7. Кожа
ТЕНЬ
Я выхожу раньше обычного, как и планировала. Заскочив по дороге в аптеку и в булочную, понимаю, что времени на эти дела ушло всего ничего. Могла бы поспать подольше… И всё же пытаюсь найти что-то хорошее. Например, вкус миндального круассана и горячего кофе радует меня не меньше прохладного утра и ярких лучей Инти. Скоро придёт осень, за ней и зима, там так не прогуляешься, станет слишком холодно, так что я наслаждаюсь тем, что есть, пусть это и завтрак на ходу.
Редкие сонные прохожие бредут по улицам, мимо проносятся мобили, спешащих на работу людей. Скоро их станет ещё больше, а на проспекте образуются пробки, но до того я успею скрыться в здании театра. Из-за стойки тут же выглядывает главная гардеробщица.
– Доброе утро, госпожа Трюггви. – Я салютую ей стаканчиком недопитого кофе, удерживая в другой руке небольшой коробок с тремя пончиками в глазури.
– Рановато для доброго утра, – без тени веселья цедит она. – Ваша сестра ещё не пришла.
– Да, знаю, дадите ключ от гримёрки?
– Только от неё? – уточняет с подозрением гардеробщица. – От ложи не возьмёте?
– Нет. Решила к вам прислушаться, – вру я. Будем считать это первым шагом, а вторым… – О! И это для вас!
Трюггви осматривает протянутую ей коробку пончиков с подозрением, будто ожидая, что из-под крышки выпрыгнет жирный таракан. Недовольный взгляд упирается в меня, однако дар исчезает за стойкой. Подозреваю, грозная гардеробщица не признает, что подношение пришлось ей по душе. Но она приняла его, и это уже добрый знак.
Я забираю ключ и иду к гримёрке в ещё более приподнятом настроении. Сердце Трюггви вряд ли растоплено, но точно смягчилось, ещё чуть-чуть и можно начинать наводящие вопросы о главной загадке – о Призраке.
Кулуары театра пахнут старым деревом и пудрой, а сейчас ещё и чистящими средствами. Только что вымытый пол блестит, отражая тусклые лампы, и я стараюсь обойти чистый участок. Уборщица следит за мной строгим взглядом, отвечая кивком на приветствие. Наконец препятствие пройдено, в качестве приза – глоток ещё тёплого кофе… Точнее того, что от него осталось.
Я захожу за угол, попадая в длинный коридор с одинаковыми дверьми. Они ведут в гримёрки, чуть дальше располагается уборная, а за поворотом рядом с ней прячется двухстворчатая дверь к служебной лестнице. Всё выглядит как обычно: бордовые стены с буазери из тёмного дерева по нижней части. Канделябры не горят, а отсутствие окон тут создаёт полумрак. Но сегодня атмосфера кажется немного удушливой, неуютной. Тревога пробирается под рёбра, выбивает воздух из лёгких и комом застревает в глотке.
Вдруг дверь туалета хлопает, выпуская массивную фигуру мужчины в чёрном. Незнакомец высокий, его смоляные волосы растрёпаны и слиплись от влаги, а широкие плечи подрагивают. Выглядит он так, будто ему нездоровится, а ещё… В нём всё кричит об опасности: сгорбленные плечи, напряжённый изгиб спины. Мужчина напоминает больного зверя, бешеного хищника, готового напасть и разодрать жертву в клочья…
Вот только я не жертва. И догадываюсь, кто передо мной.
Пальцы судорожно сжимают бумажный стаканчик, внутри которого плещется кофе, ударяясь о стенки. Другая рука ныряет в сумку, нащупывая прохладную поверхность защитного артефакта.
Время становится вязким. Мужчина в противоположном конце коридора медленно поворачивается ко мне. Мозг лихорадочно перебирает варианты, готовится к чему угодно: к маске, к шрамам, к идеальным или безобразным чертам. Но реальность оказывается менее предсказуема…
Сначала я не понимаю, что вижу. Лицо похоже на алое месиво, стекающее с подбородка, заливающее щёки, капающее на пол. Это кровь. Кровь, которой так много, что за ней не видно очертаний. Среди этого кошмара выделяются два пятна – глаза невозможного сине-фиолетового цвета. Они напоминают два самоцвета, вставленных в бурую глину.
