Фото: из личного архива автора, обработано в программе ACDSee.
Радость моя! Безмятежная, добрая, всепонимающая!
Я приехал. Хрустел снегом – он здесь уже давно, не то что у нас – пока шел к своему жилищу, и вовсю улыбался: наверное, на свете нет ничего прекраснее чувства новой жизни. Зарождающейся в твоем сердце, в эти самые минуты, когда ты выходишь с вокзала, садишься в первый попавшийся транспорт и едешь смотреть город. Такой ли он, каким тебе представлялся? А затем перекусываешь в какой-нибудь случайной кафешке на конечной. Смотришь на время и понимаешь, что остался еще час-другой до осмотра новой квартиры – жилища, которое должно стать твоим другом, твоей защитой в этом новом, еще не изведанном городе, куда ты будешь возвращаться ежевечерне и проживать самые тяжелые мгновения своей жизни – наедине с самим собой, своими мыслями. Наверное, тебе это знакомо. Ты ведь тоже, ангел мой, возвращаешься.
И вот думаешь о том, что остается час-другой, и заказываешь водки – обязательно сто граммов, не больше. И огурчик соленый, лучше него к водочке еще никто ничего не придумывал. Да и зачем придумывать еще что-то, когда все придумано. Лучше бы придумывали, как людям жить на Земле не страдая. Выпиваешь, закусываешь, морщишься от удовольствия, кивком головы благодаришь усталую женщину возле прилавка. И выходишь на холод, в куртке нараспашку, с этим неизменным, стершимся до дыр портфелем в одной руке и шапкой – в другой. Вдыхаешь этого – не воздуха даже, а первого мороза поздней осени – и города.
Ты делаешь в новом городе свой первый настоящий вдох, ты заявляешь ему: я приехал. Что будет дальше? Пока не знает никто. Жизнь начинается. Подходишь к ближайшему печатному киоску и просишь карту города. Холодными руками раскрываешь и ищешь в списке улиц ту единственную, как в списке людей – свою суженную. Спрашиваешь людей на остановке: как до нее добраться? И едешь.
Вот так и я, приехал. Конечно, дом мой не в самом центре – здесь, как и везде, наверное, в центре понастроили таких домов, на которые и глаза-то поднять боишься, проходя мимо. А уж задуматься о том, чтобы жить там…. Но вокруг, в примыкающих к этому новострою райончиках, еще сохранились – да и не сказать, чтобы в малых количествах – деревянные домишки из одного или двух этажей. В каких-то больше удобств, в каких-то меньше, а какие-то и вовсе без них. Но я как увидел их – сразу влюбился. Мне главное – чтобы было тепло. Так и сказал по объявлению: чтоб мог, придя домой, согреться. А остальное меня волнует мало.
Приехал и иду, топчу снег своими тяжелыми ботинками, а он хрустит и сверкает весь, как новогодний сахарный крендель – не знаю, поймешь ли ты, видела ли такие? Но вот в моем детстве их было полно. Надо же, ничего не было, а сахарные кренделя были. Сижу и усмехаюсь тут, пока пишу тебе эту весточку. Вот жизнь-то была, любопытная штука. И снег такой, знаешь, пушистый, совсем как в том твоем письме – это именно он, который ты любишь. Который стелется хлопьями, укутывает, убаюкивает, ложится на ладони, на волосы, завораживает. И совершенно нет ветра. Ей-богу, если такая погода здесь будет все время, я быстро полюблю этот город! Романтика ведь, светлые надежды…
А то я с погодой в последнее время не в ладах. Удивительное дело, никогда не думал, что стану человеком, который будет ворчать на погоду: мол, дождь ему не так, снег ему не эдак… Всегда считал таких людей бессмысленными брюзгами. А сам-то далеко ли ушел? Раньше мне было совершенно наплевать, какое время года, я говорил так: главное – не то, что на улице, главное – то, что у тебя в душе. Теперь я понимаю: главное все-таки то, что на улице. Оттуда и то, что в душе. Это старость? Или одиночество? Когда наступает тяжелая зима, мне становится плохо, я представляю, сколько хмурых, беспросветных дней впереди, как будет холодно, грязно, неуютно везде, куда бы ты ни направился.
