© А. М. Левшин, 2021
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021
Улица
«Что, улочка моя сутулочка…»
Что, улочка моя сутулочка!Ты все колдуешь, мельтешишь?А мы играем в день прогулочный,А мы проматываем жизнь…
«Как неразборчивы чернила площадей…»Как неразборчивы чернила площадей.Как красен рот невыносимо, напоказГлотающих рябину подворотен.И Мойки карандаш свою химическую прозуМнет промокашкой высыхающих людей.И смерти в нас пчелиное скольженье,Еще движенье, и уже закрепленоНа капиллярах лыжное крепленье.Зачем пустили мы ее?
Как неразборчивы чернила площадей.Как красен рот невыносимо, напоказГлотающих рябину подворотен.И Мойки карандаш свою химическую прозуМнет промокашкой высыхающих людей.И смерти в нас пчелиное скольженье,Еще движенье, и уже закрепленоНа капиллярах лыжное крепленье.Зачем пустили мы ее?
«Над пухлой грустью шубертовских комнат…»Над пухлой грустью шубертовских комнат,над повестью разбуженных колоннНесется то, чего уже не вспомним,А вспомнит сад с раздробленным крылом.Глаза ольхи навыкате. На бело-желтом скатеТвоих прямых – у девочек так редко – теплых плечИспарина. На скатерти – дорог пустых, на платьеРомашки, капли от свечи и путаница встреч.Там кто-то скачет.Там, по скатерти – комками!Там лижет тракт разбитую губу.Там будем мы. И сто друзей, и сто прозрений с нами!
Над пухлой грустью шубертовских комнат,над повестью разбуженных колоннНесется то, чего уже не вспомним,А вспомнит сад с раздробленным крылом.
Глаза ольхи навыкате. На бело-желтом скатеТвоих прямых – у девочек так редко – теплых плечИспарина. На скатерти – дорог пустых, на платьеРомашки, капли от свечи и путаница встреч.
Там кто-то скачет.Там, по скатерти – комками!Там лижет тракт разбитую губу.Там будем мы. И сто друзей, и сто прозрений с нами!
«Весь мир появился на свет…»Весь мир появился на свет.Как будто из песенки вышел.В пуху осторожных примет,С любимой распахнутой книжкой.Вот стол, за которым вдвоем,Земные заботы оставив,Мы ангела тихого ждем,А ангел наш где-то витает.И все же порой тяжелоБыть песней в миру полновесномИ помнить, как платье твоеМгновенно заполнило Невский.Не проще ли, лучше, умней,Глаза на ходу закрывая,Стать ветками голых аллейИ снегом, который растает?И важно мелькает в глазахЛуны незаконченный росчерк.А жизнь ведь значительно проще,Когда нас целуют впотьмах.
Весь мир появился на свет.Как будто из песенки вышел.В пуху осторожных примет,С любимой распахнутой книжкой.
Вот стол, за которым вдвоем,Земные заботы оставив,Мы ангела тихого ждем,А ангел наш где-то витает.
И все же порой тяжелоБыть песней в миру полновесномИ помнить, как платье твоеМгновенно заполнило Невский.
Не проще ли, лучше, умней,Глаза на ходу закрывая,Стать ветками голых аллейИ снегом, который растает?
И важно мелькает в глазахЛуны незаконченный росчерк.А жизнь ведь значительно проще,Когда нас целуют впотьмах.
«И снег этот страшный, и зелень, и ливень, и пух…»И снег этот страшный, и зелень, и ливень, и пухИ снег этот, снег этот страшный.Я вас не оставлю, я в этом клянусь.Я с вами уже расстаюсь.И чую, что жизнь обернетсяПрожорливой черною пашней.
И снег этот страшный, и зелень, и ливень, и пухИ снег этот, снег этот страшный.Я вас не оставлю, я в этом клянусь.Я с вами уже расстаюсь.И чую, что жизнь обернетсяПрожорливой черною пашней.
