Глава 2
День моего рождения начался весьма прозаично. Походы по сберкассам и магазинам, расставания с деньгами, выслушивания поздравлений от родителей, плавно перетекающих в нотации, встреча с покупателем, забравшим русалку и так далее и тому подобное. Зато вторая половина дня удалась на славу. Серебристый январский вечер многообещающе сверкал желтыми фонарями. В инее на окне читался неоднозначный, на что-то намекающий узор. Казалось, кто-то хотел заморозить момент, запечатлеть его в моей памяти, выгравировать в самом времени и пространстве некую отправную точку, становящуюся для меня важным ориентиром. Точку, от которой я поведу пунктирную линию, слепо блуждавшую все эти годы по полотну моей жизни и готовящуюся обрести, наконец, зримый вектор.
Галя пришла к семи, посетовала на пыль.
– Уж к днюхе мог бы немного прибраться, – проговорила она, проводя пальцем по подоконнику.
Моя подруга частенько бывала грубовата, но этот ее маленький недостаток с лихвой компенсировался непритязательностью и ненавязчивостью.
Сенька и Кирилл – мои студенческие приятели, подошли, когда мы с Галькой выдули уже полбутылки Массандры. Они принесли подарки, традиционные в кругу художников: кисти, краски и банку стыренной в универе (там Сеня работал мастером) глазури. Глазурь была хорошая, дорогая: сочно-зеленая, потечная, а при грамотном смешивании с прозрачкой [5], становящаяся празднично-бирюзовой. Ей я особенно порадовался. Помню, как любовно погладил банку, ставя на самую верхнюю полку стеллажа, как представлял, что слеплю, наконец, настенные часы и покрою их этой глазурью.
Это сладостное воспоминание было последним ясным моментом. Дальше пошли лишь смутные, малоправдоподобные обрывки.
Вот мы допили третью бутыль Массандры и, приговорив крупно нарубанный оливье, пошли гулять. Помню, как в одном из двориков, кажется, недалеко от Итальянской, я вжимал раскрасневшуюся Галю в чугунную оградку. В слабом свечении фонаря она казалась мне в тот момент удивительно привлекательной (что само по себе уже было странно). Галя задорно хихикала и неубедительно просила «отвять».
Последующие события дворовых приключений остались за кадром моего похмельного сознания. Другая картина, всплывающая в памяти, повествовала о том, как мы (пьяные идиоты) катали друг друга на картонке по замерзшей Неве. Наша скромная компания возрастала по мере передвижения. В моем видении я насчитал шестерых персонажей, включая меня самого. На Сеньке теперь висла прыщавая малолетка в коротеньком пальтишке, а я о чем-то спорил с бритоголовым мужиком. Странное дело, совершенно не помню его лица. Но помню, что потом были шатания по Невскому, попытки оседлать коней на Аничковом мосту и еще что-то очень увлекательное, но что именно не припомню.
В общем, погуляли, думается мне, хорошо, со смаком. Но вот как я оказался в мастерской и почему на мне чистенький новенький халат, а не затасканная толстовка и джинсы, я никак не возьму в толк. Судя по всему, меня кто-то раздел, помыл и, завернув в хрустящую, словно подарочная упаковка, вафельную роскошь, уложил спать.
Эти зримые преображения, к сожалению, ничуть не изменили внутреннего моего состояния, вполне себе ожидаемого и логичного, если учесть, что я всю ночь совершал пешие прогулки на свежем воздухе и чрезмерные возлияния. Я лежал, а точнее, пытался не умереть от обезвоживания, уткнувшись носом в размалеванную стену, трогал новенький, упругий халат и думал, кто бы мог так озаботиться моим преображением. Вряд ли Галя, она и сама была редкостная неряха. Сеня или Кирилл – тоже маловероятно. Может я вчера познакомился с приличной девушкой, и она… Нет, это уж совсем из разряда фантастики.
Я бы, наверное, еще долго реконструировал свои вчерашние похождения, не раздайся у меня за спиной осторожный скрип. Позабыв о бубнах и барабанах, отбивающих «дум» – «т» – «ка» – «дум» в моей голове, я резко сел, разворачиваясь по направлению к скрипу. Немолодой мужчина приятной наружности восседал на моем ветхом, разболтанном стуле и приветливо, я бы даже сказал, ласково, улыбался мне.
– Кофе? – спросил незнакомец, протягивая мне дымящуюся кружку.
Я даже не усомнился в благих намерениях моего гостя. Принял кружку и с шумом втянул в себя живительную горьковатую влагу, испытав почти обморочный восторг.
