Глава 2. В море
Пограничный сторожевой корабль «Вьюга» находился в дозоре.
На горизонте раннее солнце позолотило узкую, едва заметную гряду облаков, а над кораблем еще смыкалась тьма полярной ночи.
Командир корабля Иван Арсентьевич Поливанов спустился с ходового мостика.
Посасывая давно погасшую трубку, Поливанов зашел к штурману и окинул взглядом его библиотечку. Среди десятка книг по основам кораблевождения на полке стоял старенький томик Тургенева. Как и когда попал этот томик на корабль, никто не знал, но «Записки охотника», как говорил замполит, поступили на штурманское вооружение.
Иван Арсентьевич взял с полки томик и раскрыл на закладке.
В это же время в каюте на верхней палубе замполит капитан-лейтенант Футоров тоже склонился над книгой.
«…Вестибулярный аппарат играет важную роль в обеспечении равновесия тела в покое и движении…» – прочел Футоров и задумался. Трудно разобраться в вопросе, требующем специальных познаний, трудно, но необходимо. За плечами Герасима Родионовича Футорова немалый жизненный опыт – война застала его на Старогрозненских нефтяных промыслах, где он работал слесарем-наладчиком эксплуатационного отдела. С кошелкой, набитой инструментом и запасными частями, Герасим изо дня в день мерил версты по холмам Терско-Сунженских предгорий. На промыслах ни одного человека. Только звенели цикады и монотонно скрипели эксцентрики качалок. По-над взгорьем курчавился чертополох и желтел молочай – солнцегляд. В небе застыли редкие облака. Зной и безлюдье.
Одиночество сделало Герасима мечтателем и прожектером. Однажды он явился в управление промыслов с проектом повышения дебита скважин нагнетанием воды, но… С одинаковым успехом он мог бы изобрести конный тарантас! То, что далось ему ценой большого напряжения, оказывается, было давно изобретено и испытано на практике. Неудача Герасима не обескуражила, он понял, что необходимы знания, и решил во что бы то ни стало овладеть наукой. Огневым шквалом войны разметало людей по всей советской земле. Герасима занесло на Амурскую флотилию, потом старшина Футоров служил на Тихоокеанском флоте, а закончил войну в морской пехоте на полях Маньчжурии. После войны – Высшее военно-морское училище в Ленинграде, пять лет службы на Балтике, затем снова учеба, курсы переподготовки, и вот… седое Баренцево море.
В дверь постучали.
Получив разрешение, в каюту вошел уже немолодой офицер с красным, обветренным лицом.
– Старший лейтенант медицинской службы Варенов, – доложил он. – Прибыл по вашему приказанию!
Футоров поднялся навстречу, поздоровался и приветливо сказал:
– Садись, Яков Филиппович, поговорим запросто.
Сам он сел напротив, поставив локти на стол, и внимательно, словно впервые, посмотрел на Варенова.
Заметив на столе раскрытый том энциклопедии, фельдшер сообразил, о чем будет разговор «запросто», и, часто моргая, отвел глаза в сторону.
Варенов служил на флоте лет двадцать, считался хорошим практиком. Как-то на «Вьюге» приняли срочный сигнал о помощи с норвежского траулера «Тромс». Это было в Варангер-фьорде. Когда подошли к «норвежцу», выяснилось, что на судне тяжело заболел капитан Гундерсен. Фельдшер безошибочно поставил диагноз – приступ острого аппендицита. Медлить было нельзя, и, несмотря на штормовую погоду, Варенов отлично сделал операцию. С тех пор, встречаясь с «Вьюгой» у кромки двенадцатимильной полосы, «Тромс» Гундерсена поднимает флаги приветствия. За Вареновым прочно установилась слава первого эскулапа Студеного моря, и фельдшер немного заважничал, если не сказать больше – загордился.
– У тебя партбилет, Яков Филиппович, при себе?
Футоров заменял секретаря парторганизации, находившегося в отпуске.
– Как же? Только у меня, Герасим Родионович, за последний месяц взносы не плачены, – сказал Варенов. Отстегнув на внутреннем кармане булавку, он достал партийный билет, положил на стол и полез в карман за деньгами.
