Глава 5. Аурелие
В ином «где» и «когда», задолго до…
Меня зовут Камаэль. Семнадцать вёсен минуло с тех пор, как я появился в Верхнем мире, который называют Страной солнца, света и Вечной весны.
Все мы, дети Бога Бальдра и матери Природы, рождаемся из цветков красного лотоса и несём цветок в своём сердце как источник божественного света. Каждому из нас с детства известно своё предназначение, знак которого – родимое пятно на запястье. У меня это – кисть, я художник.
Мы, дети Вечной весны, всегда остаёмся молодыми. Мы не стареем. По окончании жизненного цикла (он может длиться сколь угодно долго, в зависимости от предназначения) мы возвращаемся к своим цветкам. По мере выполнения нашей миссии источник божественного света в нас постепенно угасает, истощается, и потому каждый знает, когда наступает его время вернуться к цветку, после чего лепестки его закрываются навеки.
Общее, объединяющее всех детей Вечной весны предназначение – нести божественный свет в Нижний мир, людям, через свои способности.
Я художник, мои инструменты – карандаши, кисти, краски и холст. Цветок в моём сердце открывает взор в Нижний мир, становясь источником света для такого же цветка в человеке, питая его, поддерживая жизнь. Я беру в руки карандаш, и на белом холсте постепенно прорисовываются детали человеческого цветка. Сначала лишь набросок, затем краски наполняют его цветом, божественный свет струится сквозь оживающее полотно, и вот бумага исчезает, сменяясь искрящимся творением кисти, которое по невидимым нитям нисходит к человеку, отзываясь в его душе зарождающимся чувством прекрасного.
В каждом человеке с рождения живёт цветок, только люди Нижнего мира не знают об этом, полагая, что все так называемые богатства души даются им просто так, из ниоткуда.
Я наблюдаю, как свет открывает человеку особое ви́дение, позволяющее взглянуть на мир по-иному, разглядеть и уловить метаморфозы его контуров, разнообразие оттенков и красок. Человек начинает видеть и понимать искусство, а иногда и сам берётся за кисть, обнаружив талант живописца и создавая уже собственные творения, которые становятся источником света, притягивающим души других людей.
Мои наблюдения ограничены тем светом, что я направляю через своё ремесло художника. Иные сферы жизни человека, как и его образ, лежат вне обзора, мне и не хочется смотреть дальше, я не настолько любопытен. Ведь нет большей радости, чем лицезреть результат своей работы, раз за разом воочию убеждаясь, что предназначение исполняется как дóлжно.
Неподалёку работают мои братья и сёстры – дарят божественный свет через свои ремёсла: музыку, поэзию, литературу, театр, живопись. А кто-то обладает даром нести добро в сердца людей и даже любовь, таково их предназначение. Нам неведомы ни ссоры, ни бессмысленные споры; объединённые одной целью, мы дружим между собой, прогуливаясь в вечнозелёных лесах, согреваемые лучами солнца в небесной стране, где царство весны бесконечно, где лёгкий ветерок подгоняет ленивые, почти прозрачные облака, плывущие по лазурному небу от рассвета до закатных сумерек, провожаемые заливистым щебетом птиц.
Я просыпаюсь ранним утром, как только первые лучи солнца проглядывают в небе, прохожу по мягкому ковру неувядаемых трав к протекающей поблизости речке, воды которой сверкают в утренних лучах. Иду вниз по течению реки, где тропа проходит по крутому склону, спускаюсь к тенистым зарослям дубовой рощи и погружаюсь в блаженную прохладу под раскидистыми кронами древних деревьев. Мой путь лежит туда, где почва под ногами становится влажной, в сторону лесного болота, в обитель пробуждающихся от ночного сна лотосов.
Бумага и кисть со мной, я извлекаю их из набора и начинаю писать, стремясь запечатлеть момент, когда лотос, поднимаясь из воды навстречу рассвету, раскрывает свои лепестки первым лучам солнца и капельки влаги алмазным блеском сияют на его поверхности. Каждое утро я рисую новое рождение голубых, розовых, красных лотосов, растворяясь в их диковинной красоте, и душа моя танцует в предвкушении счастья, преображения всего вокруг, обновления.