Первая дверь на улицу с кнопочным звонком «Крапивой пахнет тот звонок…»
Крапивой пахнет тот звонокИ вязким черносливом.И заколачивают впрокВ грудину хлипеньких досокГорячих ручек ливень.Неподходящая душа.Разбивший лоб ребенок.Так облупляется, дыша,Косяк. И так, спросонок,На рынка тополиный пух —Жаль тополей два-три в селе —Выпархивает детский дух.Горячий день в горячем сне.И воздух полон гонок.
Крапивой пахнет тот звонокИ вязким черносливом.И заколачивают впрокВ грудину хлипеньких досокГорячих ручек ливень.
Неподходящая душа.Разбивший лоб ребенок.Так облупляется, дыша,Косяк. И так, спросонок,На рынка тополиный пух —Жаль тополей два-три в селе —Выпархивает детский дух.Горячий день в горячем сне.И воздух полон гонок.
«И что-то я хотел сказать…»И что-то я хотел сказать.Но мысль моя как одеялоПлыла, артачилась, сползалаИ окончательно сползла.
И что-то я хотел сказать.Но мысль моя как одеялоПлыла, артачилась, сползалаИ окончательно сползла.
«А впереди вспотевшее окно…»А впереди вспотевшее окно.Пора ложиться спать, и кто-то, нас вдевая,Как грубый ворс сквозь нежное ушко —В проем двери, куда-то нас девает.Сегодня тихо. Сквозь предметы – ты.И свадебное эхо раздается,Оно растягивает все до чистоты,До самого обычного несходства.
А впереди вспотевшее окно.Пора ложиться спать, и кто-то, нас вдевая,Как грубый ворс сквозь нежное ушко —В проем двери, куда-то нас девает.
Сегодня тихо. Сквозь предметы – ты.И свадебное эхо раздается,Оно растягивает все до чистоты,До самого обычного несходства.
«Бездомные, как прежде, небеса…»Бездомные, как прежде, небесаВернулись в дом, а этот дом был веком младше.
Бездомные, как прежде, небесаВернулись в дом, а этот дом был веком младше.
«Эсхил и васкеловских сосен чертыханье…»Эсхил и васкеловских сосен чертыханье.А там на Пресни лед засмотришься кровавый.Собачье сердце не допущено в предбанник.И рушится кирпичная держава.А поезда, свистящие, как похороны.Порос крапивой, бузиной вагонный шум!И что же нам за город здесь отгрохали!Я рос на Охте. Я герой Островского.Ей – Богу – с бабушками и с котом.Но капля золота мне раз глаза заполнила.Но я про то потом, потом… потом…Простуда Батюшкова, отруби Вийона,Страница ими пахнет – а поэзии нет разовой.Колонкой газовой навзрыд пропахший Григ —Такие сладкие, живые партитуры.Их разбираешь, уминаешь за троих.И с каждым годом двор внизу все меньше,Но мало пахнет тестом, здесь не юг.Мой дедушка пол-жизни жил в Сибири.Я уточню: я не на Охте рос, я рос перед мостомНад Охтою.Бродил, как заколдованный царевич,Все в основном по театрам, и искалНе то Ундину я, не то Людмилуи даже, может быть, крысиных королей.А так герой Островского.Ей – Богу,Играл на фортепьянах.Играл Бородина. И плакал дедушка.Вокруг меня была моя роднаяи напрочь непонятная страна.У нас под Лугой временная дача.Там я твержу воздушные стихи,Не зная, что они судьбу мне обозначатИ в горле твердые комки.
Эсхил и васкеловских сосен чертыханье.А там на Пресни лед засмотришься кровавый.Собачье сердце не допущено в предбанник.И рушится кирпичная держава.