Незнакомец бесцеремонно наблюдал за моими неверными, трепыхающимися пальцами, сжимающими драгоценный сосуд, за тем как я облизываю пересохшие губы и почесываю наросшую щетину. Я же все это время лихорадочно соображал: как столь представительный холеный господин мог оказаться в моей мастерской, из прекрасного видевшей лишь редких натурщиц. Как вдруг блик на его гладком, лощеном черепе вспыхнул вполне реальным воспоминанием. Лицо вчерашнего собеседника, потонувшее в ночных петербургских декорациях, вдруг медленно стало проясняться перед воспаленным оком моей памяти, наслаиваясь на безмятежный лик моего таинственного гостя. Небольшие, но поразительно лучистые жизнерадостные глаза, крупный сливовидный нос и подвижные тонкие губы в белоснежной бороде и усах. Не было никаких сомнений в том, что этот барин и тот лысый мужик, с которым я вчера о чем-то спорил – одно и то же лицо.
– Это вы переодели меня в халат? – смущаясь, поинтересовался я.
– Я, – совершенно просто и весело ответил гость. – Мне показалось, что спать в одежде не вполне удобно.
– А халат вы откуда взяли?
– Об этом позже. Боюсь, если я тебе скажу, все равно, не поверишь. Еще кофе? Или ты все-таки умоешься, и мы приступим к завтраку.
Только сейчас я обратил внимание на фарфоровую тарелочку с тонко нарезанным сыром, ветчиной и хлебом, а еще на отмытый до блеска кофейник с остатками кофе.
Неуверенно кивнув, я встал с дивана, споткнувшись о валяющиеся книги, бросил сконфуженный взгляд на заботливого незнакомца и потащился в душ. Умыться как следует мне не дали. Как только я намылил опухшую физиономию, раздался ненавистный звонок в дверь. Я наскоро смыл пену и пошел открывать. На пороге стояла Галя.
– Я у тя вчера перчатки и шапку оставила, – заявила она, намереваясь войти.
Я почему-то непроизвольно загородил ей путь, тупо уставившись не нее, как на призрака.
– Ты че не один? – поинтересовалась Галя, удивляясь такой внезапной обороне. – Вид у тя какой-то странный.
– Не один, – признался я, – у меня вчерашний тип, с которым мы на Неве познакомились.
– Я, если честно, плохо помню, что вчера было, но перчатки и шапку, надеюсь, оставила у тебя, – говорила Галя, просачиваясь в комнату. – А где тип? – спросила она, обнаружив мастерскую совершенно пустой.
– Не знаю. Может, в туалет приперло, – предположил я шепотом, в глубине души крайне удивляясь такому повороту. Сложно было представить этого бритоголового Санту в моей уборной.
– А, вот они! – воскликнула радостная Галька, потрясая своей находкой. – А я уж думала опять похерила, и новые покупать придется. Ну ладно, я пошла, ты это, зови если че.
– Угу, – буркнул я, закрывая за ней дверь.
Таинственного благодетеля в уборной не оказалось, за мольбертом, шторой и планшетами тоже. И когда я уже начал подумывать об алкогольном делирии, мне на глаза попался изящно сервированный завтрак.
Мог ли я сам все это себе устроить? Исключено! Во-первых, это не в моем стиле, я бы просто нарубал ломтями палку «докторской» и накрошил в миску «российского» сыра, заварив кофе прямо в чашке. Во-вторых, я не имею не малейшего представления, где продаются халаты. Или теперь имею?
Отыскав кошелек, я судорожно пересчитал гнездящиеся в нем мятые купюры и понял, что не потратил за прошедшую ночь ни копейки. На что же мы тогда пили, пока шлялись по городу? Ведь я отчетливо помню, «Крымский погребок» и «Бехеревку», а потом еще какую-то приторную дрянь, ее особенно нахваливала прыщавая малолетка.
– Все чудесатей и чудесатей, – констатировал я, налив себе бодрящего напитка и отправляя в рот кусок ветчины.
Весь день я прослонялся по мастерской в бесплодных потугах осмыслить утреннее происшествие. Мне никак не давала покоя мысль о том, куда мог подеваться бритоголовый. Ну не в форточку же он сиганул, в самом деле? Вся моя мастерская – это крошечная прихожая, санузел и сама комната с двумя окнами, без какого-либо дополнительного выхода. Может, он ушел, как только я скрылся в душе? Но зачем?