Но вот краем глаза я улавливаю мимолётное движение, которое заставляет отвлечься. За деревьями слышен шелест травы, что-то нарушает моё уединение, и это что-то неудержимо влечёт за собой. Вижу – тонкий силуэт промелькнул среди ветвей, двигаюсь следом, стараясь остаться незамеченным. Крадучись, медленными шагами провожаю видение… но лес редеет, и я останавливаюсь.
На залитой светом лесной поляне видение обретает форму: это девушка – высокая, в белом льняном платье чуть ниже колен. Мне кажется, я где-то встречал её… не исключено, что во сне. Не имеет смысла описывать её внешность: так же бессмысленно пытаться описать изменчивые формы пляшущих языков пламени, искр, взмывающих вверх от костра, чтобы за доли секунды в потоке ветра исчезнуть без следа, – в обоих случаях формы не имеют значения, важно то, что и искры и пламя обжигают.
Неведомый доселе огонь охватывает и меня. Я выхожу из тени листвы, более не таясь. Незнакомка резко оборачивается, замирая от неожиданности, но замешательство быстро проходит.
– Ты меня напугал, – произносит она. У неё необычный низкий и вместе с тем волнующий тембр голоса. – Кто ты такой?
Подхожу ближе и замечаю на её запястье знак совы.
– Я Камаэль, художник. Извини, что напугал. Я рисовал на болотах, а тут ты…
– Ты следил за мной?
– Да, прости. Но это вышло случайно.
– Довольно извинений, – девушка снисходительно улыбается, протягивая изящную кисть с длинными, тонкими пальцами. – Меня зовут Аурелие.
Я улыбаюсь в ответ, неуверенно касаюсь её руки губами, хотя никогда такого раньше не делал, и с неохотой отпускаю. Она разрешает проводить её до дома – туда, где лес, сменяясь кустарником, уступает просторам зелёных полей.
Рядом с её домом раскинулся яблоневый сад, и деревья в цвету. Мы проходим его, разговаривая о том о сём. Аурелие рассказывает о своём ремесле – науке, замечая, что я обратил внимание на её знак, символ знания.
Вглядываюсь в изображение учёной совы на её запястье, и ум озаряет вспышка воспоминания из ушедшего детства – дня, выдернутого из глубин памяти случайно пойманным образом ночной птицы.
…Мы, дети весны, росли и обучались ремёслам под руководством наставника, которого прозвали Сказочником за его любовь к замысловатым образным выражениям, преувеличениям и привычке говорить нараспев, подобно менестрелю. Ему не хватало только лютни. Занятия проходили на лужайке под открытым небом. И однажды на одном из таких занятий, когда Сказочник объяснял, что суть всех без исключения ремёсел есть свет, который мы несём людям, чтобы поддерживать жизненные силы в их цветках, сохраняя бессмертие анимы, одна девочка с ярко-синими глазами и чёрными волосами, заплетёнными в косички, спросила:
– Учитель, зачем человеку анима? Разве он умрёт без неё?
– Ты задаёшь правильный вопрос, дочка, – отвечал Сказочник. – Очень важно понимать смысл нашего ремесла, ибо необходимая для его выполнения благодать не снизойдёт к сомневающемуся и неуверенному. Так вот, организм людей способен выживать в подходящей среде обитания, для этого анима не нужна. Но людям мало выживать, им необходимо чувствовать себя счастливыми, стремиться к счастью, так уж они устроены. Анима есть понимание счастья и надежда на него, ключ, открывающий дверь, где оно ожидает. Без этого ключа, без понимания того, что ждёт тебя в конце пути и к чему следует стремиться, человек, чувствуя потребность заполнить внутреннюю пустоту, начинает искать всевозможные удовольствия, принимая сиюминутные, быстро проходящие наслаждения за счастье. Он бесконечно страдает всю свою никчёмную жизнь, не находя в них должного удовлетворения, а затем умирает. Тело его разлагается, но природа цветка нетленна: даже не зародившийся, не знающий солнечного света, он неуничтожим и потому обречён вечно источать затхлый запах, какой сопровождает увядание роз, забытых в вазе с несвежей водой… И с каждым днём этот запах становится всё резче и невыносимее. Мёртвые цветки означают мёртвые души, несчастные при жизни и лишённые надежды на возрождение после неё.
