Глава 3. Пётр Григорьев
Земля
Завещание гуру Кумари гласило похоронить его в Ладакхе, рядом с домом отца. Скоропостижная кончина Сунила застала всех врасплох, похороны были назначены за три дня. Петру, который общался с Кумари всего за пару дней до этого, грустное известие принёс Артур, которому, в свою очередь, сообщил аж сам премьер-министр Индии. По традиции такое событие, как смерть гуру, означало траур национального масштаба, и сотни тысяч индийцев готовы были прийти и проститься с Кумари. Они могли бы приехать и в эту тихую, величественную местность, но власти страны, из уважения к воле покойного, запретили массовое паломничество. На скромную по меркам Индии церемонию прибыло от силы полтысячи человек, – ни одного журналиста, зато весь цвет КАС во главе с президентом Земли. Премьер-министр Индии не приехал, заявив, что не имеет возможности проститься с гуру, если так же чтит его волю, как остальные граждане. Но здесь было много тех, кто лично знал Сунила, его родственники, друзья.
Природа Ладакха потрясала: невообразимые бесконечные горы, петляющие речушки, ревущие потоками на перевалах и чинно успокаивающиеся в равнинах, словно одумавшись, мол, здесь так тихо, чего это мы расшумелись. Огромные прозрачные озера, соперничающие по голубизне с бесконечным чистым небом. Очень мало растительности, словно Господь, создавая это место, задумался, не слишком ли оно и без этого прекрасно. Старые, выцветшие здания, будто выросшие из земли и камней, а не построенные человеком, по которым нельзя было понять, то ли им пять десятков лет, то ли пять тысячелетий. Улыбающиеся невысокие люди, одетые в простые одежды, занимались столь же простыми делами – пасли скот, носили воду, готовили еду прямо на улице.
Цивилизация коснулась этого места, проникла в дома в виде телевизоров и спутниковых тарелок, провела всюду электричество, построила весьма ровные и новые дороги, но не смогла залезть в души людей, не испортила их. Обычно вся грязь цивилизации, словно морская пена, первой проникает в любое общество, где распространяется влияние новой, «великой» культуры, и лишь потом за развратом, алчностью и гедонизмом следуют образование, творчество, мораль. Но здесь эта волна разбилась об отроги гор и не задела людей, сумевших получить блага, не развратившись от их появления. Неудивительно, что Кумари хотел покоиться именно тут. Это место олицетворяло собой то, к чему устремляло Согласие, – высокую мораль и радость жизни.
Однако сегодня маленькая деревня не радовалась. Здесь ещё жили старики, помнящие Сунила мальчишкой, брат покойного с семьёй, друзья детства. Для них всех, выстроившихся возле небольшого склепа за домом, это был не просто великий Гуру, а близкий и родной человек. А вот делегация солидных мужчин и женщин, поочерёдно перенесённая сюда «лифтом» Кен-Шо с разных уголков планеты, и не только лишь одной планеты – Генрих Ланге тоже присутствовал на похоронах, казалась местным просто фоном, истуканами. Даже президент Земли ничего не значил для этих людей, но они были от души предельно вежливы и приветливы несмотря на обстоятельства.
«Если мы сможем полюбить самого грязного старика с улицы, значит, мы достойны любви Вселенной. Если мы выделяем из толпы красиво одетого и знатного человека, Вселенная отвернётся и заплачет по нам», – сказал ему как-то Сунил, и Пётр понимал, что здесь эти принципы были не просто мудростью, а основой жизни. Костюм Артура Уайта, потасканный свитер Генриха Ланге, непонятные накидки, сари, где пестрая, а где серая, невзрачная одежда, порой более похожая на лохмотья, местных одинаково мелко и незначительно смотрелись на фоне невероятных гор среди звенящего чистотой воздуха.
А ведь они не успели закончить новую книгу. Третий их совместный труд. Возможно, самый важный. А может, и незначительный, а только кажущийся важнейшим, ведь то, чем ты занимаешься прямо сейчас, и есть дело всей жизни, иначе зачем ты тратишь на это время? Кумари заразил его идеей, заставил размышлять и писать о ней день и ночь. Ради неё он ходил к Зоаму Ват Луру, допытываясь у него, как устроен их мир, зачем они живут, что ими движет. Грандиозные, невероятные по силе слова гуру были столь необъятны, что Пётр чувствовал себя рядом с ними как рядом с горами – беспомощным и мелочным.