И они смотрят не просто на меня. Они смотрят в меня. И это его глаза.
– Призрак, – шепчут мои губы.
Слово повисает, между нами, как финальная нота концерта, после которого зал взрывается аплодисментами. Оно разбивает тишину и ломает наваждение. Я срываюсь с места почти одновременно с Призраком. Стаканчик кофе выскальзывает из моей хватки, и остатки жидкости брызгают на паркет.
Расстояние совсем небольшое, но мне не хватает скорости. Призрак же мгновенно скрывается за поворотом, в который я вхожу с трудом, скользя и расставляя руки в стороны, чтобы удержаться на ногах. Заминка даёт приличную фору, и когда я могу продолжать погоню, Призрака уже и след простыл.
Ни на что не надеясь, заглядываю в проход распахнутой створки, за которой видна служебная лестница. Тишина. Впереди – чёрный выход. Понятия не имею, куда именно Призрак выскользнул, но отыскать его теперь невозможно.
– Блядство! – Ругательство, вырвавшееся из меня, эхом отскакивает от стен.
Адреналин бушует внутри, тело потряхивает, а мышцы напряжены до предела. Попытка поймать Призрака с самого начала была обречена на провал, но хотелось верить, что удача на моей стороне. Если бы удалось поймать его, обезвредить, показать всем, что театральный миф – вовсе не миф, а живой мужчина…
– Против которого ты, Юна, не выстоишь в прямом столкновении, – бурчу я, заталкивая артефакт на место.
Это правда. Всё, что у меня было этот самый артефакт с пятью зарядами. Хватило бы этого на Призрака? Может быть, ведь раненого зверя убить проще. А он дрожал и был в крови…
Ну конечно! Призрак должен был оставить след из алых капель!
Я опускаю голову. Сразу же обнаруживая под ногами крошечные красные пятнышки, вот только… Они медленно испаряются.
– Что за?.. – растерянно бормочу я, наклоняясь.
Прямо на моих глазах, кровь блекнет и исчезает вовсе. Если по этому следу и можно было его отследить, то уже слишком поздно… Но как это возможно? Если это магия, разве охранный артефакт театра не сработал бы?
– Сработал бы, если бы это была человеческая магия или Древняя, – вслух отвечаю я себе. – Если бы дух пробрался сюда, то тоже бы сработал… Но это ни хрена не дух и, видимо, не человек…
На последней фразе я прерываюсь, нервно сглатывая. Размышления завели меня далеко, но, готова спорить, что предположение верное. Если Призрак – Иной, то это открывало ему просторы в использовании магии. Их энергия не была изучена, посторонних они никогда не подпускали, а вся информация о них была разрозненной. Даже в кантонах, где Иных было достаточно, и они образовывали целые диаспоры, о них мало кто знал… Они всегда жили обособлено, организовывая свои районы.
С невесёлыми мыслями я бреду обратно и замечаю, как тает более крупное пятно крови у входа в уборную… Что Призрак делал в туалете? Нет, понятно, что там обычно делают, но ничего «обычного» в нём нет.
Решив проверить, я проскальзываю внутрь. В нос мне тут же ударяет яркий медный запах, смешанный с чем-то похожим на озон и сладковатым, почти гнилостным оттенком. Источник удаётся найти сразу – над одной из раковин, вмурованных в общую столешницу из искусственного камня, поднимается плотный пар. Он уплывает к потолку, цепляется за холодное стекло зеркала, застилая отражение мутной пеленой. В этой сырости запах крови расцветает с новой силой.
Я кошусь на кабинки, но все дверцы приоткрыты и внутри них никто не поджидает. Ноги уже сами несут меня вперёд, по скользкому кафельному полу. Я почти подкрадываюсь к раковине и заглядываю в неё. Но тут же морщусь и отпрыгиваю на полшага назад, будто мне влепили пощёчину. Сердце колотится где-то в горле. Однако я заставляю себя вернуться и осмотреть содержимое внимательнее.
