Глава 2
На улице было одуряюще жарко, душно и влажно. Легкий ветерок шелестел листьями деревьев – вон там самая настоящая пальма растет! – гнал по грунтовке перед медпунктом одинокий пластиковый пакет и трепал висящие на доске объявлений бумаги. Портреты доктора Шена и пары пожилых медсестер (в отпуске или на выходном, потому что в медпункте их не было) оставались неприкосновенными: «ударников труда» защищали стеклянные рамки. Между двумя фонарными столбами болтался алый транспарант с лозунгом: «Улучшим результаты выпускного экзамена!».
Удивляться моральных сил не осталось, поэтому я просто покрутил головой, посмотрев на поросшие лесами холмы вдали. Далее взгляд окинул одинаковые бетонные одноэтажные дома вдоль улицы и переместился на грунтовую парковку напротив медпункта, где стоял неровно‑черный, явно многократно перекрашенный, но чистый и ухоженный музейный экспонат: мотоцикл с коляской, вызвавший в голове очередную порцию чужих воспоминаний. Модель – Советская, «ИЖ‑9», изготовлена еще перед Великой Отечественной. В Китай попала в числе своих товарок и другой техники – подарок самого Иосифа Сталина самому Мао Цзэдуну в честь окончательной победы последнего в гражданской войне.
Нет, мы к сожалению не родственники ни тому, ни другому Вождю – просто вот этот сидящий на мотоцикле, тощий до безобразия старик с превратившимися от старости и обилия морщин в тонюсенькие щелочки глазами, но сохранивший густые седые волосы в свое время служил при Мао переводчиком‑синхронистом. С русского на китайский и обратно переводил, и мотоцикл получил в качестве поощрения за качество работы. Вон та тряпка на бензобаке повязана не просто так – она скрывает табличку с подписями Мао и Сталина.
Мир жесток ко всем, и те, кто стоит рядом с власть имущими, не исключение: когда под Мао зашатался трон, и в ход пошли хунвейбины, шибко грамотный и талантливый переводчик Ван Ксу попал под замес: сильно избитого (прадеду из‑за этого очень трудно ходить, поэтому в пределах дома он перемещается на инвалидной коляске) прадеда нашли те, кто был ему сильно обязан, подлатали и посоветовали спрятаться в деревне подальше от столицы – так род Ванов попал в деревеньку в тридцати километрах от города Гуанъань, провинция Сычуань.
А вот дедушки по папиной линии у меня нет – вместо него могила на городском кладбище.
Вынырнув их чужих воспоминаний, я вздрогнул и нечаянно зацепил взглядом доску объявлений, с содроганием увидев дату: 6 июня 2014 года. Это что получается – не только страну и национальность поменял, но и время?
Ничего не понимаю – а «прежний я» так в Красноярске сейчас, в этом вот 14 году и обитает себе спокойно? Или это параллельный мир, где меня вообще не существует, а там, в мире «прошлом» где 2024 год, над моим закрытым гробом – в открытом такое точно хоронить нельзя! – рыдают мама, сестра и прочая родня?
Отогнав мрачный, выворачивающий душу наизнанку образ, я подумал в другую сторону – почему я? Почему именно 2014? Что я должен сделать, и должен ли делать вообще хоть что‑то? Будь я лет на пятнадцать моложе, уже молился бы всем богам Вселенной с просьбой выдать конкретный «квест» или хотя бы подтвердить: «Да, Ваня, ты реально избранный и необычный». Хрен там – иллюзий давно не осталось, и таких как я на планете натурально миллиарды.
Что я вообще могу? Я однозначно не герой, и становиться им еще более однозначно не хочу. Ни способностей, ни сил, ни желания – нафига такому выдавать какую‑то Великую Миссию? Я же неизбежно облажаюсь, а значит с известной долей уверенности можно заключить: просто где‑то что‑то невидимое и мощное щелкнуло метафорическими шестеренками, и получилось вот так. О, биткоина можно на спокойную старость запасти, и на этом, пожалуй, все мои возможности применить для себя знания из будущего (кроме ставок на некоторые осевшие в памяти спортивные мероприятия) заканчиваются. Ну не в Партию же идти и товарища Кси на посту Генсека подсиживать – Китай в этом плане страшен, и меня неизбежно сожрут при первой же возможности. Стоп, а я вообще должен жить в Китае? Отсюда вообще‑то можно куда угодно переехать, были бы деньги и смысл.