«Временное Вечное», – вот как они назвали этот труд. Да, название принадлежит Григорьеву, но главная мысль, как и всегда, исходила из сердца маленького хрупкого человечка, чей гроб стоял сейчас под открытым небом в окружении молящихся. Пётр сжал кулаки. Есть ли в нём силы в одиночку дописать трактат? Кто в ответ на его длинные рассуждения сведёт всё к простой истине парой предложений? Кто изготовит тот меч, которым он должен пронзить сердца? Кто испечёт хлеб, которым он должен накормить голодных? Кто будет светом, питающим умы и души?
«Не только хлеб питает человека. Истинно голодный может быть накормлен травой или ветками деревьев. Дай человеку осознать, что он голоден, это самое главное» – Голос Сунила вместе с его образом возник в сознании так чётко, что Пётр дёрнулся и обернулся. Нет. Рядом с ним стояли лишь понурые люди. А его друг лежал на своём последнем ложе рядом с тем домом, где когда-то стояла его колыбелька. Но это был знак, это точно был знак. Кумари его не оставил, он просто ушёл чуть вперёд.
…Он очень волновался перед встречей с Зоамом Ват Луром. Нет, он не испытывал страха, его волновало то, что тот может сказать. В ту памятную первую встречу на Марсе, когда Ват Лур, он же Захар Лукин, представился агентом Кевином Грином, Пётр вступил с ним в короткий философский диспут, в результате которого перед ним открылась часть логики и морали Несогласных, столь, увы, понятная землянам. Он долго размышлял над ней, и сейчас, когда уже два года прошло с тех пор, как агент З’уул был разоблачён и арестован, а Григорьев уже год проживал на Земле, в родном Санкт-Петербурге, философ стал ощущать некий тупик в собственных измышлениях. А что поможет выйти из тупика, если не приобщение к первоисточнику? Конечно же, в его распоряжении были труды выдающихся философов Согласия, размышляющих об этике Несогласных, но желание продолжить беседу с «агентом Грином» становилось всё более жгучим.
Так что однажды он обескуражил КАС своим запросом встретиться с самым ценным пленником планеты и провёл несколько странных и частично неприятных разговоров со службистами, посвящённых тому, зачем, почему, с чего вдруг ему понадобилась подобная аудиенция. В итоге ему помогли Артур Уайт и Сэмюэл Джулиани – бывшие противники, а ныне вполне слаженно работающие в едином направлении люди. И вот спустя три месяца после первого обращения, он прилетел в Нью-Йорк, и служебная машина КАС мчала его от аэропорта на остров Манхэттен, где в одном из небоскрёбов, на самой вершине, в элитных апартаментах в роскоши коротал дни разведчик Зоам Ват Лур…
…Лифт поднял Григорьева на пятидесятый этаж, там его зарегистрировали, провели ко второму лифту, преодолев на нём буквально ещё один этаж, и провели в обширный холл, где охранники его встретили и внимательно обыскали.
– Это что? – держа в руках изъятый из портфеля диктофон спросил чернокожий, атлетически сложенный короткостриженный мужчина в чёрном костюме с проглядывающей сединой над ушами. Пётр даже растерялся.
– Диктофон, – ответил он неуверенно, словно сомневался, что значил вопрос. Но решил добавить: – Дело в том, что я планирую устроить ему опрос про этику и хочу записать ключевые вещи, которые он скажет.
Мужчина, сидящий за столом перед ним, вздохнул и положил устройство на стол, к остальным предметам из его портфеля, после чего задумчиво уставился на всё это барахло.
– Мистер Григорьев, вы должны понимать, что мы исключаем пронос к заключённому любой предмет с возможностью записи или трансляции в радиоэфир или в сеть. У него в помещении нет никакой электроники – ни камер наблюдения, ни пульта от телевизора, ни самого телевизора. Никто не знает, как его знания могут помочь ему связаться со своими сторонниками, если они есть. Поэтому мы не можем позволить вам пронести это. Никоим образом. Также вы должны оставить любые электронные приборы, включая часы, если они не механические. – Пётр молча снял «умные» часы с руки и положил их на стол. Верзила благодарно кивнул и посмотрел ему в глаза. – Спасибо, что не заставили вас обыскивать. Вы можете пронести с собой ручку и ваш блокнот, а также книги. Оставить их вы не вправе, учтите.
Честно говоря, Григорьев не понимал, для чего такую систему безопасности сочетать с таким роскошным содержанием, но решил, что от местной охраны он точно не дождётся ответа. Так что показательно вывернул карманы пиджака и брюк, продемонстрировав там наличие только лишь запасных очков, расчески и старой зубочистки, покорно взял в руки блокнот и ручку, отказавшись от книг, которые предназначались не для пришельца, а чтобы коротать время в полёте на другой конец света, и под конвоем проследовал к стальной двери.