Сколько тяжелых и мрачных раздумий несет с собой эта зима, и все сложнее и сложнее проживать ее, кажется, что она все суровее, все дольше с каждым годом. В моей легкой и романтичной юности я мнил себя поэтом, а поэт обязан любить осень. Это же пища поэта – тоска, увядание, грустные размышления.
А теперь я с каждым годом все сильней влюбляюсь в лето: только в нем жизнь, все остальное создано лишь чтобы ждать лета. Ну а зима… Она бывает красива моментами. Выходишь во двор, а там падает этот пушистый снег, небо все в звездах, кто-то слепил снеговика, и тот стоит посреди двора с ведром на голове, и смотрит на тебя. И все замирает, ты стоишь и думаешь: как жизнь прекрасна! Но это какая-то пара минут, но не месяцы же!
Вообще, любопытно, что мы так много говорим о погоде. Никто, по-моему, так обстоятельно не обсуждает ее, как мы в наших письмах. А мне это нравится! Ни с кем так не хотелось обсуждать погоду, как с тобой, хрустальная моя. Сколько живого интереса к этой, казалось бы, безвыигрышной теме. И вправду, какое влияние оказывает погода на человеческую жизнь. Это ж немыслимо…
Так вот, живу я в двухэтажном доме теперь. Деревянном. Местечко тихое, перекресток двух маленьких, еле заметных на карте улиц. Комната большая, светлая, два окна на одну сторону и еще одно – на другую. Батареи, конечно. Нет душа и ванны, да и горячей воды тоже нет. Но все это так, пустяки. Неподалеку есть старая баня, я уже выяснил, там дешево вроде и чисто. Буду ходить туда. Всяко лучше, чем в типовой многоэтажке. Да и дешевле. Хозяйка – женщина, кажется, за пятьдесят. У нее такой колоритный говор, ты бы услышала – наверное, рассмеялась. Она говорит:
– Ну, плати первого числа каждого месяца, не буду тебя беспокоить.
И смотрит на меня так косо:
– Деньги-то есть?
Да, говорю, есть немного. У меня самого, говорю, квартира сдается. В самом лучшем городе Земли. Так она аж ахнула:
– Ах, вы оттуда. Ну, тогда все ясно. Я, – говорит, – спокойна. Ну а сами-то чем занимаетесь? – говорит.
А я… Ну что мне ответить? Я простой учитель литературы, объясняю. Мне сорок лет.
– А сюда зачем приехал? – выпытывает она.
А зачем? Не знаю ведь сам, зачем приехал. В одном гороскопе прочитал когда-то, что «в поисках счастья может объездить полмира». Так что ты права в своей догадке, конечно. Да и могла ли быть иная причина? А ты ведь веришь в гороскопы, помню, ты писала. Что они сулят тебе теперь?
Квартира эта – единственная моя возможность хоть как-то пожить. Все едут в мой родной город, а я – в обратном направлении. Если где-то убывает, ведь должно и прибывать, правда? Да и родным его уже давно не назовешь, если вспомнить, каким смыслом невольно наполняется сердце всякий раз, когда произносишь слово «родные». Ну вот как ты у меня родная, например. За время нашей переписки ты стала мне близка настолько, что ты уже частичка сердца моего, неотделимая, ставшая мной. А мой город?
Он это сердце только режет. Он ускользает от меня, не дает любить его таким, каким когда-то мне полюбился. Он совсем другой, он хохочет в лицо мне, когда я, безутешный, пытаюсь найти в нем черты того, милого. В котором прошло мое детство, которому я обещал быть верным. Я постиг немногое в жизни, и детей, учеников своих, стремился научить тому немногому, что нужно сохранить в этом городе, чтобы хоть как-то оставаться человеком. Но им не нужно и это… У них совсем другие учителя, и они учат их жить в этом городе. Научили бы и меня, да поздно. Что я, в церковь пойду плясать? Или яйца гвоздем приколачивать?