В чаше раковины что-то вроде кровавой каши. Она густая, красная, местами уже темнеющая до бордового и почти чёрного по краям. На поверхности плавают пузырьки пара, лопаясь с тихим, чавкающим звуком. Но это не просто кровь. В ней что-то есть. Что-то белёсое, изорванное.
– Давай, Юна, ты справишься, – подбадриваю я саму себя.
Рука, предательски дрожа, тянется вперёд и брезгливо касается поверхности этой субстанции. На ощупь она горячая и противная. Пальцы натыкаются на что-то эластичное, но плотное. На что-то, что не должно быть здесь. Я зацепляю это и слегка приподнимаю.
Кожа.
Я никогда не видела содранную человеческую кожу, но это определённо она. На поверхности даже сохранились поры. Меня передёргивает от омерзения, хватка ослабевает, и лоскут падает обратно с тихим шлепком. На пальцах остаются липкие горячие красные нити, и меня тошнит ещё сильнее, да так, что я едва не блюю прямо в кровавую жижу. К счастью, рвотный позыв удаётся сдержать.
Быстро сместившись к соседней раковине, включаю воду и смываю гадость с рук. Из дозатора я добываю огромное количество жидкого мыла, пока его лавандовый запах не перекрывает тот металлический. Тем временем остатки кашицы расплавляются всё активнее, постепенно исчезая в сливе и оставляя на белой поверхности керамики желтоватые разводы.
– Пиздец, – резюмирую я, глядя на себя в зеркало. – И что за тварь способна скинуть кожу?
Проклятие, а ведь кто-то говорил о кусках кожи в уборной! И тогда даже я не придала этому значение, а стоило бы.
Дверь в туалет резко распахивается, внутрь заглядывает недовольная уборщица, виденная ранее. В руке она держит мой стаканчик из-под кофе и демонстративно выбрасывает его в мусорку у раковин. Я виновато улыбаюсь, понимая, что выглядит это как свинство: кинуть стаканчик на пол, так ещё наверняка капли кофе разлетелись по стене и полу.
– Извините… – Мою жалкую попытку попросить прощения игнорируют, зато замечают последствия кровавой жижи в виде пятен, и я спешу оправдаться: – Это не я! Так было, честно!
По взгляду уборщицы ясно, что она мне не верит и вообще считает теперь меня врагом номер один в театре…
Приходится ретироваться, чтобы не вызвать бо́льшего гнева, и скрыться в гримёрке Тины. Там я плюхаюсь на диван и тяжело вздыхаю, пытаясь осмыслить произошедшее. Сброшенная кожа… Что это может значить? На ум приходят рептилии, наги. Когда-то у них были змеиные хвосты вместо ног. Скинутая с них кожа в своё время даже продавалась. Но это была чешуйчатая материя, кожа их змеиной части, а не человеческой. И судя по всему, Призрак содрал себе… лицо. Так кто из Иных мог бы провернуть подобное?
Развить мысль не позволяет заглянувшая внутрь Грета. Она приветливо машет мне рукой и оглядывается, громко объявляя:
– Юна здесь. Я тогда отойду на часик?
– Хорошо, – слышится голос Тины, а затем показывается и она сама, – если будешь задерживаться, напиши мне или Юне, ладно?
– Конечно! – кивает Грета.
Тина заходит в гримёрку, прикрывая дверь за ассистенткой, и останавливается напротив меня, сложив руки поперёк груди и упрямо пялясь на меня.
– Что?
– Во-первых, привет, – начинает сестра, – а во-вторых, почему ты такая бледная?
– Всё в норме. Рада, что я стала тебе интересна.
– Не говори глупости, Юна, ты всегда мне интересна! Просто…
– Просто я гиперопекающая, контролирующая всё сучка, которая не даёт тебе жизни?
– Всё до слова на букву «с» – да. Ты же знаешь, я бы так никогда не сказала!
– Но смысл-то я передала, – ухмыляюсь я. – И не забирай у меня право называться сучкой.
Губы Тины подрагивают, но складываются в улыбку.
– Ладно… Мне надоела наша игра в молчанку. Ненавижу ругаться, тем более с тобой. Так что… Прости, что накричала на тебя и…
– Не сказала бы, что ты кричала, скорее…
– Юна, не перебивай. В общем! Я решила, что Грета возьмёт на себя все твои обязанности, плюс наймём ей помощницу и освободим тебя от обязанностей полностью. Не хочу, чтобы ты вечно была у меня на побегушках, у тебя огромный потенциал, не ограничивай его.