От непривычных для меня раздумий головная боль усилилась, и я решил перестать переливать из пустого в порожнее – все равно смысла нет.
– Ван‑Ван, малыш, давай же, мой маленький, идём! – легонько подтолкнула меня в спину мама. – Бабушка скоро вернется из города, будет сильно ругаться.
Не та, которая глухонемая, а по отцовской линии, уроженка и воспитанница самого Пекина, что прямо и не лучшим образом отразилось на ее характере. Истинная глава семьи, что бы там Ван Дэй себе не воображал. Страх и желание держаться подальше – вот что к ней испытывает Ван‑Ван, пополам с восхищением, любовью и искренним желанием оправдать бабулины в него вложения – материальные и эмоциональные. Ноги словно сами сделали пару шагов, а я заставил их притормозить.
Там же мотоцикл, на который я зарекался влезать буквально десять минут назад!
– Можно я пойду пешком? – спросил я.
– Нельзя! – отрезала путь к отступлению Айминь.
Неловко спустившись – да у меня рост под два метра, которыми я пока не умею пользоваться – преодолевая тошноту, слабость и боль, которые никуда не делись, я добрался до мотоцикла. Красота! И хочется, и колется. С другой стороны – он же с коляской, и едва ли способен разгоняться больше «сотки». Да и старикан за рулем явно не страдает адреналиновой зависимостью.
Старик глянул на меня блеснувшими из глубины «щелочек» глазами и неожиданно‑сильно схватил за ворот выцветшей от постоянных стирок, растянутой, когда‑то красной футболки и подтянул к себе – лицом к лицу:
– Не смей портить карму моего рода самоубийством, жалкий слабак! – прошипел он на меня сквозь стиснутые в гневе зубы, щедро сопроводив слова крутым ароматом чеснока.
– Ван‑Ван очень уместно процитировал Мао! – торопливо похвасталась мама. – Отец, давайте уже поедем.
Презрительно поморщившись, прадед отпустил меня, демонстративно вытер руку о свою залатанную и еще более выцветшую клетчатую рубаху и потерял ко мне интерес. Повернув ключ зажигания, он с едва заметной гримасой боли на лице принялся неуклюже бить ногой по кикстартеру. Гордый.
– В коляску, в коляску, малыш! – опасливым шепотом и толчками в спину направила меня мама.
В коляску я влез еле‑еле – пришлось скорчиться и обнять тощие коленки. Айминь расположилась позади прадеда, мотоцикл на удивление ровно для такого древнего механизма затарахтел, и мы выехали на грунтовку, направившись в сторону череды одноэтажных, частично беленных, бетонных домов с совершенно азиатскими черепичными крышами.
Память Ван‑Вана подсказала – около десяти лет назад, по инициативе Партии, всю нашу деревню и несколько окрестных снесли к чертям, а жителей переселили вот в такие дома. Есть водопровод и даже канализация, поэтому ворчали на инициативу властей только вечно недовольные старики. За исключением прадеда, само собой – он принципиально решений власти не обсуждает, потому что насмотрелся и натерпелся достаточно, чтобы научиться держать язык за зубами. Ван‑Ван вообще не помнил, чтобы он больше пары предложений за день говорил, а чаще молчит с утра до ночи.
Ехали в тишине – прадед не любит пустой болтовни, а мама, которая по рассказам бабушки по ее линии раньше любила поговорить, за годы жизни в семье Ван научилась давать себе волю только тогда, когда можно. Я был этому рад – аккуратно осматриваясь, чтобы не показывать, что эти улицы я вижу впервые, я упорядочивал чужие воспоминания, отделяя их от собственных из прошлой жизни – они мне очень дороги, и, насколько бы правильной не казалась идея «выдвинуть» на передний план новые, отказаться от старой, целиком меня устраивающей личности, я ни за что бы не смог. Полезные изменения – пожалуйста, но основа должна быть непоколебима.