Футоров взял документ, не спеша перелистал, принял партвзнос, дал Варенову расписаться в ведомости и положил билет на стол.
– Наблюдаю я за тобой, Яков Филиппович, и удивляюсь: испортила тебя слава, – сказал замполит. – Стал ты, как бы это сказать… чиновником от медицины, что ли… – В ответ на протестующий жест Варенова он поднял ладонь своей большой жилистой руки: – Погоди, Яков Филиппович, не ершись. Я тебе это серьезно говорю. Замечаю я, охладел ты сердцем. Для медика это негоже, для коммуниста, прямо скажу, – недопустимо. Без настоящего огня наше дело мертво.
– Не понимаю, Герасим Родионович, о чем ты? – часто моргая и прикладывая к глазам платок, спросил Варенов. Веки у него припухли и покраснели: одолевали фельдшера ячмени.
– Показывал мне Иван Арсентьевич твой рапорт. Прочел я и ахнул. Люди новые звезды открывают в космосе, а старший лейтенант медицинской службы Варенов на военном корабле открыл новую неизлечимую болезнь…
– Не я открыл, Герасим Родионович, до меня постарались. Этиология и патогенез морской болезни… – Как многие практики, фельдшер любил козырнуть латинскими словечками.
– Ты, доктор, погоди, – перебил его Футоров. – Речь идет о Нагорном, Лаушкине и Тулупове, которых ты предлагаешь списать с корабля.
– В данном случае налицо преобладание вагусной возбудимости! Кроме того, состояние вестибулярного аппарата… – попытался вставить фельдшер.
– Вестибулярный аппарат проверяют при поступлении в спецшколу, а морской болезни подвержен каждый человек. Правда, со временем все привыкают и…
– Адмирал Нельсон всю жизнь плохо переносил море! – напомнил Варенов.
– Но не терял работоспособности и был выдающимся флотоводцем! – отпарировал Футоров и усмехнулся. – Приведись тебе, товарищ Варенов, в тысяча семьсот семидесятом году быть корабельным врачом брига, ты бы, пожалуй, списал адмирала Нельсона по случаю морской болезни, и англичане по твоей милости, чего доброго, не выиграли бы Абукирского сражения.
– Какого же Нельсона имеешь в виду? Не Лаушкина, случаем? – усмехнулся Варенов.
– По-разному раскрываются люди, – сказал замполит, сделав вид, что не понял иронии фельдшера. – По-разному, – повторил он. – Только поддерживать человека надо на трудных дорогах жизни.
Наступила пауза. Варенов взял со стола свой партбилет, положил в карман и зашпилил булавку.
– В кают-компании висит портрет Владимира Нагорного…
– Владимира я знал, – оживился Варенов. – Геройский был парень!
– Героем он стал не сразу. Для подвига его воспитала партия, коллектив… Андрей Нагорный занял место брата. Хороший, честный, искренний парень. Комсомолец. Мы все уверены, что из Андрея выйдет моряк и воин. Парню трудно, море бьет его, но такого не согнешь, Яков Филиппович, помяни мое слово. Советую тебе: пойди к командиру, извинись за рапорт, скажи, что погорячился, и возьми бумажку обратно. Надо бережно, как подобает коммунисту, относиться к людям.
Футоров встал и протянул фельдшеру руку:
– Пришли; пожалуйста, ко мне мичмана Ясачного.
Варенов разыскал боцмана и передал вызов замполита. Затем, решив разом покончить с неприятным делом, поднялся по трапу, приоткрыл дверь и заглянул в рубку – командир сидел за штурманским столом, склонившись над книгой. Фельдшер тихо притворил дверь, подумав: «Не стоит беспокоить командира. Доложу позже».
Иван Арсентьевич был действительно увлечен книгой. Здесь, за Полярным кругом, еще бушевала метель, на полубаке намерзали сталактиты льда. Дыхание моря, холодное и влажное, проникало сквозь тонкие переборки. А с тургеневских страниц струилась полуночная сухая теплынь и с необыкновенной силой доносился запах полыни, сжатой ржи и гречихи.