– А что происходит с живыми душами после смерти тела?
– Все во Вселенной – часть Единого лотоса, вселенского цветка, и после смерти бренного тела живая анима, заключённая в цветке, возвращается домой, в объятия своего прародителя, сотворённого солнцем. Там, впитав силу божественного света, она перерождается в новом теле в каком угодно уголке Вселенной.
Тогда я мало что понял, не много понимаю и сейчас. Но я уяснил главное: то, что мы делаем, невероятно важно и угодно Создателю. Поняла ли что-то девочка с синими глазами, не знаю, но это, несомненно, была она, Аурелие…
Оторвавшись от нахлынувших воспоминаний, я спрашиваю:
– Как ты это делаешь? Свою работу.
– Обыкновенно, через Древо познания. Могу показать тебе, если захочешь. Только в другой раз.
Я не могу дождаться этого другого раза, и он наступает.
Думая о ней, я пишу лотосы у воды, и она появляется из ниоткуда, давая о себе знать еле слышным шелестом платья. Я оставляю своё занятие без сожаления: чудо перерождения лотосов больше не кажется мне волшебным. Оно вдруг стало чем-то обыденным, как будто отошло в тень, отстранилось. Моё существо теперь внимает иному сиянию из незнакомого живого источника – обжигающего, возможно, опасного, неизведанного… и потому до изнеможения, до боли притягательного.
Мы прогуливаемся по утреннему лесу. Я достаю из папки свои рисунки и показываю ей.
– Занятно… – Аурелие перебирает один за другим. – Цветы, пейзажи – очень миленько и недурно, но однообразно. Ты никогда не думал нарисовать что-нибудь другое?
– Моя работа – рисовать лотосы. Природная красота непогрешима, совершенна. Природа прекрасна в любом воплощении: лотос каждую ночь закрывает свои лепестки и, прячась под водой, умирает, и это прекрасно, как и его возрождение навстречу рассветным лучам. Что может быть более достойно кисти? – спрашиваю я, хотя сам уже знаю ответ.
– Например, люди. Тебя никогда не интересовало, что за человек скрывается за цветком, который ты питаешь светом? Каков он, этот человек? Хорош собой или уродлив? Какой у него нрав? И, в конце концов, мужчина это или женщина?
– Знаешь, я не привык желать заведомо невозможного. Нас учили, что жизнь человека недоступна познанию за пределами границ, достижимых для проникновения света от его источника. Жизнь человека я могу лишь представить в своём воображении. И я нисколько не сомневаюсь в том, что ничто, созданное воображением, не в силах превзойти нерукотворное великолепие природы. Я с благодарностью пишу её, и мне этого вполне достаточно. Посмотри вокруг! Разве можно представить лучшее?
– А как насчёт меня, Камаэль?.. Хотел бы ты нарисовать меня?
Я в замешательстве. Аурелие стоит под ветвистым деревом. Блики солнечных лучей пробиваются сквозь крону и играют на её лице, озаряя светлую кожу и тонкие черты в обрамлении небрежно спадающих на плечи чёрных волос. Конечно, я хочу её нарисовать, и не только нарисовать, возможно…
– Ну, так что скажешь? – торопит с ответом Аурелие.
– Попробуем, что из этого выйдет, – отвечаю я, слегка пожав плечами.
Обнимаю Аурелие за талию и веду на солнечную поляну, усаживаю на мягкую траву, прошу повернуться ко мне вполоборота.
Так я первый раз рисую человека. Сначала набросок. Уверенность возрастает с каждой новой линией, новым штрихом. Окончив работать карандашом, я уже понимаю, что портрет получится. Беру краски. Синие глаза похожи, но чего-то недостает… Добавляю блики, распределяю тени.
Последние штрихи – и портрет готов. Думаю, получилось. Сердце предательски колотится, когда я разворачиваю моё творение, представляя его на обозрение своей подруге.
