Глава 9
В один из дней, устав от всего, я впервые всерьёз задумался: может действительно стоит всё закончить до полуночи. Прекратить эти бесконечные мучения, оборвать петлю, в которой застрял на годы. Кажется, страха уже не было – только лёгкая тревога перед неизведанным, как перед пустой, тёмной дверью, за которой не ждёшь ничего.
Я не видел, куда можно стремиться дальше, что ещё можно сделать, куда углубиться. Мне казалось, что перепробовал всё, что только может вообразить человек: все роли, все сценарии, все поступки, глупые и великие, подлые и героические. Я был всем и никем сразу.
Последние десятки дней уже совсем не обращал внимания на свою семью. Вставал по утрам, молча завтракал, и уходил из квартиры, не слушая, что говорят Алёна и девочки. Они казались мне до боли чужими – как актёры, которые играют одну и ту же сцену, не зная, что для меня их слова давно уже стали фоном, а не смыслом. Ловил себя на мысли, что не чувствую ни любви, ни привязанности, ни даже злости – только усталость и равнодушие, которые выжгли всё живое внутри.
Но именно в тот момент, когда мысль о самоубийстве стала казаться не избавлением, а логичным завершением этого абсурдного спектакля, меня вдруг пронзило новое, неожиданное чувство. Я понял: сколько бы ни длились мои страдания, всё это время рядом со мной была Алёна.
В каждом повторении, пробуждении, в каждом даже самом незначительном моменте – она всегда была рядом. Она, единственная, оставалась неизменной осью моего мира, даже в тот момент, когда я сам перестал быть собой.
Впервые за долгое время почувствовал не пустоту, а слабую, почти забытую боль – тоску по тому, что сам выбросил из своей жизни. Может быть, именно это и было моим настоящим наказанием: не умирать и не жить, а медленно терять всё, что когда-то было важнее всего на свете.
И мне казалось, что если я всё-таки решусь на этот поступок – убить самого себя, вырваться из этой петли, – то единственным человеком, с которым бы хотел провести последний день, была бы именно Алёна. Не та Алёна, что каждое утро встаёт рядом и говорит одни и те же слова, повторяя сценарий, написанный не нами. А та, настоящая, с которой прожил всю свою жизнь: от первой встречи до последней ссоры.
Мне очень захотелось попрощаться с ней по-настоящему. Не с тенью этого бесконечного спектакля, а с той самой женщиной, которая когда-то была смыслом всей моей жизни. Я уже почти забыл все те дни, что нас связывали. Забыл, как мы смеялись, ругались, строили планы, мечтали, как боялись и надеялись. Всё стёрлось, вытеснено этим одним днём, в котором живу годами.
Я решил: пусть этот день будет последним, но он будет настоящим. Попробую вспомнить всё, что связывало нас, увидеть в Алёне не сценарий, а любимого человека. Пусть даже только на прощание.
Проснувшись утром, задержал взгляд на Алёне. Впервые за, кажется, целую вечность во мне заиграли приятные чувства – давно забытая нежность, трепет, может быть, даже любовь… Она лежала на подушке, подперев щёку ладонью, вторая рука лежала у меня на груди, а сама она, словно ребёнок, пыталась уткнуться головой в мою руку, будто искала защиты от всего мира. Рыжеватые волосы беспорядочно рассыпались по плечам, и я смотрел на каждую мелочь: на её нос, губы, родинки, на светлую кожу, которую знал наизусть. Она была родной. Она была моей. Но в то же время – такой чужой, далёкой, почти недостижимой.
Как только я открыл глаза, она, чувствуя мой взгляд, тут же проснулась. В этот раз она не сразу закрыла глаза обратно, как делала обычно, а, наоборот, открыла их шире и внимательно посмотрела на меня.
– Саш, что-то случилось?
А случилось ли? – подумал я. Да, многое изменилось. Теперь рядом с ней был уже совсем другой человек – не тот, в кого она когда-то влюбилась, не тот весёлый, спонтанный и живой, каким был прежде. На смену пришли рациональность, хладнокровие, эрудиция, умение просчитывать ходы наперёд, знание множества языков, понимание психологии и философии, способность читать людей с первого взгляда. Гениальность пришла вместо живости.
Я взглянул на неё, мягко улыбнулся, пытаясь не выдать всей горечи и усталости, что копились годами.