А поезда, свистящие, как похороны.Порос крапивой, бузиной вагонный шум!И что же нам за город здесь отгрохали!Я рос на Охте. Я герой Островского.Ей – Богу – с бабушками и с котом.Но капля золота мне раз глаза заполнила.Но я про то потом, потом… потом…
Простуда Батюшкова, отруби Вийона,Страница ими пахнет – а поэзии нет разовой.Колонкой газовой навзрыд пропахший Григ —Такие сладкие, живые партитуры.Их разбираешь, уминаешь за троих.И с каждым годом двор внизу все меньше,Но мало пахнет тестом, здесь не юг.
Мой дедушка пол-жизни жил в Сибири.Я уточню: я не на Охте рос, я рос перед мостомНад Охтою.Бродил, как заколдованный царевич,Все в основном по театрам, и искалНе то Ундину я, не то Людмилуи даже, может быть, крысиных королей.А так герой Островского.Ей – Богу,Играл на фортепьянах.Играл Бородина. И плакал дедушка.Вокруг меня была моя роднаяи напрочь непонятная страна.
У нас под Лугой временная дача.Там я твержу воздушные стихи,Не зная, что они судьбу мне обозначатИ в горле твердые комки.
Квартира с отдельным входом и старыми бумагами «Там, в тех краях, где хромоножка-Муза…»
Там, в тех краях, где хромоножка-МузаПятнадцатый троллейбус ждет – все слякоть, все душа.И я не знаю, что на свете хуже:Жить, не высовываясь, или жизнью грохоча.
Там, в тех краях, где хромоножка-МузаПятнадцатый троллейбус ждет – все слякоть, все душа.И я не знаю, что на свете хуже:Жить, не высовываясь, или жизнью грохоча.
«Эта квартира похожа скорее на площадь…»Эта квартира похожа скорее на площадьГде-нибудь в Луге, с коровьей лепешкой газон.Валенки двух фонарей, и, к примеру, как мощи,Тайно-старинный вокзал с колокольным таким потолком.
Эта квартира похожа скорее на площадьГде-нибудь в Луге, с коровьей лепешкой газон.Валенки двух фонарей, и, к примеру, как мощи,Тайно-старинный вокзал с колокольным таким потолком.
«Неровная кичка и детство…»Неровная кичка и детствоНа самом верху антресоли ветров.Полна и гранита, и перцаБашка. Голубиковый ров.1То жилы, то тропки, то, кромеРазводов – совсем ничего.Возня над разводомИ схватки в подкорке.Запомни: всего ничего,С осадком земли эти корки,И шмотки, и глаз баловство.2И горше, чем съехавший мускулСкулы, заигравшей не в лад,То ряхи, то слезы, то выколбень русскийГлаза мне, глаза теребят.3Глаза мне твои глазамиНикак до конца не обнять.Все сами мы, сами мы, са…Миндаль в землю впился глазами.И что это за наказанье —Не это продольное зданье,А спящий в плюще особняк?
Неровная кичка и детствоНа самом верху антресоли ветров.Полна и гранита, и перцаБашка. Голубиковый ров.
То жилы, то тропки, то, кромеРазводов – совсем ничего.Возня над разводомИ схватки в подкорке.Запомни: всего ничего,С осадком земли эти корки,И шмотки, и глаз баловство.
И горше, чем съехавший мускулСкулы, заигравшей не в лад,То ряхи, то слезы, то выколбень русскийГлаза мне, глаза теребят.
Глаза мне твои глазамиНикак до конца не обнять.Все сами мы, сами мы, са…Миндаль в землю впился глазами.И что это за наказанье —Не это продольное зданье,А спящий в плюще особняк?
«Лето. Гром. Только звуку неймется попасть…»Лето. Гром. Только звуку неймется попастьПрямо в разные цели.Только речка не слушает этих посулов.Гром гремит разноцветной посудой.Там, внутри, где раскладНа века совершался в граненом зрачке косогора:До татар, до Романовых, до Калиты и Малюты.От него и пошли наше рабство, покорность,Разымчивость женского тела,Тугодумство души, скорострельные наши глаза,Хитрованные речи, погляды, покатые плечиДа язык золотой, да заливистый светДа любовь и злодейство за двадцать четыре часа.Несравненная тройка, истории в лоб поломойка,А потом еще много страниц, на которых черты лица.