На перекрестке, у сельского магазинчика, занимающего первый этаж узкого двухэтажного домика (второй – кирпичный, потому что торговец Гао одним этажом обойтись не смог и достроил себе жилой), я вернулся к мыслям об оставшихся там родственниках. Ван‑Вану сейчас семнадцать лет, поэтому ничего удивительного, что на меня нахлынула депрессия. Какой еще гормональный фон может быть у склонного к самоубийству подростка? Только такой – бросающий из крайности в крайность. Ладно, задавим, а картина рыдающей над гробом с моими ошметками мамы отныне и навсегда объявляется запретной, равно как и рассуждения о том, тот же самый это мир или параллельный.
Чего уж теперь.
* * *
Дом семьи Ван несколько отличался от пришедшего ко мне в воспоминаниях Ван‑Вана. Выросший в этом доме подросток щедро мазал картину в голове редкими приятными и обильными неприятными ассоциациями, снабжал каждый закуток порцией детских впечатлений, на что‑то банально не обращал внимания из‑за того, что привык и не видел смысла приглядываться. Да что там «неприятными» – этот дом он банально ненавидел, мечтая спалить дотла. Еще до перестройки деревни семья Ван жила в двух домах, но деревенский староста расстарался, и теперь все живые представители рода (кроме однорукого, живущего «бобылем» братца) живут в одном.
В голове всплыл посвященный отцу Ван‑Вана флешбек: Ван Дэй стоит у забора, отделяющего участок от соседского, и глава семейства Бянь, очень крепкий, но низкий китаец (а кто еще?!) с висящим на красной жилетке значком деревенского старосты его, что называется, «чмырит»:
– Хо‑хо, Ван Дэи, только подумай – у тебя есть высшее образование, а я едва закончил школу, но старостой почему‑то выбрали меня, а не тебя! Ничего, ты же мой сосед, и я буду за тобой приглядывать!
– Поздравляю с назначением на такую ответственную должность, уважаемый староста Бянь, – отвесил отец поклон. – И благодарю вас за вашу доброту.
Древний он, Китай – Ван‑Ван, будучи деревенским подростком, почему‑то это чувствовал и передал мне в полной мере. Что для страны с пятью тысячами лет непрерывно записываемой истории какие‑то жалкие полвека с коммунистической (с вот такими вот нюансами) властью и идеологией? Тысячи лет по Поднебесной ходили чиновники, и власть их была настолько велика, что крестьянам только и оставалось, что кланяться и не злить от греха подальше уважаемого человека. Даже деревенский староста с высоты Традиции и менталитета воспринимается как тот, кто может даже если не стереть тебя в порошок, то сильно испортить жизнь. Понимаю главу семейства Ван, а Ван‑Ван в силу молодости понимал меньше и боялся собственного презрения к «бесхребетному» отцу.
Мотоцикл остановился прямо у крылечка – перед фасадом забора нет, как и у наших соседей. Не принято целиком за забором прятаться – за бандитов добрых соседей держишь? Заборчик из горизонтально прибитых к столбам досок начинается дальше – от задней стены дома, огораживая нехилый по размерам кусок земли, по большей части занятый огородом и садом с фруктовыми деревьями. Оставшееся пространство занято хозяйственными постройками: стайка с козами, свиньями и коровой, курятник, гусятник, небольшой гараж для дедова мотоцикла и мотокультиватора, сарай и банька вполне русского образца – сложно придумать отличающийся способ мытья. Топится редко – обожающий парилку прадед не настолько эгоист, чтобы жечь покупной уголь каждую неделю ради себя одного, а остальные Ваны жару не любят: и так живем в субтропиках, какая тут нафиг парилка? Стоп – в памяти есть воспоминания о теплой куртке Ван‑Вана, значит зимой прохладно. Ладно, разберемся и запишем на будущее – подростки носят в голове хаос, и доверять их воспоминаниям в полной мере нельзя.