Аурелие поднимается, всматриваясь в портрет пристально, изучающе, немного хмуря брови.
– Точно в отражение гляжу… Спасибо, Камаэль, удивил! Ты – художник! Теперь и я в это верю, – с улыбкой произносит она.
Невероятное облегчение и радость, лёгкость, восторг, счастье принесли мне эти добрые слова. Я не успеваю опомниться, как изящные руки обвивают мою шею. Ощущаю холод её пальцев; странно, но от этого холода всё тело бросает в жар. Наши лица так близко, и нет нужды просить разрешения… Я касаюсь её губ своими, переступая грань, где весь мир сужается до единственного реального чувства, которое имеет место быть здесь и сейчас, где лучи времени сходятся в одну точку бесконечного настоящего… где нет ничего, кроме этого чувства.
Так проходят дни и ночи, закаты и рассветы. Мы уславливаемся о встрече, стремимся друг к другу, влекомые неведомой силой. Сила, которая влечёт меня к Аурелие, подобна вихрю, он мнится мне ледяным и одновременно обжигающим. Но меня не покидает ощущение, что эта сила не бесконтрольна, что она управляема своим создателем, и создатель этой силы – не кто иной, как сама Аурелие. Скорее всего, эти мысли – порождение страха от вполне понятной боязни её потерять. Но, глядя на то, как уверенно держится Аурелие, видя выверенность каждого её движения, рассудительность и даже местами холодность, я склоняюсь к тому, что рациональное зерно в моих предположениях есть.
Как-то раз мы гуляем по засыпающему в объятиях предвечерья лесу. Закатное солнце ласкает плечи Аурелие. Покрывая её лицо поцелуями, я признаюсь, что до безумия счастлив. Немного отстранившись, она произносит со снисходительной улыбкой:
– А я безумно рада, что счастье для тебя так легко достижимо! – И смеётся низким голосом с чуть различимой хрипотцой.
Признаться, не такой реакции я ожидал и немного опешил.
– А ты, Аурелие… разве ты не счастлива? – спрашиваю я и, помедлив, добавляю: – Быть со мной?..
Тут же прильнув ко мне, она шокирует меня вновь – как быстро сменяются в ней лёд и пламя!
– Мне правда-правда очень хорошо с тобой, Камаэль! Но счастье – это нечто большее, я очень осторожно отношусь к этому понятию. Для меня это совершенство, абсолют, – отвечает она, обнажая тыльную сторону запястья, на котором красуется знак очкастой совы. – Знания – вот моё счастье. Я хочу постичь все тайны мира, и только тогда смогу сказать, что счастлива. Нам так мало известно о нашем Верхнем мире, а о Нижнем мире людей – и вовсе ничего. Мы знаем о своём предназначении, но кто дал нам его, кто рисует на наших руках эти знаки, нам неизвестно. И что, если я желаю быть предназначенной для чего-то иного… или вовсе не хочу исполнять предназначение?
– Знаешь, – произношу, – я задумывался о похожем. Но эти мысли улетучились, словно гонимая ветром пыль, как только я усвоил главное: нам известно, что мы несём свет, а свет прекрасен, и я никогда не откажусь от предназначения быть посланником прекрасного.
– Ты видишь и рассуждаешь как художник, не как учёный. А ты не задумывался, что эти невидимые незнакомые существа – люди – будут делать с твоим прекрасным светом? – раздражённо замечает Аурелие. – Вдруг они исковеркают твоё искусство, воспользовавшись полученным умением, и вместо шедевров начнут творить жалкие непотребства на потеху безмозглой толпе? Или, вооружившись знаниями, полученными моими стараниями, начнут сеять зло и разрушение в угоду личным интересам? Останется ли тогда твоё хвалёное предназначение благом?
Я знаю ответ, но не хочу усугублять её раздражение. Вместо этого я сжимаю холодную руку и целую, как в первый раз. Аурелие не отстраняется.
Да, поистине она не производит впечатление девушки, потерявшей голову от любви, чем выгодно отличается от меня. Но не всё ли равно? Пускай так, и да здравствует вечное «сегодня», раз в нём есть ты, Аурелие!..