Поливанов отложил книгу, включил радио и прислушался:
«…Утром в Мурманске было тридцать, в Апатитах сорок, в Мончегорске сорок три градуса мороза. Резкое похолодание по всему Кольскому полуострову объясняется вторжением масс арктического воздуха из района Карского моря…»
«Надо ждать тумана», – подумал Иван Арсентьевич и недовольно поморщился.
– Товарищ капитан третьего ранга, по курсу справа десять – судно! – доложил вахтенный офицер.
Поливанов приник лбом к резиновому тубусу радиолокатора и увидел за бегущей световой разверткой очертания полуострова и искрящуюся точку цели. До неизвестного судна, которое шло параллельным с «Вьюгой» курсом, было семьдесят два кабельтова.
Поливанов приказал изменить курс, и «Вьюга» пошла на сближение.
Ветер стих. Это внушало тревогу: резкая разница температуры моря и воздуха могла вызвать парение.
– Товарищ командир, дистанция увеличивается! – доложил штурман.
– Полный вперед! – приказал Поливанов.
Над морем поднялись желтоватые клочья, они быстро смыкались в плотные, стелющиеся облака. Спустя несколько минут перед кораблем встала непроницаемая стена тумана.
Миновав северо-восточную оконечность полуострова, неизвестное судно повернуло и вошло в двенадцатимильную полосу советских территориальных вод.
«Что это? – подумал Поливанов. – Сейнер, идущий в Мурманск, или „иностранец“, избравший кратчайший путь в порт?»
Надо было опознать неизвестное судно. Но на экране радиолокатора вдруг возникли помехи.
Поливанов раскурил трубку и вернулся на ходовой мостик. Глубоко засунув озябшие руки в карманы реглана, привычно покачиваясь с носков на пятки, он всматривался в плотную стену тумана.
На мостик поднялся штурман:
– Товарищ капитан третьего ранга, видимость упала до нуля. Может быть, уменьшим обороты?
– Нет! – коротко отрезал Поливанов и, решительно перебросив рукоятки машинного телеграфа на «Самый полный», добавил: – Передайте помощнику: сообщить в штаб, что идем на сближение с неизвестным судном, наш курс, координаты места и видимость.
Повторив приказание, штурман спустился с ходового мостика.
– Как на радиолокаторе? – вынув пробку переговорной трубки, спросил командир.
– На экране радиолокатора помехи.
Прошло еще несколько минут.
На мостик поднялся и встал рядом с командиром его помощник капитан-лейтенант Девятов, высокий, сутулый человек в короткой стеганке с капюшоном.
Девятов видел в профиль лицо командира с неизменной трубкой в углу рта, прямой нос с широкими, подвижными ноздрями и острый взгляд светло-карих, резко очерченных глаз. Это было лицо сильного, волевого человека, скупого на слова, быстрого в решениях.
Семь лет назад Девятов окончил Высшее военно-морское училище в Ленинграде. Получив назначение в пограничные войска, он испытал горькое чувство разочарования. Рухнула мечта о службе на большом корабле. Девятов представлял себе, что его ожидает маленькое суденышко, несколько человек команды, скучное прибрежное плавание, досмотры грязных рыбачьих шхун. С этим настроением он и прибыл в базу, если так можно назвать свайный пирс и два десятка деревянных домиков, прижатых сопками к самой бухте. «Вьюга» стала первой суровой школой Девятова, а Поливанов – терпеливым и требовательным его командиром. Все, что Девятов теперь знал, было результатом большой и вдумчивой работы этого, казалось, черствого и сухого человека. И теперь он отлично понимал всю глубину ответственности командира в сложившейся обстановке.
Корабль без предупреждающих сигналов шел полным ходом в тумане. Неизвестное судно, не отвечая на запросы, скрывалось за непроницаемой белой завесой…
Вынув изо рта трубку, Поливанов повернулся к помощнику и молча указал на север.
Девятов прислушался и уловил слабое дуновение ветра. Если северный ветер усилится, туман исчезнет так же быстро, как и появился.
В хорошую погоду, когда с моря виден полуостров, его берега кажутся необитаемыми. Пологие сопки покрыты плотным, слежавшимся снегом. Но это впечатление обманчиво. В занесенной снегом сторожке – пункт наблюдения. Вооруженный стереотрубой и морским биноклем, стоит на посту пограничник и зорко всматривается в даль.