Основой гигиены служит летний душ – деревянная будка с баком для воды сверху. Утром заправляется, к вечеру вода уже почти кипяток – удобно и бесплатно. Имеется и уличный сортир – дальше, на другом конце сада. В той деревне, где обитает и работает доктор Шен, имеются школа, детский сад, клуб – она типа центр местной сельской жизни, поэтому там Партия постаралась лучше, и канализация работает до сих пор. В деревне нашей она проработала два года, а потом загнулась, и от этого туалета прямо в доме Ванов нет – бесполезное помещение ныне используется в качестве кладовки. Соседи побогаче за свои деньги обустроили себе септики, а Ванам на такое денег не хватило – главу семьи (формального) от этого несколько презирают домочадцы, и Ван‑Ван – не исключение.
На крылечке сидела одетая в розовые сланцы, линялый, когда‑то желтый халат и собравшая седые волосы в пучок бабушка по маминой линии – Жуй Джи не разговаривает и не слышит, а еще – пугается, если подойти к ней сзади, и от испуга может «отоварить» стильной клюкой, подарком покойного мужа, который промышлял столярным делом. Имеется у нее и другая особенность – имя «Джи» значит «удачливая», но…
– Опять проиграла мама! Ну сколько можно? – без особого раздражения, скорее по привычке, вздохнула Айминь.
Бабушка очень любит играть в лотерею, но ни разу за долгие десятилетия не выиграла.
– Хорошо, что она играет в «Супер лото», а не «Юнион», – так же, по привычке, добавила мама.
Розыгрыши первой – трижды в неделю, второй – каждый день, и урона семейному бюджету от «Юнион» было бы больше. Бабушка мечтает сорвать куш в пять миллионов юаней, поэтому исправно тратит шесть юаней в неделю.
Под порцию нафиг мне не нужных воспоминаний о двух главных китайских лотереях, я на чистой мышечной памяти Ван‑Вана вылез из коляски, посмотрел как мама‑Айминь ногой прогоняет тощего мелкого лохматого пса непонятной породы, попытавшегося осквернить семейную реликвию, поздоровался с бабушкой языком глухонемых – этот навык может однажды и пригодиться, жизнь по‑разному оборачивается – просмотрел ее ответ…
– «Зачем ты портишь карму славных родов Ван и Жуй, плохое яичко»?.. Жестом пообещал больше так не делать и открыл для прадеда ворота. Проезжая мимо меня, он отвесил мне легкий подзатыльник – за то, что открывал медленно.
«Плохое яичко»… Так в китайских семьях называют не оправдывающих ожидания – неважно, сиюминутные или глобальные – детей. Спасибо Ван‑Вану за память – без знания языка и реалий я бы набил очень много болезненных шишек.
Дверь дома внезапно распахнулась, ударившись ручкой о стену, и из нее с пугающей скоростью выскочила женщина лет пятидесяти, одетая в белую блузку и брюки. Та самая бабушка по отцовской линии, Ван Кинглинг. Пока она бежала ко мне, я успел найти в памяти пацана некоторое количество случаев того, как Ван‑Ван умело использовал любовь бабушки к своей пользе.
– Малыш ты мой, наследник! Да что же это такое? Я раз в месяц выехала в город, а за моим любимым внуком никто не доглядел! – пока я разбирался с чужими воспоминаниями, бабушка Кинглинг скрасила свой путь громкими, очевидно слышимыми всей деревне, криками.
Остановившись передо мной, женщина взяла мое лицо в свои непривычно‑мягкие для селянки ладони и стала всматриваться карими глазами, сквозь стекла очков выискивая недостатки.
– Малыш, ну как же так? Ты же у меня самый умный, самый красивый, самый удачливый! Я тебе яблочный тортик купила из той дорогой кондитерской, что тебе понравилось. Яблок с киви привезла. Те трусы, что ты хотел, тебе нашла.