– Нет, – тихо ответил я. – Всё хорошо.
Наклонился и поцеловал её в лоб, задержавшись чуть дольше обычного. Хотелось остановить время, остаться с ней в этой тишине, когда всё ещё возможно. Внутри что-то дрогнуло – слабое, хрупкое, но настоящее. Может быть, впервые за все эти годы снова почувствовал себя собой. Пусть даже на короткое время.
Я отвернулся, уставился в потолок, и после затяжного молчания спросил, стараясь сделать голос как можно спокойнее:
– А что бы ты сделала, если бы знала, что сегодня – последний день твоей жизни?
Сначала она тихо улыбнулась, повернулась ко мне и с озорством спросила:
– Неужели ты настолько не хочешь праздновать свой день рождения?
Я тоже улыбнулся, но ничего не ответил. Мне было важно услышать её мысли в этой точке вечности.
Алёна повернулась на спину, задумалась. Я знал, что она скажет, – мы уже не раз вели этот разговор: иногда спорили, иногда смеялись, иногда обнимались, держась за руки в темноте. Но сейчас мне это было нужно как никогда – услышать её слова, почувствовать, что хоть что-то в этом мире не изменилось.
Она тихо выдохнула и промолвила, глядя в потолок:
– Если бы я знала, что это последний день… я бы не хотела ничего особенного. Я бы просто провела его с тобой и с нашими девочками. Мне всё равно, где мы были бы – дома, на даче, в Москве, хоть в самой обычной кухне с чашкой чая… Главное, чтобы вы были рядом. Хотела бы встретить конец в кругу тех, кого люблю, и кто любит меня. Мне не нужны праздники. Только вы – ты и девочки. Чтобы ты был рядом. Вот и всё.
Она улыбнулась, посмотрела на меня – открыто, как тогда, когда мы только начинали жить вместе. Затем Алёна повернулась ко мне и спросила тот же самый вопрос:
– А ты, Саш, что бы сделал, если знал, что сегодня – последний день?
Ответ был уже известен. Его реализация началась с самого утра, когда впервые за долгое время появилось желание быть рядом. Конечно, этот день хотелось провести с женой. Видимо, в этом и заключалось наше главное сходство – несмотря на годы, временную петлю и судьбу.
За это время я научился подстраиваться под любое эмоциональное состояние, играть любые роли, быть тем, кем нужно – но сейчас мне хотелось быть собой, быть искренним, добрым, быть тем, кого она когда-то любила.
Я добродушно повернулся к ней, улыбнулся и тихо произнёс:
– Я бы тоже этого хотел. Встретить свой конец рядом с тобой, с девочками. Просто быть вместе.
В комнате повисла небольшая, уютная тишина. Мы оба понимали, что эти слова не просто ответ на вопрос, а что-то большее – признание, попытка вернуть хотя бы часть того, что было потеряно.
Чтобы добавить немного веселья, поднялся с кровати, хлопнул себя по бедрам и объявил:
– А знаешь, что? Сегодня я приготовлю тебе самый вкусный завтрак, который ты только пробовала!
Алёна засмеялась, попыталась отговорить меня, как обычно:
– Да ладно, Саша, ты же знаешь, что у тебя всегда получается что-то необычное…
Но решимость оставалась непоколебимой. Хотелось сделать для них всё возможное, чтобы этот день, даже если он окажется последним, был наполнен их счастьем – даже несмотря на собственную эмоциональную опустошённость.
Путь лежал на кухню, и впервые за долгое время внутри появилось тихое предвкушение. Раньше готовка давалась с трудом – максимум яичница или бутерброды, за что Алёна с лёгким сарказмом поддразнивала за «кулинарные эксперименты». Однако годы, проведённые в одном и том же дне, сделали из бывшего дилетанта, пожалуй, лучшего шеф-повара мира. Освоилось всё: от французской выпечки до японских супов, от изысканных десертов до домашних пирогов. Оставалось только открыть собственный ресторан с мишленовскими звёздами – если этот день когда-нибудь закончился.
Я не обратил никакого внимания на саркастическое замечание Алёны, улыбнулся и с удовольствием принялся за дело.