– Ладно.
– Понимаю, ты р…Стоп, что? – Тина удивлённо хлопает ресницами. – Даже не возразишь?
– Ну, к этому шло, и подобное было ожидаемо, так что нет, не возражу.
Сестра с подозрением оглядывает меня, но осторожно кивает. А я изо всех сил держусь, чтобы не начать умолять оставить всё как есть. «Я полезная, я нужная, пожалуйста!» – вопит какая-то частичка меня, но наружу вырваться не может. Потому что это принадлежит моей изломанной половине, и взваливать всё на Тину несправедливо. Да и она не выдержит. Она хрупкая, как хрусталь. А я сильная, как закалённая сталь.
Я железная.
Я всё выдержу.
Мои руки опускаются, ногти впиваются в ладони. Доводы сестры звучат логично, но меня не оставляет чувство, будто от меня избавляются. Даже Призрак не пугает так, как перспектива остаться в одиночестве. Стать ненужной.
Призрак! Точно!
Как ни странно, тело расслабляется. Сознание концентрируется на жутком сталкере, цепляется за него, как за спасательный круг, чтобы переключиться, вспомнить, кто мой настоящий враг.
– Юна… Ты не моя ассистентка, ты моя сестра, так что… Обещай, что, хоть и перестанешь работать со мной, всё равно будешь часто навещать, – Тина поджимает губы. Верный признак того, что она готова расплакаться.
Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. Конечно, ей тоже трудно. Мы привязаны друг к другу, но она знает, что нужно отпустить сестру, дать ей свободу развиваться, а я… Я тоже знаю, просто мне страшно отпускать её.
– Поверь, мои визиты успеют надоесть вам с Сэлом.
Тина усмехается, садясь рядом, и на какое-то время мы замираем в объятиях друг друга.
– Пора готовиться к репетиции! – Сестра отстраняется, чмокает меня в щёку и поднимается. – Грету я отпустила. Она брата провожает, он сегодня уедет, будет учиться в Центральном кантоне.
Я угукаю, копаясь в своей сумке. Из её недр извлекаю ещё нераспечатанную упаковку лекарства и протягиваю ту Тине:
– Вот, таблетки. По моим подсчётам у тебя должны были сегодня закончиться… – Мой голос медленно угасает, когда я вижу, как округляются глаза сестры и с каким ужасом она смотрит в ответ.
Её тело начинает подрагивать, по щекам текут слёзы. Я тут же вскакиваю, подвигая к ней стул и заставляя опуститься на него.
– Предки, я такая дура, Юна! – всхлипывает она. – Я так привыкла, что у тебя всё схвачено, что забыла о таблетках! А Грете мы не передали это и… Я идиотка!
Тина почти захлёбывается словами, она хватается за мои руки, сжимая запястья. Я опускаюсь на корточки перед ней и спокойным тоном произношу:
– Ты пропустила приём, понятно. Это не катастрофа.
– Катастрофа! Это значит, что… у меня будет приступ… А если он случится на сцене? Меня снимут с постановки, я всех подведу и…
– Стоп! Глубокий вдох, – приказываю я, – и выдо-о-ох. Молодец. Ещё раз, сама. Послушай, такое уже бывало. Помнишь, когда ты ездила к своей маме? Ты тоже пропустила несколько дней, и приступа не было.
– Да, но стресс… Он повышает риски, и сцена, софиты… Я не выдержу без таблеток.
– Но до этого выдерживала. И сегодня выдержишь. Сейчас ты примешь лекарство и будет легче, вечером ещё раз и завтра тоже.
– Д-да… Н-но вдруг…
– Никаких вдруг! – строго отрезаю я. – Напоминаю, что твоя сестра – гиперопекающая контролирующая всё сучка, и с тобой не произойдёт ничего непоправимого, пока она рядом. А я рядом Тина. Ты будешь видеть меня со сцены. Но если почувствуешь, что не справишься, мы поедем домой, и ты отдохнёшь.