Абсурдность ситуации, похмельное недомогание и ощущение, что я теряю связь с реальностью, сводили меня с ума. Я стал названивать Сене и Кире, в надежде разжиться новыми подробностями наших вчерашних похождений. Но, как выяснилось, события этой ночи, из их голов, как и из моей, странным образом выветрились.
Сеньку Кира нашел только ближе к обеду, у той самой девчонки, с которой они вчера познакомились. По словам Кирилла, она оказалась славная, отпаивала нашего героя-любовника рассолом, и если бы не прыщи – сошла бы за красавицу. Но вот беда – малолетка кроме Сени вообще никого не помнила, утверждала, что они вдвоем гуляли. Кире пришлось долго ее убеждать в том, что наша компания была немного больше чем ей помнится.
Выходит, гуляли мы хорошо, задорно, с размахом и чувством, можно сказать, но кроме этого общего ощущения у нас в памяти больше ничего не осталось. Я один помнил импровизированные сани из картонки, Аничков мост и его жеребцов с погонщиками, Невский и распевание песен на Итальянской. И уж конечно, ни у кого в памяти не остался лысый мужик, хотя прыщавую запомнили все.
Не в состоянии более продолжать мозговой штурм и, желая отвлечься от мыслей о бритоголовом, я набрал Галю.
– Спишь? – спросил я, когда в трубке раздалось усталое «ало»
– Нет, а че?
– Можешь приехать?
– Ну, могу, – не сразу ответила Галя, – сейчас что ли?
– Сейчас.
– А у тя пиво есть? – с надеждой спросила она больным голосом.
– Я куплю, ты только приезжай.
– Лады, уже выхожу.
Я спустился вниз, взять Гале пару бутылок пива, а себе минералку.
Первое что я испытал, выйдя на улицу – испуг. Набережная Фонтанки, на которую выходила моя мастерская, была неестественно пуста. Дома, укрытые белыми пуховиками снега, смотрели на меня пустыми распахнутыми окнами, ни в одном из них не было ни намека на движение. Замерло дыхание некогда шумного города, его неоновое сердцебиение потухло, обездвижелся сам воздух. Апогеем этого застывшего городского пейзажа был витающий пух снега, который мерно покачивался в воздухе, не собираясь падать на черный неживой асфальт.
Помимо не подчиняющихся закону тяготения снежинок, в воздухе витало еще нечто неосязаемое, но вполне ощутимое, что-то такое, за что в настоящий момент цеплялась и с треском рвалась ткань моей жизни.
Я облокотился о стену дома, она была теплой, а ее шероховатость показалась мне ужасно знакомой, даже какой-то родной, крафтовой [6] что ли? От дома исходили слабые импульсы, он дышал, и дыхание его было синхронно с моим собственным.
Не знаю, сколь долго длились эти электрические волнения, и были ли они реальными или лишь воображаемыми. В суетный мир меня вернула Галя. Шум машин, галдешь прохожих и возобновивший-таки свое движение снег, ворвались в мой зашторенный мирок, словно вьюга в распахнувшееся окно. Я тут же захлебнулся многоголосьем и беспрестанным миганием красного, желтого, белого. Все это закружило меня с такой силой, что я чуть было не грохнулся прямо на выходившего из своего новенького Space Gearа Женьку.
– Эй, – позвала меня Галя, – ты че тут стоишь, как истукан? Пива купил?
– Я за ним как раз вышел, – пробубнил я, озираясь.
– Ну, так пошли, пока не настал час трезвости.
Я безвольно кивнул и позволил Гале потащить меня в первый попавшийся магазин. Она набрала целый пакет какой-то хрустящей и звякающей чепухи, я расплатился, и мы наконец вернулись в мастерскую – мое маленькое надежное укрытие от реального гнусного мира. Хотя был ли он реален? У меня создалось впечатление, что границы моего вымышленного мирка грез, зиждущегося на полном и безоговорочном погружении в художественные фантазии, расширяются и уже выходят за стены мастерской.
Осушив первую бутылку пива, Галя сделалась весела и разговорчива, рассказывала мне о чем-то мало существенном, но, кажется весьма забавном. Несмотря на то, что я плохо улавливал смысл ее повести, хоть и старался сосредоточиться на разговоре, мне было спокойнее в ее присутствии. Ее осязаемость и шумность тонизировали реальность, пытавшуюся вот-вот застыть. Периодами мне казалось, я словно бы вываливаюсь из пространства собственного дома. Голос Гали становился вдруг далеким, а образ менялся до неузнаваемости. Но потом она брала меня за руку, и ее басистая хрипотца вновь вонзалась в меня на огромной скорости и в полную силу.