Отпустив лицо, она взяла меня за плечи и принялась подталкивать к крылечку:
– Ох, иди в дом, птенчик, иди мой хороший. Тебе нужно отдыхать, ты так много учился, так много работал. Сядь на диван я тебе сейчас куриного отвара дам. Восемь петушков забила, да ещё вчера с вечера начала уваривать.
Что это вообще такое было?!!
Пока я послушно и всей душой желая поскорее спрятаться от домашних направлялся в дом, успел увидеть краем глаза как мама‑Айминь помогает прадеду слезть с мотоцикла и усесться в коляску, смиренно принимая бабушкины упреки:
– Как ты посмела не доглядеть за моим внуком, мерзкая тварь? Малыш такой чувствительный, такой нежный птенчик! Ты ужаснейшая мать!
Застарелое желание Ван‑Вана защитить мать было успешно подавлено, и не мной, а столь же застарелым желанием не попадаться под горячую бабушкину руку. Та еще атмосферка в этом доме, и очень хорошо, что у Ван‑Вана есть своя комната, в которой можно спрятаться от жестокого внешнего мира и капающих на мозги родственничков.
Поднявшись по деревянному крылечку – вот эта доска новенькая, ее прибивали вот эти руки под тщательным присмотром Ван Дэй. Чего у китайского папы не отнять, так это полного набора крестьянских навыков – без хозяйской руки деревенский дом и участок стремительно деградируют под натиском природы. Сам я изначально из деревни, поэтому прекрасно представляю себе, насколько не заканчивается здесь труд. С утра до вечера, с «отдыхом» в виде смены деятельности с одной на другую. Однажды сбежав от этого ада, я стал совершенно городским, привыкшим к комфорту, жителем.
Ван‑Вану прелестей лежания в горячей ванне и ленивой уборки пару раз в неделю отведать не пришлось, но во мнениях мы с ним сходимся: больше всего на свете пацан боялся облажаться на экзаменах и остаться из‑за этого в деревне навсегда. К огромной радости китайского папы – вот он крестьянин до мозга костей, и каждый вечер «утешал» Ван‑Вана рассказами о том, как здорово будет, когда семейное дело перейдет к нему – растить чеснок это же так здорово!
Веранды в доме не оказалось – обитая дерматином входная дверь вела в небольшую прихожую. Слева – вешалка с обилием «рабочей», старенькой одежды. Справа – самодельный шкафчик для обуви, набитый сланцами, пожилыми кедами и кроссовками легендарных фирм «Абибас», «Нуке» и «Рума». Гордость Ван‑Вана – настоящие кроссовки «Адидас» – хранятся в его комнате. У любимчика вообще хватает привилегий – на пацана сливают львиную долю скудного семейного бюджета.
– Слабак вернулся! – раздался голос сестренки‑Донгмэи из большой комнаты, в которую выходит прихожая.
– Плохое яичко испортило нам всем карму! – вторил почти такой же голос со стороны кухни. – Может скоро есть будем? Я проголодалась, хочу свинины с орехами и яблоки!
Сестренка‑Дзинь очень любит подражать вреднючей «старшей» (первой на свет появилась) близняшке, но характером сильно отличается в сторону доброты и наивности.
Я‑настоящий подражание в целом одобряю: в этом социальном аду, коим является Китай, добрым и наивным быть можно сильно не всегда, иначе жизнь пойдет крахом. А вот Ван‑Ван в особенностях характеров близняшек разбираться не хотел, не держа их за отдельных людей и относясь со смесью презрения (он‑то мужчина и любимчик!), раздражения – лучше бы их не было! – и зависти: они‑то девочки, считай – со встроенными привилегиями родились, и спроса с них, как не‑любимчиков, сильно меньше.
Сняв дырявые, сохранившие остатки синего цвета кеды, я убрал их на место и вышел в комнату. Телевизор имеется – старенький, цветной, небольшой и ЭЛТ‑шный, стоит на тумбочке с ящичками (самодельной) у стены между двух окон. Левое показывает сливу – судя по плодам, совсем скоро собирать урожай. Правое – грушу, с плодами та же ситуация. Фрукты частично идут в животы Ванов, частично – продаются, конвертируясь в прибавку к бюджету.