Лето. Гром. Только звуку неймется попастьПрямо в разные цели.Только речка не слушает этих посулов.Гром гремит разноцветной посудой.Там, внутри, где раскладНа века совершался в граненом зрачке косогора:До татар, до Романовых, до Калиты и Малюты.От него и пошли наше рабство, покорность,Разымчивость женского тела,Тугодумство души, скорострельные наши глаза,Хитрованные речи, погляды, покатые плечиДа язык золотой, да заливистый светДа любовь и злодейство за двадцать четыре часа.Несравненная тройка, истории в лоб поломойка,А потом еще много страниц, на которых черты лица.
«Мы переполнены руками…»Мы переполнены руками,Как был снаружи Дмитровский собор.Как на живот беременный – на каменьНарод клал руки и тогдашний княжий двор.
Мы переполнены руками,Как был снаружи Дмитровский собор.Как на живот беременный – на каменьНарод клал руки и тогдашний княжий двор.
«Голь ощущения – от этой русской крови…»Голь ощущения – от этой русской крови,Которая нам выдалась, как боль,Лепечущая, что вчера с любовьюК нам улицы людские – на убой.
Голь ощущения – от этой русской крови,Которая нам выдалась, как боль,Лепечущая, что вчера с любовьюК нам улицы людские – на убой.
«И вот из глубины грудины…»И вот из глубины грудиныКак тающий в огне ЕршалаимОпять ты, боль, опять моя задира,Опять твой яростный и безысходный дым.
И вот из глубины грудиныКак тающий в огне ЕршалаимОпять ты, боль, опять моя задира,Опять твой яростный и безысходный дым.
«Здесь будут парки и сады…»Здесь будут парки и сады,И лестниц перебранка:Природы вечные жидыДа осень-самобранка.
Здесь будут парки и сады,И лестниц перебранка:Природы вечные жидыДа осень-самобранка.
«Еще птенцом во тьме забыта совесть…»Еще птенцом во тьме забыта совесть,А жизнь уже сверлит свирелью мир.
Еще птенцом во тьме забыта совесть,А жизнь уже сверлит свирелью мир.
«Кругом накрапывают предметы…»Кругом накрапывают предметы.Но дело не в этом, нет, дело не в этом!Проговорился умница Тютчев:Любим мы мороки, только до близких нам дела и нету!Эту-то тему мы сразу разучим.
Кругом накрапывают предметы.Но дело не в этом, нет, дело не в этом!Проговорился умница Тютчев:Любим мы мороки, только до близких нам дела и нету!Эту-то тему мы сразу разучим.
