2. Письма светлых людей
Милостивый государь!
Через друзей моих до меня дошли сведения, что в «Ежеквартальном обозрении» была опубликована анонимная критика моего «Бунта ислама». Многое указывает, по мнению моих друзей, что автором этой критики можете быть вы. Буду рад услышать от вас, милостивый государь, опровержение этого.
Вы считаете себя христианином и сторонником побеждающей партии. Рассказывая о поездке на место сражения при Ватерлоо, где был остановлен дух столь чуждой вам Европы, покидая Камбрию – край, дорогой и моему сердцу, где говорят не только формальное «вы», но сердечное «ты», которое не разучились говорить континентальные народы, особенно итальянцы, вы пишете:
«Владею здесь – чего ещё желать —
детьми, досугом, книгами».
Вы действительно думаете, что ими владеете? И что сила, угрожавшая вашей власти, действительно сокрушена? Что сила освобождающего чувства, а не иссушающего разума (последняя, как вам видится, восторжествовала при Ватерлоо), навеки посажена на цепь?
Если вы, милостивый государь, проигнорируете это письмо, то сочту вас автором вышеназванных инвектив. Надеюсь когда-нибудь повидать вас в Лондоне: десять минут нашего общения будут ценней десяти увесистых томов переписки.
Засим остаюсь вашим преданным слугой
искренне ваш
П. Б. Шелли
Когда мы познакомились, сударь, вам было всего девятнадцать, а мне уже тридцать восемь. И, хотя разница в годах между нами, осталась прежней, она уже далеко не вдвое. Всё же позвольте мне по праву старшинства и приобретённого опыта сказать вам кое-что. Я и не думал нападать на вас в печати: я просто не читал той книги, о которой вы говорите. Я вообще не читал ничего вашего, кроме того, что вы сами мне присылали да цитат из ваших стихов в критических обзорах тут и там. Я и в ваши девятнадцать лет видел в вас человека гениального, пошедшего по ложному пути, взявшегося судить о том, чего вы не испытали и не знаете, как не знаете вы, сударь, христианства и Христа. Просто откройте Библию и молитвослов и соблаговолите прочесть. Вы пишете о Камбрии – прекрасной простосердечной Камбрии, лучшем, вместе с Озёрным краем и югом Шотландии, что у нас есть. Но знаете ли вы, как и чем живут камбрийцы, что ценят превыше всего? Ради чего трудятся? Что мечтают оставить после себя? К чему направляют надежды?
Мне кажется, в вас мало английского, и среди тех же немцев с их в себе расцветающей мыслью вы были бы более дома. Даже не считались бы особенно крайним по устремлениям.
Чем вы были заняты в наших краях, когда мы с вами познакомились? Смущали вашими анархическими теориями неокрепшие умы впечатлительных девиц-пансионерок. И некоторые, как мы оба знаем, вам верили.
Господь бесконечно милосерден, Он в конце концов направит на верную дорогу и вас.
Говорю вам это всё не как враг, а как искренний ваш доброжелатель
Роберт Саути
Ваше признание, что не вы – автор инвектив, меня бесконечно обрадовало.
Но вы, апеллируя ко Христу, сами же первым бросили в меня камень. Не судите, милостивый государь, да не судимы будете!
Вам не нравится во мне зеркало – себя самого в прежние годы. Признаю́, увидеть такое – бедствие для защитников существующего порядка вещей, для певцов обветшалых институций и для глашатаев мало кому интересных наук.
Вы говорите, что не читали новых моих сочинений: посылаю их, чтобы у вас была возможность ознакомиться.
О моих личных обстоятельствах скажу только одно: если бы я мог вам рассказать всё начистоту, уверен, что вы бы меня поняли.
Жаль, что по множеству причин не могу покинуть Италию и оказаться хотя бы на короткое время в Англии.
Никогда, даже в самых бурных порывах прежних лет, я не отрицал Абсолютного Смысла и институций, выработанных человечеством. Есть верх и низ, твёрдая палуба и зыбкое море.
Я прочитал ваши новые поэтические сочинения, спасибо. Они трагичны: это трагедия того, кто не имеет под ногами твёрдой палубы и не верует ни во что.
Давайте начистоту. В нашем тихом Кезике вы говорили одной из уловленных в ваши сети девиц, что совсем не верите в брак, что, и обвенчавшись с нею, будете с ней жить ровно столько продлится ваша любовь. Надеюсь, что теперь, когда вы давно живёте с другой, точнее с другими, и ваша прежняя любовь кончена, вы хотя бы потрудились аннулировать брак на основании того, что заключили его в слишком юном возрасте.
Вам непонятна моя любовь к семье, к отеческой земле, к книгам: то, что я чувствую, будто имею на то право. Но почему вы думаете, что ваши права на отрицание основательней? К чему привязаны вы? Кажется, ваш анархический атеизм не дозволяет вам никаких привязанностей, и всякая здешняя привязанность для вас бессмысленна и пуста.
Зря я упомянул Христа. Но я точно не желаю вам никаких страданий, наипаче телесных. А переписку нам стоит прекратить.
Верьте мне, что я желал и до сих пор продолжаю желать вам исключительно добра
Роберт Саути
Досточтимый Велимир,
дорогой Виктор Владимирович!
Не удивляйтесь: призыв вашей «Трубы марсиан» сыграл, может быть, главную роль в моей жизни. После того, как у меня не получилось стать композитором, я решил пойти в естественники, как и вся моя семья. Отец, видя, что у меня избыток воображения и не хватает самого главного для естественника – любви к математике, которой у вас, Велимир, было в избытке – сказал довольно настойчиво, что мне следует поступать на филологический. «Куда?» – изумился я. – «В самое лучшее место: в Московский университет. Возьмёшь с наскоку – станешь гуманитарием. Не выйдет – пойдёшь в естественники. Я покупаю билеты – летим в Москву». (Благородство отца всегда меня изумляло.)
Мой престарелый друг!
Нехорошо влезать в чужую голову, пусть и в воображении. Впрочем, поступайте, как вам велит воспитание, несомненно отличное от моего.
Кое-что из недавних мыслей, покуда не видимых вам, я записал. Вы найдёте их в известном вам месте в тетради в обложке цвета свежеоструганных досок.
Пользуйтесь ими!
В. Х.
Поэт – главковерх времени.
Вся поэзия исчисляема, весь мир (почти) исчисляем.
Ergo поэт – жрец и глашатай числа – ведёт числа на бой с приливами стихии желаний и чувств, измеряемых чем-то условным (деньгами). Сегодня их стоимость одна, завтра другая. Желания и чувства перетекают друг в друга как волны.
Число определяет измеримость волн и желаний и, если оно не дискретно как камень при дороге или в основании здания или как гвоздь, то выше, властительней волн.
Поэт – скала на пути волн желаний и рынка.
Волны хотят сокрушить подобные скалы, но ось времени схлопывает их пространственный разбег.
Поэтому разум, знанье, гармония – всё категории, определяемые численно – крепче голого чувства, чья область – трёхмерное. И справедливость, дитя числа, а тем более великодушие, – они сильнее простого желания.
Расчисленное слово рождает временну́ю форму.
Все сильные формы временеют: рождаются, цветут и умирают.
Более слабые пребывают в оцепенении и неподвижности.
Так говорю я, король времени Велимир 1‑й.
Те, кто ещё не совсем оглох, да услышат сказанное мною.