Перед тумбочкой с телеком, почти на всю комнату, раскинулся старенький, но чистенький ковер совершенно советского стиля. В него упирались босые ноги двенадцатилетней, загорелой больше, чем ей бы хотелось, Донгмэи. Чуть выше колен начинались облезлые джинсовые шорты – самодельные, немного велики, поэтому сестренка подпоясана стареньким, потрескавшейся черной кожи, ремнем. Сверху – бледно‑желтая выцветшая майка с покемоном, слегка топорщащаяся там, куда Ван‑Ван с очень большим смущением и даже ненавистью к себе последний год поглядывал чаще, чем положено добропорядочному старшему брату. Пубертат штука суровая.
Телек наполнял воздух тихим пением какого‑то пестро одетого, смазливого китайца, а сестренка под это дело занималась тем, что вызывает у бабушек и матери почти ярость: полировала пилочкой обрезанные до мальчишеской длины ногти, во всю немалую ширину карих глаз наблюдая за процессом и от усердия поджав пухлые губы. Комплект будущей красавицы дополнялся изящной формой черепа и иссиня‑черными, собранными в хвост при помощи желтой резинки, волосами.
Игнорирует, и я отвечу ей тем же, вместо этого посмотрев на здоровенный книжный шкаф у левой стены – занимает всю целиком, оставив без своего присутствия лишь проход в левый коридор дома, прикрытый сверху «аркой» на два шкафчика – и на чуть менее монструозный, предназначенный для книг, шкаф у стены правой. Проход есть и там, и именно туда мне и надо. Вместо шкафчиков над дверным проемом – жутко тарахтящий, древний, но исправно поставляющий прохладу кондиционер.
Направившись налево, я не без злорадства, чисто машинально пнул выставленную на моем пути в последний момент – вредина! – ногу сестрицы, сделав это впрочем аккуратнее, чем оригинальный Ван‑Ван и услышал в коридоре за спиной торопливые шаги и радостный вопль Дзинь:
– Донгмэи, наше новое видео на Youku набрало сотню просмотров всего за три часа!
Китайский аналог «ютуба». Сестренки очень хотят стать звездами интернета, и пользуются для этого одним стареньким смартфоном на двоих. Камера и звук в нем никчемны, и смотреть их видео от этого можно только через силу. Эта сотня скорее всего набралась случайно, но зачем детей расстраивать – вон они, танец победителя исполняют, гордясь потешным, но значимым для них достижением.
Шагая по паласу под ногами – тянется на весь коридор вплоть до двери в бывший туалет, а ныне – кладовую, я не забывал крутить головой. «Фен‑шуй» бабушки и мама создавали как могли: вдоль стен стояли цветки в горшках, на стенах висели мутноватые картины и икебаны в стареньких рамах. Вполне уютно, а вот оригинального Ван‑Вана это раздражало, как и прочие «бабьи штучки».
Правая стена – с окнами на деревенскую улочку и дом соседей, таких же ничем непримечательных крестьян, как и мы. Стена левая – с дверьми. Первая комната – прадеда и его дочери бабушки Кинглинг, туда кроме них никому нельзя. Вторая – родителей, живут вместе. Третья и последняя перед кладовкой – моя. Туда можно всем, кроме близняшек – запретить другим входить в свои владения Ван‑Ван в силу возраста не смог. В другом «крыле» живут глухонемая бабушка и Дзинь с Донгмэи, в одной комнате.
Взявшись за дверную ручку, я понял, что как‑то незаметно для себя «выгорел» до полного пофигизма. А ведь Ван‑Ван только что пытался перестать жить, и, как бы ни напирали родственники на важность сбережения фамильной кармы, они все‑таки люди, а значит сегодня в покое меня не оставят – будут приходить с утешениями, упреками, угощениями и прочим тематическим добром. Спрячусь и отдохну пока есть возможность.