Новый подъезд «Я не знаю, куда мы стремимся с утра…»
Я не знаю, куда мы стремимся с утраИ на чем ошибаются руки,Но была штукатурка в подъезде, как Босх и как страх,Искажая пространство, они образуют у нас нищету в духе.Виден беккеровский рояль, хрустали баккара, Христиании улицы,Принадлежность чернильная, угол письменного стола,Человек перед ним – то ли Диккенс, а то ли… сутулится —что-то пишет, еще со вчерашнего что осталось, к чему еще боль не прошла,Что вернулось:Треск обшивок каретных и радость базедовых лож,Цокот выстрелов, астра в петлице великого князя С.А. за минуту до смерти,Креп, бурнус или гарус, стерляжьего воздуха дрожь,Голословный покой номеров меблированных имени Кая и Герды —Все, чем стала она, золотая отчизна, блеснаУстаревшего навзничь и чем-то богатого мира,Через опухоль памятников в черный глянец окнаВозвращаться и тихо дрожать с половицами в области щелок и дырок,Вспоминать, как используют щелочь для добра-серебра,Знать, когда-нибудь эта умная жизнь возродится!..Удивляться, что малым голландцем природа прошлаИ оставила все, что полно даже в руки пока что не взятого смысла —Это Андерсен, это его утомленный разборДела, дела и дела, и заделанной страстиВ мире, сиречь в душе. Это Чехов, забывший к несчастьюДовершить только начатый о тишине разговор —О тишине человеческой масти.Это – помнивший и Самотеку с Тишинкой, и деревянный ЩипокИ по степени мылкости памяти – Бухару, Спас-Андронников и Редедю – ТарковскийСын сначала, а после отец. Это первый ледокна устах псалмопевца, Марину догнавший смертельный шнурок.Лед пробит, кто там в проруби – то ли Саул, то ль Иаков.Мир как тело, подробно ОБМЫТ И ОПЛАКАН —Кто там в проруби? – крохотный лик ПастернакаИ затылок отцовский.Как вязок ты воздух, московский!День приходит карябый, февральский, да винчьевский, с вором Тишинским в подкладке —Это я умираю. Лития и дорога нагая – и лес в покатуху и с ямой в начатке.Потому как пророк-говорок и овраг-добрый враг, гроб-сугроб или волчья яма и тайная мама —Это столпотворение губ.Я забыл одного. Он был тоже упрямый.
Я не знаю, куда мы стремимся с утраИ на чем ошибаются руки,Но была штукатурка в подъезде, как Босх и как страх,Искажая пространство, они образуют у нас нищету в духе.
Виден беккеровский рояль, хрустали баккара, Христиании улицы,Принадлежность чернильная, угол письменного стола,Человек перед ним – то ли Диккенс, а то ли… сутулится —что-то пишет, еще со вчерашнего что осталось, к чему еще боль не прошла,Что вернулось:
Треск обшивок каретных и радость базедовых лож,Цокот выстрелов, астра в петлице великого князя С.А. за минуту до смерти,Креп, бурнус или гарус, стерляжьего воздуха дрожь,Голословный покой номеров меблированных имени Кая и Герды —
Все, чем стала она, золотая отчизна, блеснаУстаревшего навзничь и чем-то богатого мира,Через опухоль памятников в черный глянец окнаВозвращаться и тихо дрожать с половицами в области щелок и дырок,
Вспоминать, как используют щелочь для добра-серебра,Знать, когда-нибудь эта умная жизнь возродится!..Удивляться, что малым голландцем природа прошлаИ оставила все, что полно даже в руки пока что не взятого смысла —
Это Андерсен, это его утомленный разборДела, дела и дела, и заделанной страстиВ мире, сиречь в душе. Это Чехов, забывший к несчастьюДовершить только начатый о тишине разговор —О тишине человеческой масти.
Это – помнивший и Самотеку с Тишинкой, и деревянный ЩипокИ по степени мылкости памяти – Бухару, Спас-Андронников и Редедю – ТарковскийСын сначала, а после отец. Это первый ледокна устах псалмопевца, Марину догнавший смертельный шнурок.Лед пробит, кто там в проруби – то ли Саул, то ль Иаков.Мир как тело, подробно ОБМЫТ И ОПЛАКАН —Кто там в проруби? – крохотный лик ПастернакаИ затылок отцовский.Как вязок ты воздух, московский!
День приходит карябый, февральский, да винчьевский, с вором Тишинским в подкладке —Это я умираю. Лития и дорога нагая – и лес в покатуху и с ямой в начатке.Потому как пророк-говорок и овраг-добрый враг, гроб-сугроб или волчья яма и тайная мама —Это столпотворение губ.Я забыл одного. Он был тоже упрямый.
