень быстро и очень страшно. Помимо депрессии и атаксии, появились и другие ментальные отклонения, с которыми Максу было гораздо тяжелее справляться – резкие перемены настроения, растущая агрессия, паранойя и подозрительность, панические атаки и долгие часы с трудом сдерживаемого страха. Лиззи постоянно падала, у нее появилось недержание мочи, ее периодически тошнило. Макс оставался с ней, ухаживал и следил за ней двадцать четыре часа в сутки. Ее мать дважды приезжала из Сомерсета, но не могла оставаться в лофте надолго из-за недавней операции на бедре. Мать Макса прилетела из Канады, оценила ситуацию и сразу же улетела обратно домой. Макс был сам по себе.
– Все в порядке, – говорил Макс. – Мне никто не нужен. Все в порядке.
Кэт вышла из квартиры, спустилась по непривычного вида кирпичным пролетам, которые все еще напоминали фабричную лестницу, и зашагала вниз по улице, где у нее наконец-то начал ловить телефон. Она решила позволить Максу побыть с Лиззи в тишине.
В хосписе Лаффертона под названием Имоджен Хауз была свободная койка, и Кэт обо всем договорилась. Улица была пуста. В самом конце она загадочно темнела, что намекало на присутствие поблизости воды, хотя канала отсюда видно не было.
Совсем близко прозвонили колокола собора.
– Господи, иногда ты очень усложняешь задачу, – сказала Кэт вслух. Но потом с жаром вознесла молитву – за мужчину в квартире наверху и за женщину, которую скоро увезут оттуда умирать.