Тина мотает головой:
– Сегодня важная часть, не хочу пропускать… Ты будешь со мной?
– В первом ряду.
– Даже в туалет не пойдёшь? – чуть ободрившись спрашивает сестра.
– Пожалуй, на сегодня с меня хватит театральных туалетов.
***
Как и обещала, я сижу в первом ряду. Через несколько мест от меня – постановщица, дымящая сигаретой и периодически вставляющая замечания. В начале репетиции Тина кажется зажатой, она беспокоится, то и дело ищет меня взглядом. Я никуда не ухожу и почти не шевелюсь, пристально следя за ней. Вслушиваясь в её голос, ловлю себя на том, что начинаю невольно расслабляться, а нужно собраться, но это работает как условный рефлекс на убаюкивающий нежный голос сестры.
Когда-то давно, когда мы с мамой переехали в загородный дом господина Клейна, моего отчима, фамилию которого я теперь тоже ношу, Тина сторожила мой сон от кошмаров и пела колыбельные…
Дурные сны преследовали меня очень долго. Я вскакивала по ночам и беззвучной тенью бродила по огромному дому, боясь потревожить кого-то, но и боясь вернуться в спальню, где не на что было отвлечься. Наши с Тиной комнаты находились рядом, и если она слышала шаги, то выходила меня искать. Поначалу я не доверяла ей. Новоявленная сестра казалась мне странной, слишком наивной, рафинированной, глупой пустышкой. Однажды я ей так и сказала. Она совсем не обиделась. Или не показала, что обиделась. Зато открыла шоколадные конфеты и отдала самые вкусные из них.
Как-то раз Тина буквально подстерегла меня. Она зевала, но сопротивлялась сну, чтобы дождаться, когда её новоявленная сестра выйдет на свои ночные прогулки. Тогда я всё же призналась, что меня мучают кошмары. В ту ночь и в многие после Тина приходила ко мне и тихо пела. Потом и я начала к ней приходить, ложиться под бок и пускать слюни на её подушку. Она никогда меня не гнала.
В то время я была совсем диким зверьком, с которым могла совладать лишь Тина. Отчима я сторонилась, а мама… Я всегда воспринимала её слабой несчастной женщиной, которой тоже нужна моя защита. Правда, в новом доме непонятно было, от кого её защищать. Мама хорошая, но слабая. Не такая хрупкая, как Тина, а скорее мягкая, как пластилин в руках. Но обе они созданы для тепличных условий, как очаровательные экзотические цветы, а я… Я сорняк. Очень упрямый сорняк, который прорастёт сквозь трещины в асфальте.
Сестра заканчивает петь и отступает, находя меня в зале взглядом. Я машу рукой, и она улыбается. Хорошо. Репетиция почти завершена. А мне даже не надо смотреть, чтобы точно знать, что в проклятой ложе под номером восемь сидит Призрак.
Я ощущаю его присутствие и взгляд. Это раздражает. Ещё больше раздражает, что нельзя уходить, чтобы снова попытаться его поймать. Утром он сбежал, и это не даёт мне покоя, как и тайна того, кем он является на самом деле.
Я ёрзаю на кресле, но всё же не выдерживаю и резко поворачиваю голову в сторону ложи под номером восемь. Во тьме сверкают два самоцвета-глаза.
***
После репетиции Тина чувствует себя прекрасно, и её настроение повышается. Водитель уже ждёт у выхода, когда мы закрываем гримёрку и бредём по коридорам, споря о том, какую пиццу закажем на вечер.
– Ковентиночка! – окликает знакомый голос.
Мы останавливаемся и оглядываемся. К нам спешит директор театра.
– Он похож на шар для боулинга, – шепчу я.
– Юна, – неодобрительно качает головой Тина, но усмехается.
Господин Волберт рассыпается в комплиментах таланту сестры, они начинают обсуждать какие-то модуляции голосом или вроде того. Понятия не имею, что это. Встревать в их диалог нет ни малейшего желания, так что я осматриваю коридор, замечая шествующую мимо кошку. Заняться всё равно нечем, так что иду за ней, но слежу, чтобы Тина оставалась в моём поле зрения.