Вот порыв ветра, словно занавес, чуть приподнял над морем туман, затем навалился на него во всю свою крепнущую силу, и на крутых перекатах зыби стали видны золотистые блики рассвета. И вдруг юго-восточнее сторожки на большом удалении пограничник увидел коммерческое судно.
Спустя четверть часа вахтенный офицер «Вьюги» вручил командиру корабля радиограмму:
«Неопознанное судно без флага прошло курсом сто шестьдесят по пеленгу сорок три в трех милях юго-восточнее ПН-5».
Поливанов спустился в штурманскую рубку и, определив по карте местонахождение неизвестного судна, назвал новый курс.
Самым полным ходом «Вьюга» спешила к заливу Трегубому. Все более и более крепнущий ветер срывал барашки с короткой крутой волны.
Пологие сопки полуострова показались в двадцати семи кабельтовых справа по борту. «Вьюга» находилась мористее неизвестного судна.
Скрылся за кормой маяк.
Прошло еще несколько томительных минут, и сигнальщик доложил:
– Цель справа тридцать! Дистанция сорок кабельтовых!
На ходовой мостик поднялся замполит капитан-лейтенант Футоров.
Рассматривая судно в бинокль, Девятов докладывал:
– Судно без флага. Сухогрузное. Две мачты. Четыре лебедки. Идет с малым грузом.
– Маркировка? – спросил командир.
– Труба желтая, полосы черная, зеленая и красная.
– Маркировка судов пароходной компании «Канберра-Ландорф-Гамбург», – дал справку штурман.
– Набрать сигнал по международному своду «Поднимите свой национальный флаг»! – приказал Поливанов.
– Не отвечает, – волнуясь, сказал штурман.
– Напишите ему! – распорядился Поливанов.
Вспыхнул прожектор, и узкий слепящий луч, направленный на неизвестное судно, писал: «Точка, точка, точка… Точка, точка, точка… Внимание! Внимание! Внимание! Пишу по международному своду сигналов! Поднимите свой национальный флаг! Внимание! Внимание! Внимание!»
Наступила напряженная пауза.
Но вот на гафеле грот-мачты «коммерсанта» медленно, как бы нехотя, поднялся черно-красно-желтый флаг…
Корабли сблизились настолько, что, пользуясь биноклем, можно было прочесть на корме транспорта: «„Ганс Вессель“. Гамбург».
– Товарищ капитан третьего ранга, дистанция двадцать три кабельтова, – доложил штурман.
– Сообщить в штаб отряда: в наших территориальных водах останавливаю для осмотра торговое судно «Ганс Вессель» водоизмещением шесть тысяч тонн, приписанное к Гамбургскому порту, – приказал Поливанов.
Девятов спустился с мостика.
– Товарищ капитан третьего ранга, – осторожно сказал штурман, – совершенно ясно – «коммерсант» идет кратчайшим путем, он имеет на это право. Остановим судно, потом неприятностей не оберешься…
– Неприятностей бояться – в море не ходить, товарищ старший лейтенант! – усмехнулся Футоров.
Заметив, как покраснел штурман, Поливанов примиряюще сказал:
– Ничего, Изюмов, я не возражаю против осторожного штурмана! – И закончил: – Сигнальщику поднять вымпел свода и сигнал «Покой», а чтобы они не ссылались на плохую видимость, включить два зеленых огня.
В ответ на сигналы «Вьюги» коммерческое судно прибавило ход.
Прозвучал колокол громкого боя. Экипаж корабля занял свои места по боевому расписанию.
Прошло еще несколько минут. Вахтенный сигнальщик доложил:
– «Коммерсант» застопорил машину!
«Вьюга» шла самым полным ходом, ее команда наблюдала за «Гансом Весселем», растущим на глазах по мере того, как они подходили все ближе и ближе.
Это было большое сухогрузное судно. Его команда, человек тридцать, столпилась у поручней левого борта.
Несколько минут хода на полных оборотах, затем рука командира легла на рукоятку машинного телеграфа – и гул двигателей сразу оборвался.
– Осмотровой группе приготовиться! Шлюпку номер один к спуску! – приказал командир.