Пока доставал продукты, нарезались овощи, замешивалось тесто, в голове мелькали мысли – о прошлом, настоящем, о любви, прощении, обо всём, что меня связывает с этими людьми. Вспоминались те самые первые совместные завтраки – когда были молоды и влюблены, ещё не зная, сколько впереди испытаний, разочарований и перемен. Мечты, планы, смех над неудачами, поддержка друг друга в трудные времена – всё это всплывало в памяти.
В эти бесконечные дни не раз приходилось быть рядом, но не чувствовать настоящего единства. Сколько раз произносились нужные слова без эмоций, сколько раз прощалось – и не прощалось, сколько обид оставалось внутри, не находя выхода.
Пока я готовил завтрак, на кухню одна за другой начали выходить девочки – ещё сонные, растрёпанные, в пижамах. Марина, как обычно, первой отправилась к холодильнику за йогуртом, а Варвара заняла место за столом и с интересом наблюдала за происходящим у плиты.
Алёна появилась последней, прислонилась к дверному косяку и наблюдала с той самой улыбкой, в которой смешались любовь, усталость, нежность и лёгкая ирония. На стол были поставлены тарелки с омлетом, свежими булочками, фруктами, маленькие розочки из яблок.
– Ого, папа, ты что, в школу поваров записался? – удивилась Варвара, а Марина захлопала в ладоши.
– Нет, просто у меня сегодня особое настроение, – улыбнулся я, разливая чай по чашкам.
Мы сели за стол всей семьёй. Смотрел на них – на Алёну, девочек, на этот утренний свет, что падал на скатерть, – и понимал: вот оно, настоящее. Вот ради чего стоило бы жить, даже если завтра не наступит. В этот момент впервые за много лет появилось чувство, что могу себя простить – за прошлое, ошибки, утраченные дни и слова.
Мы сидели за столом всей семьёй, и впервые за долгое время в доме звучал настоящий смех. Я шутил, рассказывал девочкам забавные истории, поддразнивал Алёну, вспоминая наши самые нелепые семейные моменты. Ловил себя на том, что смеюсь сам – не наигранно, а по-настоящему, от души.
Марина пыталась изобразить «французский акцент», чтобы подражать моему омлету, а Варвара с серьёзным видом рассуждала, что теперь я должен готовить по выходным всегда. Алёна наблюдала за нами, и в её глазах отражалось облегчение. Она смеялась, как в те времена, когда мы только начинали жить вместе – звонко, искренне, без тени усталости.
В какой-то момент она посмотрела на меня так, будто впервые за много месяцев увидела того самого Сашу, которого когда-то полюбила.
– Ты сегодня какой-то другой, – сказала она, прищурившись с улыбкой. – Я уже и не помню, когда мы все так смеялись вместе.
Я пожал плечами, стараясь скрыть накатившую волну эмоций. Для неё это был всего лишь очередной день, возможно, чуть светлее предыдущих, когда после месяцев апатии и депрессии её муж вдруг стал живым. Для меня же – это был неизвестно какой год жизни, и, может быть, первый настоящий завтрак за всё это бесконечное время.
Взгляд скользил по Алёне, девочкам, их улыбкам, по тому, как они перебивают друг друга, спорят, смеются – и внутри разливалось что-то тёплое и настоящее. Неизвестно, что ждёт впереди, но сейчас судьбе хотелось быть благодарным хотя бы за этот маленький островок счастья посреди бесконечной петли.
Когда завтрак подходил к концу, Алёна с привычной заботой спросила:
– Саша, ты не опоздаешь на работу? У тебя же важные встречи.
Я улыбнулся, не скрывая лёгкой иронии:
– Это не имеет значения. Я опоздаю, но обо всём договорюсь с Аркадием Павловичем. Сейчас – утро, и оно должно пройти с семьёй. С моей семьёй.
Она не понимающе улыбнулась, но я видел в её взгляде благодарность – за то, что я наконец-то выбираю их, а не работу.
Потом, когда девочки уже начали собирать свои вещи, обсуждая поездку на дачу, Алёна напомнила:
– Мы ведь собирались ехать сегодня, ты помнишь?
Я мягко попросил девочек уйти в свою комнату, чтобы поговорить с Алёной наедине. Мы сели за стол, и я заглянул ей в глаза.
– Алёна, – начал я, – я хочу остаться сегодня с тобой, провести время вместе. Хочу пригласить тебя на свидание – не просто ужин или поход в кино, а настоящее свидание, как раньше, когда мы только познакомились. Я хочу, чтобы ты надела самое красивое платье, чтобы мы почувствовали себя снова молодыми, влюблёнными, живыми. Хочу провести этот день только с тобой, чтобы вспомнить всё, что было, чтобы почувствовать, что мы всё ещё можем быть счастливыми здесь и сейчас.