Кошка тем временем садится у одного из многочисленных поворотов театральных коридоров, словно чего-то ждёт. Я опускаюсь на корточки рядом, решив познакомиться с хвостатой поближе. Памятуя о предупреждении Волберта, руку к ней протягиваю очень медленно и жду. Кому как не мне знать, с какой осторожностью нужно общаться с почти дикими существами. Отчасти сама такая…
Кошка настороженно следит за мной, но затем осторожно подаётся вперёд, нюхая мои пальцы. Мокрый нос касается их кончиков, а затем их прикусывают острые клыки, но не сильно, скорее это проба на зуб, чем нападение. Это напоминает мне собственное сближение с отчимом. Стыдно вспомнить, но я его даже пинала и кусала. Он всё терпел, давая привыкнуть к тому, что от него не исходит угрозы и защищаться не нужно.
Пока кошка изучает протянутую к ней ладонь, я кошусь на хихикающую Тину и добродушно вещающего что-то директора. Однако, когда фокус внимания возвращается к кошке, я вздрагиваю, потому что замечаю поблизости начищенные до блеска носы чёрных мужских туфель. Моя голова медленно поднимается, взгляд скользит по брюкам с выглаженной стрелкой к ремню и тёмно-синей рубашке, пока не встречается с серыми глазами за стёклами очков. Снизу вверх на меня смотрит Олав.
– Добрый день! – я резко выпрямляюсь.
– Скорее вечер, – замечает он.
Кошка теряет ко мне интерес и ластится к нему, громко мурча. Тот тяжело вздыхает и вытаскивает руки из карманов брюк, чтобы подхватить хвостатую. Она тут же занимает удобное положение, щуря глаза от удовольствия, когда пальцы Олава почёсывают её за ухом.
– А я вас искала! – Не совсем правда, скорее просто высматривала его среди остальных работников, но всё же. – Надеялась поймать вас где-нибудь, да вот не получалось никак.
– И не получится.
– Что?
– Ничего. Чем обязан?
– Собиралась спросить кое-что, если не против.
– Против, но вы же всё равно спросите.
Я нервно улыбаюсь. Собеседник даже не пытается быть приветливым.
– Помните, мы говорили о местном Призраке? Мне кажется, вы лукавили.
Олав не отвечает, а хмуро пялится на меня.
– В общем… Я тут узнала про странности в театре, которые происходили два года назад, а вы сказали, что работаете тут уже пять зим… Так вот, вы должны знать о загадочно исчезнувших артистках и умерших…
– Считаете, это Призрак? – перебивает он.
Я выразительно пожимаю плечами.
– Это вряд ли, госпожа Клейн. – Голос становится ниже, когда Олав обращается ко мне, – Призрак скорее оберегает от того зла, что являлось сюда раньше.
– Оберегает? Прошлый раз вы утверждали, что это миф.
– Ничто не мешает мифу стеречь свой дом. – Он вновь звучит иначе. Слова почти вибрируют, а тон завораживает.
Я открываю рот, чтобы задать новый вопрос, но слышу, как Тина зовёт меня, и отворачиваюсь всего на секунду. Олаву хватает и этого для того, чтобы исчезнуть так же быстро и бесшумно, как он появился. Он будто… Призрак.
Пульс учащается, и на деревянных ногах я возвращаюсь к сестре. Мысли спутаны, но ясно одно – Олав точно не обычный служащий театра. В лучшем случае он как-то связан с Призраком, в худшем – он и есть Призрак.
– На что отвлеклись? – любопытствует Волберт.
– Болтала с вашим работником. – Я останавливаюсь рядом и пытаюсь сделать вид, что меня не бьёт дрожь из-за бушующих внутри эмоций.
– Вот как? Обзаводитесь связями? Или у вас романтический интерес? – подшучивает директор. – Только скажите, и у вас будет лучшее свидание на крыше театра!
– Да вы сводник, Бруно, – добродушно улыбаюсь я.
– Признаю, грешен, – смеётся он. – Так что, кто ваш избранник?
– Это сильное слово, скорее… Предмет интереса. Его зовут Олав.
– Олав? – переспрашивает Волберт, и уголки его губ опускаются, а веселье моментально улетучивается. – А фамилия как?