«Простите мне за молодость…»Простите мне за молодость —Она еще жива.Простите мне за гордость —Она еще права.Я обращаюсь к немощи —Моей, чужой, твоей!Горячегубой ВсенощнойКого нам обогреть?Чекушками, полушками,Замызганным ковшомМы пьем лазурь насущную,которой мир лишен!Горстьми с чего-то потными,Цапучей пятернейХватаем страх и в подпол– да —Подпол – под душой!Вот так, лишившись знаменья,Без умысла строги,Мы обретаем праведностьВ неправедные дни.Но то, в чем смысла больше нетИ счастья больше нет,И что всего лишь вам одним, Господь —Тебе, тебе – поэт —финалом кажется в отрыв —Жизнь возвернет и в срок.В России умереть – прожив —Большая честь и прок.
Простите мне за молодость —Она еще жива.Простите мне за гордость —Она еще права.
Я обращаюсь к немощи —Моей, чужой, твоей!Горячегубой ВсенощнойКого нам обогреть?
Чекушками, полушками,Замызганным ковшомМы пьем лазурь насущную,которой мир лишен!
Горстьми с чего-то потными,Цапучей пятернейХватаем страх и в подпол– да —Подпол – под душой!
Вот так, лишившись знаменья,Без умысла строги,Мы обретаем праведностьВ неправедные дни.
Но то, в чем смысла больше нетИ счастья больше нет,И что всего лишь вам одним, Господь —Тебе, тебе – поэт —финалом кажется в отрыв —Жизнь возвернет и в срок.В России умереть – прожив —Большая честь и прок.
«Спешу-не спешу упоенно быть живу…»Спешу-не спешу упоенно быть живуКак прежде!Выхаживая – прожить бы —Двухжильную степень надежды.Вернуться, войтиВ упоительный мрак первородства.Но кто возвратитНенаглядную тяжесть сиротства?И осень бьется в том окне.вернее, занавеска.И боль чирикает во снеНазойливей, чем в детстве.В отъезда провал —В эту близкую, вязкую пропасть.– Попал? – Да, попал.Остается ресницами хлопать.Обвал и завалИ последняя чистая область,Знакомая телу в обхват —Область голоса.Приходишь – гордец,пропасть-ямочка между ключицамиСпасти не сумеет, и в память стараешься – врыться бы…В бумагах копаться и в пухлых альбомах не стану,Мне б так на язык весовую пространства сметану!..Застал поставец, где деревьев посуда стоит не по строчке.Косой этот лес из раскосого края урочищ —Я в нем на плаву, когда снег его метит своим мелом — – в одной его точке исчез, а в другой – появился — Вот все, что я сделал.Но так получается, так введено для порядкуСказать, что на время, которое больше сойдет под накладку —Зажим, пережим – рук и разных перил образцовых —Я, Русь, с твоего распорядкуИсчез, а теперь вот вливаюсь поденно, готова?..
Спешу-не спешу упоенно быть живуКак прежде!Выхаживая – прожить бы —Двухжильную степень надежды.
Вернуться, войтиВ упоительный мрак первородства.Но кто возвратитНенаглядную тяжесть сиротства?
И осень бьется в том окне.вернее, занавеска.И боль чирикает во снеНазойливей, чем в детстве.
В отъезда провал —В эту близкую, вязкую пропасть.– Попал? – Да, попал.Остается ресницами хлопать.Обвал и завалИ последняя чистая область,Знакомая телу в обхват —Область голоса.
Приходишь – гордец,пропасть-ямочка между ключицамиСпасти не сумеет, и в память стараешься – врыться бы…В бумагах копаться и в пухлых альбомах не стану,Мне б так на язык весовую пространства сметану!..Застал поставец, где деревьев посуда стоит не по строчке.
Косой этот лес из раскосого края урочищ —Я в нем на плаву, когда снег его метит своим мелом — – в одной его точке исчез, а в другой – появился — Вот все, что я сделал.
Но так получается, так введено для порядкуСказать, что на время, которое больше сойдет под накладку —Зажим, пережим – рук и разных перил образцовых —Я, Русь, с твоего распорядкуИсчез, а теперь вот вливаюсь поденно, готова?..
Страницаиз19
СкороКнижный режим