Зоам Ват Лур, сидящий у панорамного окна в удобном кресле, обернулся, когда открылась дверь из коридора-тамбура, и улыбнулся, увидев его. Эта улыбка была очень похожа на ту, которой одарил его агент Грин два года назад, только теперь Пётр видел в ней оскал хищника, готового вцепиться ему в глотку. Он судорожно сглотнул, вспомнив, как запрограммированный Ват Луром Ральф Шмидт чуть не убил его, но взял себя в руки. Не стоит казаться слабым, разговор пойдёт не в том ключе.
Григорьев подошёл к пленнику, краем глаза заметив, что пара охранников, вооружённых до зубов, остались стоять у входа.
– Захар Иванович, добрый день, – поприветствовал он того на русском языке, использовав русское имя агента.
– Пётр Григорьев? Удивлён, что вы пришли. Но всё же лучше вы, чем эти мастера допросов. Садитесь. – Зоам его не поприветствовал, но выглядел благосклонным, словно проигнорировав обращение философа, зато сделал презрительный акцент на слове «мастера», нарочито подчёркивая то, как относится то ли к профессии следователей, то ли к тому, насколько мягко и неумело они проводили допросы.
Пётр не стал ждать повторного приглашения и сел. Зоам слегка сменил позу, повернувшись телом в его сторону и показывая, что он открыт для диалога. На лице была саркастическая улыбка одним левым уголком губ, а глаза ничего не выражали. Ровным счётом ничего. И только сейчас Пётр заметил, что глаза, которые он запомнил голубыми, стали ярко-зелёного цвета.
Зоам Ват Лур молчал, не меняя выражения лица, и Григорьев понял, что тот не хотел сказать более того, что уже сказал. А значит, можно переходить к теме. Он заранее решил (хотя честнее сказать – согласовал с Джулиани), что не станет в разговоре касаться темы заключения, так что сразу решил с места в карьер.
– Захар Иванович, – философ постарался занять столь же открытую позу, пока что положив блокнот и ручку на низенький столик между их креслами, поправив очки и расположив руки на подлокотники, – я, признаюсь, остался под впечатлением от нашего короткого разговора и захотел с вами встретиться, чтобы продолжить спор. – Он расслабился, произнеся эту фразу, и стал ожидать ответа.
Ответа не было какое-то время, только вместо левого уголка губ пленник стал улыбаться правым.
– Что ж, давайте продолжим, – сказал Зоам Ват Лур наконец, слегка подавшись вперёд. – Однако хотелось бы вас заверить, я не собираюсь менять мнение о Вселенной и правильности нашего пути, так что, если ваш интерес заключается в попытке привнести хаос в ряды З’уул с помощью гнилой философии так называемого Согласия, то вы напрасно тратите время.
Ага, отлично. Ровно то, что нужно.
– Скажите, Захар Иванович, а вы не напрасно тратите время? – спросил Пётр и продолжил, не давая тому ответить или хотя бы обдумать суть вопроса. – На Земле вы посвятили много времени попытке изменить позицию морально слабейших её индивидов, не так ли? Кого-то вы завербовали обещаниями, кого-то деньгами, кого-то с помощью всяких наноботов. Вы же знаете русскую и советскую культуру? «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврёшь…»
– «И делай с ним что хошь». Буратино, – кивнул Зоам, но его улыбка перестала быть саркастичной.
– Именно. Так вот, я подумал, не хотите ли вы попробовать свои силы на ком-то более сильном, более подкованном и верящем в идеалы Согласия? Что вы скажете, если я позволю вам «обрабатывать» меня, но не ложью и обещаниями, мне они ни к чему. Попробуйте убедить меня, сломав стройность моей философии.
Глаза пленённого разведчика излучали восторг и предвкушение. Да, Григорьев, ты его поймал. Он твой…
После похорон шаттлы-лифты перевезли всех в Нью-Йорк, на самую крышу здания Администрации Земли. Это было очень быстрым путешествием – люди по пятеро-шестеро заходили в маленькую сфероподобную будку, она скрывалась в переливающемся мыльном пузыре, тот лопался с негромким хлопком, потом с полминуты они выходили, и лифт снова появлялся в Индии. Солидная делегация отчаливала оперативно, не желая смущать и без того ошарашенных таким зрелищем гостей. Маленькие дети визжали от восторга, сопровождая хлопками каждый мыльный пузырь. Хлопайте, радуйтесь, это будет ваш мир, нам, старикам, чудеса достались слишком поздно, а для вас они могут стать повседневностью, как для детишек Кен-Шо там, на Ос-Чи.