– Трулс, – отвечаю я, переглядываясь с растерянной Тиной. – Олав Трулс.
– Предки, помогите! Ничего святого у людей! – восклицает директор. – Вы простите их, дураков моих! Ну охальники, узнаю, чья придумка, вставлю им по первое число! Это ж надо…
– Простите, – обрываю его я, – но что это значит?
Волберт тяжело вздыхает, виновато потупившись.
– Видно, невзлюбил вас кто-то в театре, никак не прекратят свои глупые шуточки. То букет, то это…
– Какой букет? – Тина изумлённо смотрит то на меня, то на директора.
Я отмахиваюсь, мысленно благодаря Волберта, что не рассказал о моём визите с окровавленными розами в свой кабинет. Нервничать сестре противопоказано, тем более сейчас…
– Так в чём дело, Бруно?
– Ах, Юночка… Олав Трулс не работает у нас. Он умер два года назад.
***
В мобиле мы какое-то время едем в тишине, пока Тина наконец не взрывается. Она выдаёт гневную тираду о театральных шутниках и обещает выяснить, кто это делал…
– Если это кто-то из артистов, я им булавки в обувь подложу! – зло бурчит Тина.
– Ого, какая свирепость! – криво улыбаюсь я.
– А так это обычно и решается, надо показать, кто круче…
Это поразило меня не меньше того, что сестра призналась, как скрывала нападки на себя от театральных артистов, считавших, что певица без академического образования просто не имеет право получить главную роль в мюзикле. И занятия за закрытыми дверьми частенько оборачивались нервотрёпкой.
– Почему ты мне не сказала? – хмурюсь я.
– Потому что это дела артистов между собой. И, как видишь, теперь всё нормально… Ну, я так думала. Возможно, кто-то просто переключился с меня на тебя. Вот же гадюки!
– Может, это не те, на кого ты думаешь.
– А кто же ещё?
«Призрак», – хочется ответить мне, но вместо этого я пожимаю плечами.
– Не будем огульно обвинять людей. Просто продолжай работать и не вмешивайся.
– Но!..
– Ты же справилась сама, значит, и я справлюсь.
Тина дует губы, а я перевожу разговор на другую тему и не затыкаюсь весь оставшийся путь, чтобы отвлечь её… Да и себя тоже. Хотя в голове успевает мелькнуть мысль о том, что сестра, похоже, не настолько хрупкая, как я о ней думала. Впрочем, всё ещё недостаточно стойкая, как я.
Оставшийся вечер мы болтаем о всякой чепухе и объедаемся пиццей, пока Тину не начинает клонить в сон. Лишь тогда мы расходимся по комнатам. Как и в детстве, наши спальни рядом. Сегодня двери у нас обеих распахнуты, так что мне слышно, как ёрзает на своей кровати Тина.
Я же лежу почти неподвижно, вслушиваясь в тишину дома и стрекот кузнечиков снаружи, которые слышны сквозь приоткрытую балконную дверь в коридоре. Меня не отпускают события дня. Он был насыщен, даже слишком. В голове крутятся слова Волберта об Олаве.
– Повесился он, прямо в театре, в подвальных помещениях. – трагично объяснял тогда директор. – Грешно это, да и плохо из жизни так уходить, какие бы проблемы ни были, но всё решаемо, только не смерть… Ох, упокой предки его душу… Да, театру несладко пришлось, и кто-то ведь потом утащил верёвку, на которой мертвец висел.
И всё это до сих пор крутится в голове. Подвалы театра, пропавшая верёвка, Призрак притворявшийся Олавом и окровавленная кожа в туалете… Всё это что-то значило, но сложить картину воедино не удавалось. Были лишь предположения. К тому же внешность настоящего Олава отличалась. Он был рыжим с ореховыми глазами и невысокий. А по моим описаниям Лжеолава Волберт заподозрил вовсе другого человека. Кого-то из костюмеров. Директор пообещал наведаться к нему. И либо тот и правда окажется моим Призраком и сталкером Тины, либо тут было что-то ещё…
Предположения мучили меня долго, а едва удалось задремать, как я услышала голос Тины:
– Юна!
Я вскакиваю, поняв по интонации, что начинается.
Приступ.