Когда между кораблями оставалось не больше шести кабельтовых, Поливанов спустился на шкафут, где выстроилась осмотровая группа. Возглавлял ее капитан-лейтенант Девятов.
– Проверьте судовую роль, людей и груз! Будьте особенно бдительны: судно большое, а осмотровая группа немногочисленна, – поставил командир задачу.
Вскоре шлюпка с «Вьюги» подошла к судну, преодолев сильную волну, пристала к нему, и люди поднялись на борт по штормтрапу.
Капитан «Ганса Весселя», полный, обрюзгший человек, представился Девятову:
– Капитан коммерческого судна Вальтер Шлихт. Идем по фрахту из Киля в Мурманск с грузом запасных частей к рефрижераторам, – сказал он по-немецки, не вынимая изо рта сигареты.
– Русский язык знаете? – спросил Девятов.
Шлихт пожал плечами.
– Хорошо, – согласился Девятов, – будем разговаривать по-английски.
– Я буду жаловаться! – сказал Шлихт по-английски. – «Ганс Вессель» идет точно по фарватеру! Наконец, мы везем груз в русский порт! Это безобразие! – закончил он, неожиданно перейдя на визгливый крик.
– Это не фарватер, господин Шлихт, – спокойно заметил Девятов. – Вы находитесь в двенадцатимильной морской полосе, в стороне от фарватера. Взгляните на вашу карту, откройте лоцию, и вы убедитесь в этом сами.
В штурманской рубке на отлично выполненной английской карте они определили местонахождение судна.
Вынув пачку «Кэмел», Шлихт любезно предложил сигарету. Поблагодарив, Девятов отказался.
– Да, теперь я вижу, что мы сбились с курса, – неохотно согласился Шлихт. – Но в этом нет ничего удивительного. Видимо, компас врет.
– Да, компас иногда врет, – сочувственно сказал Девятов и приказал сопровождавшему его старшине Хабарнову проверить компас.
Девятов увидел, как беспокойно дрогнули короткие, покрытые рыжим пухом пальцы Шлихта. Но в светлых, навыкате, с красноватыми белками глазах его нельзя было прочесть ничего: они были непроницаемы.
– Прошу судовые документы, – потребовал Девятов.
– Судовые документы? – переспросил Шлихт и, указывая дорогу, двинулся вперед. – Прошу, господин капитан, в мою скромную каюту.
«Скромная каюта» была обшита панелью красного дерева и обставлена мягкой кожаной мебелью. К кабинету примыкала спальня лимонного дерева с кроватью такой ширины, словно господин Шлихт путешествовал с супругой. На маленьком круглом столике стояли бутылки коньяку, рому и ваза с фруктами.
– Прошу, по морскому обычаю! – пригласил Шлихт, разливая коньяк. – Французский «Мартель»!
– Благодарю, не пью, – отказался Девятов.
– Вы меня обижаете!
– Я прошу вас, господин капитан, предъявить судовые документы, – настаивал Девятов.
Шлихт достал прикрепленную к брюкам связку ключей на длинной цепочке, не спеша выбрал один с затейливой бороздкой, открыл им несгораемый шкаф и вручил Девятову конторского типа досье…
Делая вид, что изучает судовую роль, Девятов внимательно рассматривал содержимое пепельницы – несколько догоревших сигарет и два окурка папирос «Беломорканал». Оба мундштука были одинаково смяты.
«Сигареты Шлихта. Кто же курил „Беломор“? – подумал Девятов и бросил взгляд на подвижной столик-сервант, загроможденный грязной посудой. – Слишком много тарелок для одного человека. Интересная деталь – такой же окурок папиросы в кофейной чашке!»
Тем временем на «Вьюге» все расчеты оставались на боевых постах. Вахтенный сигнальщик наблюдал через оптический прибор за тем, что делалось на «коммерсанте». Командир и замполит стояли на мостике. Они были совершенно спокойны, так, по крайней мере, казалось штурману.
Это внешнее спокойствие давалось Поливанову с трудом. Анализируя причины, побудившие его остановить иностранное коммерческое судно, Поливанов мысленно возвращался к фактам.