Они забрали у меня мой город и живут в нем своей жизнью. Ну а я… Я, знаешь, прости меня за бесцеремонность, могу прийти на самую главную площадь, встать, чтоб меня все видели, расстегнуть ширинку, ну и … Ты меня поняла, наверное. Только сначала журналистам напишу, чтоб знали: ожидается политический перформанс.
Родная, я в этот же день стану самым честным, самым принципиальным человеком в городе. У меня интервью будут брать, на меня равняться. Чувственные барышни со старших курсов университетов будут писать про меня проникновенные речи. А многие захотят переспать со мной – ну а что? Я серьезно. Вот, только так и можно здесь стать креативным человеком. Но подумал: я не честный, я не креативный. Я – серый, я, в конце концов, рабочий. А что? Чем не протест, во времена, когда все ненавидят и презирают рабочих, заявить, бросить им: да, я рабочий. Учитель ведь рабочая профессия. Интеллигенция забивает гвозди в яйца. Интеллигенция в костюмах хомячков ходит. Какое отношение я имею к интеллигенции? Да никакого. Гори она огнем, эта интеллигенция.
И, конечно, нужно уезжать. Ведь этот город рабочих не любит. А стране они знаешь как нужны! А что ты видишь в нем? Чего хочешь? Эх, бросила бы тыьжюдбьлолр паб 54
Ждлорпав,9* писать свои весточки и отправилась сюда, ко мне. Здесь хорошо! Я обещаю тебе, здесь все будет хорошо.
Но так и вижу, как ты смеешься: сколько людей рвутся в этот огромный город, делают все, на что только хватает сил, чтобы попасть сюда, зацепиться хоть за окраину, хоть за съемный угол в коридоре, хоть за конечную станцию пригородной электрички, а он уже родился в нем и бежит отсюда. Чудак-человек. Но не я один бегу. Ты же читаешь, как и я, все эти ленты. Ты видишь, что происходит такое, что хочется бежать безоглядно, закрыв руками уши.
Все эти «новые умные», со своей стильной небритостью, велосипедами, гаджетами, непременными разноцветными кедами на босу ногу и презрением к алкоголю едут на острова, в экзотические государства, лежат там под пальмами и пишут свои гневные заметки про кровавые репрессии на родине. Хоть бы они все уехали, что ли, – чуточку легче бы стало дышать. А я туда не поеду. Что я там не видел? Я всю жизнь читал Достоевского и Максима Горького. А от них не уедешь. Весь мой дауншифтинг – здесь, на автобусных конечных в незнакомом городе, в тишине чужого часового пояса. Россия – единственная страна в мире для меня, ничего другого у меня нет.
Здесь еще чувствую, как мое сердце бьется, и здесь у меня пока получается надеяться.
Жаль, я не очень люблю детей, тем более новых, да и людей вообще. Но я люблю литературу, и эта любовь помогает мне учить их. Я просто не знаю, куда себя деть еще – с этой своей литературой. Кем еще работать? Так думал и раньше: на кого еще учиться? Что же я буду думать дальше…
Прости, что делюсь всеми этими печалями. Кто, как не ты, поймет их? А не поймет, так хотя бы прочтет и ответит. Например, что ничего не поняла. Я рад любому твоему ответу. Я привязался к тебе так, как некоторые говорят «привязался к жизни». Не понимаю смысла этого выражения. Как можно привязаться к жизни? Бред -какой-то. Пока ты живешь, ты и так привязан к ней, ты рождаешься привязанным к жизни. Что же представляют собой те, кто «не привязан»? Но когда получаю конверт с новой весточкой от тебя, я, кажется, начинаю понимать значение этих слов, которое не объяснить другими. Твои письма привязывают меня к жизни, ты привязываешь меня к ней. Только помни, что у меня теперь новый адрес, прошу тебя.
Ах да, забыл: напротив моего дома стоит церковь. Каждое утро здесь бьют колокола, так что жить я буду в какой-то степени как у Христа за пазухой. Встану, помолюсь, выпью кофе. И на работу. Я пока еще не был в школе, но смотрел по карте: здесь их несколько, поблизости к моему дому. Должны взять: что у них, учителей литературы много? Вот уж не поверю.
Целую ладони твои. Жду весточки.
Ваня.
Страницаиз3
СкороКнижный режим