Сперва она обрадовалась, глаза её засияли, но тут же смутилась, вспомнив мой утренний вопрос:
– Саша, ты ведь сегодня утром спрашивал… что бы я сделала, если бы это был последний день? – в её голосе звучала тревога.
Я взял её за руку, чувствуя, как дрожит моя ладонь:
– Да, спрашивал. И твой ответ был для меня очень важен. Я не знаю, что будет завтра, не знаю, сколько у нас осталось времени, но сегодня я хочу быть с тобой. Не с образом или ролью, – а с тобой, моей настоящей Алёной. Пусть этот день будет особенным. Хочу, чтобы ты почувствовала себя любимой, нужной, чтобы мы оба запомнили этот день не как очередной во времени, а как единственный, настоящий, наполненный смыслом и любовью.
Впервые за долгое время удалось смотреть ей в глаза без страха быть уязвимым, говорить о своих чувствах, позволить быть настоящим. Алёна не понимала смысла моих слов о времени – для неё это не было метафорой, а просто признанием, честным и чувственным порывом. Она склонила голову к моим рукам, поцеловала их, нежно тёрлась щекой, пыталась впитать в себя всю ту близость, которой так не хватало.
– Мне так тебя не хватало все эти месяцы, – прошептала она.
Я поцеловал её в макушку, ощутил знакомый запах её волос, и в этот момент понял, как сильно был потерян и как отчаянно хочу быть рядом. Потом встал, попросил девочек выйти – выбросить мусор, прогуляться до магазина, купить чего-нибудь вкусного. Не прошло и десяти минут, как квартира наполнилась тишиной. Мы с Алёной остались вдвоём.
Она стояла на кухне, мыла посуду, когда я зашёл. Наблюдал за ней – на её изгибы, движение рук, на то, как свет ложится на плечи. Всё так же красива, как когда-то. Я подошёл сзади, обнял, поцеловал в шею. Она не сразу поняла, чего мне хочется – ведь у нас не было близости уже несколько месяцев, а между нами выросла невидимая стена.
Но когда я начал нежно трогать её грудь, бедра, поцелуями прокладывать маршрут по её телу, она вспыхнула, как спичка: страсть, желание, долгожданная искренность. Я почувствовал, как дрожит её тело, как в ней разгорается огонь, который мы так долго глушили обидами и усталостью.
Взял её за бедра, поднял на руки, унес в нашу спальню. Там, в полумраке, среди мягких подушек и простыней, мы наконец-то позволили себе быть настоящими. Только мы, только этот момент, только любовь, которая всё ещё жила – несмотря ни на что.
Мы лежали молча, в объятиях, слушая дыхание друг друга. Я смотрел на потолок, чувствуя, как в груди разливается тихое, почти забытое счастье. Впервые за многие годы ощущая не пустоту, а наполненность.
Но вскоре мне нужно было отправляться на работу. Осторожно поднялся с кровати, начал одеваться, а Алёна осталась лежать, улыбаясь – довольная, расслабленная, по-настоящему счастливая. В этот момент дверь распахнулась, и девочки вернулись домой. Алёна тут же вскочила с кровати, надела футболку и трусики, а я не смог удержаться от смеха – всё было так по-домашнему.
Перед уходом я подошёл к Алёне, крепко обнял её и посмотрел в глаза:
– Пожалуйста, сегодня никуда не выходи из квартиры. Обещай, что будешь ждать меня. Позвони своей сестре, пусть вечером придёт и посидит с девочками, хорошо?
Она удивилась, но покорно кивнула.
Было ясно, что предстоит сделать сегодня – и, несмотря на всё, необходимо быть уверенным: если моя жизнь действительно разорвёт эту петлю времени, жена и дети должны остаться в безопасности. Нельзя допустить, чтобы их судьба оборвалась вместе с собственной.
Я поцеловал Алёну, обнял девочек, задержал взгляд на их лицах, чтобы запомнить всё, что возможно. После этого вышел из квартиры и отправился на работу, ощущая не только тревогу, но и странное освобождение.
Впервые за долгое время я знал, ради чего живу этот день.