«Даже пользуясь международным правом идти кратчайшим курсом, – думал он, – „коммерсант“ не должен был заходить в залив Трегубый. Попытка сбить „Вьюгу“ со следа сетью активных радиолокационных помех свидетельствует о том, что здесь, в наших территориальных водах, „Ганс Вессель“ выполнял какую-то определенную задачу».
– Как на локаторе? – спросил Поливанов.
– Радиолокация работает нормально. Цель справа сорок. Дистанция шесть кабельтовых, – доложил радиометрист.
Поливанов вскинул бинокль. Он видел, как, поднявшись на полубак «коммерсанта», старшина 2-й статьи что-то докладывал Девятову. Затем с прожекторной площадки Хабарнов передал на «Вьюгу»:
«УМЫШЛЕННЫЙ ЗАХОД В ЗАЛИВ ТРЕГУБЫЙ КАПИТАН ОТРИЦАЕТ. КУРС СУДНА ПРОЛОЖЕН ПО ФАРВАТЕРУ. ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ МЕСТО СУДНА И ГЛУБИНА ПОД КИЛЕМ С КУРСОМ НЕ СОВПАДАЮТ. МЕСТО, ОПРЕДЕЛЕННОЕ РАДИОЛОКАТОРОМ, НАХОДИТСЯ В ЗАЛИВЕ ТРЕГУБОМ. В НАКТОУЗЕ КОМПАСА ОБНАРУЖЕН НЕЗАКРЕПЛЕННЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ МАГНИТ».
Командир перевел ручку машинного телеграфа, и «Вьюга» пошла на сближение.
Команда «Ганса Весселя» была собрана в кубрике. В дверях кубрика с автоматом в руках встал комендор Нагорный. Неуправлявшееся судно дрейфовало. Ветер свежел. Непривычная, с длинными периодами бортовая качка вызывала у Нагорного головокружение. Напрягая силы, комендор старался перед этими чужими людьми ничем не выказать своей слабости.
Когда в кубрик вошел Девятов в сопровождении капитана судна, команда собралась у большого, крытого линолеумом стола.
– Заверяю вас, господин капитан, – казалось, искренне говорил Шлихт. – Состав моей команды двадцать восемь человек. На судне нет ни одного лишнего человека! Вы можете не утруждать себя проверкой.
– Не так давно, господин Шлихт, вы уверяли меня в неисправности магнитного компаса, – усмехнулся Девятов.
– Я до сих пор не понимаю, как это случилось… Злой умысел! Я взял на борт в Киле несколько человек по рекомендации комитета профсоюзов…
По судовому списку и фотографиям на мореходных книжках Девятов тщательно проверил состав команды. Все люди, двадцать восемь человек, включая капитана, были налицо.
– Кто-нибудь из вас курит? – неожиданно обратился Девятов к команде.
Несколько человек услужливо предложили ему сигареты.
– Благодарю, но сигарет я не курю, – отказался он.
– К сожалению, папиросы у нас никто не курит, – ответил за всех помощник капитана.
Поднимаясь за Шлихтом на верхнюю палубу, Девятов думал: «Надо полагать, что человек, куривший за утренним завтраком папиросы, скорее всего находится в трюме…»
– В какой упаковке груз? – спросил он Шлихта.
– В деревянных ящиках…
Капитан-лейтенант подошел к штормтрапу и вызвал со шлюпки матросов.
– Вы хотите осматривать груз? – забеспокоился Шлихт.
Не отвечая, Девятов приказал отдраить трюмные люки.
– Позвольте, – запротестовал Шлихт. – Но детали в заводской упаковке! По договору с фирмой я обязался доставить груз…
– Мы гарантируем, господин Шлихт, что никаких претензий к поставщику не будет! – перебил его Девятов, спускаясь по узкому трапу в трюм.
Вдоль бортов трюма с обеих сторон были принайтовлены ящики.
«Зачем понадобилось фрахтовать такое большое судно для перевозки нескольких десятков тонн груза? – подумал Девятов и вспомнил: – По основному фрахту для датской фирмы „Ганзель и Бек“ судно должно было взять в Мурманске пять тысяч тонн апатита».
– Проверять будем выборочно, – решил Девятов. – Каждый третий ящик справа налево!
Сняв найтовы, пограничники спустили верхний ящик на палубу трюма и поставили стоймя, затем отвалили набок второй и вскрыли третий. В ящике лежали тщательно упакованные в промасленную бумагу детали рефрижератора.
– Господин капитан! – обратился Шлихт к Девятову. – Это непорядок! Ящики надо класть так, как они лежали. Погрузка производилась в присутствии поставщика…
– Господин Шлихт, ни на одном ящике я не вижу маркировки «Не кантовать»! – возразил Девятов. – Прошу вас не мешать осмотру!
Когда проверка груза подошла к концу, Девятов взглянул на часы: пограничники находились на судне уже третий час. Отлично зная, как волнуется на корабле командир, он хотел было поручить осмотр оставшегося груза старшине и подняться на палубу, чтобы связаться с Поливановым, как вдруг…
– Товарищ капитан-лейтенант, – тихо доложил старшина. – Из первого ящика, что мы поставили на попа, слышен чей-то стон.
С видом человека, утомленного скучной формальностью, Девятов подошел к вертикально стоящему ящику, прислонился к нему и, вынув блокнот, сделал вид, что пересчитывает груз.
Глаза Девятова встретились с глазами Шлихта. На лице капитана уже не было бессмысленного выражения уснувшего морского окуня. Взгляд стал настороженным и колючим, а грузное, раньше казавшееся рыхлым тело вдруг напружинилось, словно приготовилось к броску.
Терпеливо вслушиваясь, капитан-лейтенант ждал. Внешне спокойный, он пересчитал ящики и сделал запись в блокноте. Вдруг Девятов ясно услышал идущий из ящика глухой и протяжный стон.
В трюме было сыро и холодно, но на лбу капитана Шлихта выступили крупные капли пота. Он вынул пачку сигарет и закурил. Пальцы его дрожали.
– Вскрыть ящик! – приказал Девятов.
– Я протестую! – порывисто вмешался Шлихт. – Вы сказали, каждый третий…
– А теперь я приказываю осмотреть каждый первый! – улыбаясь, сказал Девятов и добавил: – Кроме того, господин Шлихт, своим подчиненным я отдаю приказания на русском языке, которого вы не знаете…
Сняв с ящика верхнюю крышку, пограничники увидели ноги, обутые в кирзовые сапоги.
Перевернув ящик набок, извлекли человека.
Он был в бессознательном состоянии. Длительное, в течение нескольких часов, пребывание в ящике, видно, не пошло на пользу этому пассажиру.
У Шлихта отвисла губа с прилипшей к ней сигаретой. Он вытер платком лоб и, беспомощно разводя руками, пробормотал:
– Не понимаю… Не знаю, как это случилось… Этого человека я никогда раньше не видел… Первый раз…
– Господин Шлихт, вы утверждаете, что пять дней перехода от Киля этот человек находился в ящике без пищи и воды? – спросил Девятов.
– Нет, я этого не утверждаю, но… – Шлихт замолчал, увидев, что Девятов достал из ящика пехотную лопатку и вещевой мешок.
В карманах кожаной теплой тужурки пассажира, так неудачно сделавшего стойку на голове, были пачка папирос «Беломорканал» фабрики имени Урицкого, удостоверение, выданное Петрозаводским геологическим институтом руководителю геологоразведочной партии Василию Васильевичу Благову, и паспорт на то же имя.
– Судя по документам, Благов является советским гражданином, – не скрывая иронии, сказал Девятов. – Мы снимем его с вашего судна. Тем более что он нуждается в неотложной медицинской помощи.
Шлихт беспомощно развел руками.
Обвязав «геолога» пеньковым концом за туловище, его, словно мешок, подняли из трюма на палубу.
– Подпишем, господин Шлихт, протокол осмотра! – пригласил Девятов.
Они молча пошли к трапу. Девятов видел, как у поднимавшегося перед ним Шлихта тяжелый пистолет оттопыривал клапан заднего кармана.
Когда они вышли на верхнюю палубу, за кормой «Ганса Весселя» с наветренной стороны, придерживаясь дистанции двух кабельтовых, покачивалась на волне «Вьюга». А по носу слева Девятов увидел приближающийся знакомый силуэт небольшого судна.
К месту происшествия спешил быстроходный штабной катер.