На крыше были накрыты скромные столы. Из уважения к ушедшему на них лежали только грубые лепёшки, сыр и овощи, а ещё стояли простая вода и вино – красный сухой индийский Шираз. Петра пригласили сесть рядом с Артуром и Генрихом, и он скромно уселся на жёсткий стул – все удобные кресла убрали.
– За всеми новыми лекарствами и чудесами технологий Согласия мы совершенно забыли про то, что все мы смертны, – тихо промолвил сидящий от него по левую руку Ланге, наливая Артуру, Петру и себе вина. Стоит ли сегодня пить? «Если в поле хорошая почва, то сорняки, произрастающие на нём, не смогут уничтожить урожай. Если же почва бедная, то даже один сорняк выпьет из неё все соки. Так и разум должен быть чистым, и тогда никакие удовольствия жизни не смогут лишить его той сути, для которой он создан, нищий же разум подобен бедной почве – стоит тебе отвлечься на вино или женщину – ты уже не способен ни на что другое», – произнёс в его голове голос Кумари. И снова столь явно, что Пётр вздрогнул. Это Сунил и правда говорит с ним или собственные воспоминания? Говорил ли индиец ему такие слова раньше?
– Ты знаешь, я предпочитаю думать, что мы всё же бессмертны, – столь же тихо промолвил Пётр, принимая бокал, и Генрих быстро закивал головой.
– Вы ведь что-то писали вдвоём в последнее время? – снова спросил он.
– Да, – настала очередь Петра кивнуть головой. – После первых двух книг мы подошли к главному труду. Он должен был быть посвящён возможности сосуществования с Несогласными. Точнее, определять его этически-нравственный аспект.
– Точно-точно, мы это уже обсуждали, – жуя сырно-овощной бутерброд пробормотал Ланге, закашлялся и запил вином. – Слишком хорошее вино для такого повода, не находите? – ответа он ждать не стал и продолжил: – Я вспоминаю вашу первую совместную книгу, «Selbstaufopferung ist der Gipfel des Mitgefühls» – она меня впечатлила и до сих пор впечатляет. Да что там я! Насколько я знаю, ей впечатлены люди во всём Согласии.
– Ну если ей впечатлены, это целиком и полностью заслуга Сунила Кумари, – сморщил нос Пётр. Книга успела выйти на немецком практически сразу вслед за русским, английским и хинди – заслуга в том числе и Генриха.
– Да, да, по крайней мере сегодня это очевидно. Давайте уже встанем, президент будет говорить.
И правда, Артур встал и начал говорить речь.
– Дорогие друзья. Мы лишились одного из пионеров Согласия на Земле. Для кого-то Сунил был лишь философом, внимающим нашим дорогим учителям Кен-Шо. Но для миллионов он был гуру, который собственной жизнью показал, каково жить в Согласии. Он был болен болезнью Альцгеймера, но ему оставалось ещё несколько лет, и он мог легко излечиться наноботами, но предпочёл уйти в себя и уйти из жизни. Так же тихо, как жил, так же невероятно, как жил. Он умер, потому что решил, что не хочет потерять свою личность, и не воспользовался лекарством, потому что это значило бы то же самое. Давайте почтим его жизнь минутой молчания.
Пётр склонил голову вместе со всеми. Он, общающийся с Сунилом несколько раз в неделю, даже не знал про его болезнь. Тот ничего не сказал другу. Это было удивительно, хотя и обидно. С другой стороны, если Кумари ушёл просто потому, что так решил силой разума, то он просто фантастический человек. «Разум не ушёл, ушло тело, как уходит композитор, а музыка продолжает звучать». Да, друг, именно.
Уайт поднял голову и пригубил вина, после чего сел. Достопочтенное собрание последовало его примеру.
– Артур, откуда ты узнал про всё это? – не выдержал Пётр и спросил у президента, сидящего сразу за Генрихом.
– Он оставил мне сообщение, письмо, которое надо было вскрыть именно после похорон. Я так и сделал, прочёл только что, честное слово, – извиняющимся тихим голосом сообщил тот. – Кстати, Пётр, для вас там есть строчка. – Он протянул ему небольшую, сложенную вчетверо бумажку.
Пётр смущённо вытер руки о салфетку и взял последнее письмо гуру Кумари. Письмо было на английском, и, он узнал почерк, составлено лично Сунилом.
«Артур, я обнаружил странные симптомы и проверился у врача. У меня болезнь Альцгеймера, и, хотя мне ещё отведено несколько лет жизни, я не хочу увядать умом и не понимать этого. Также, видя страдания человечества, я не решился говорить вам об этом, потому что вы бы настояли на лечении наноботами Кен-Шо, а я не могу иметь подобных привилегий. Думаю, вы меня поймёте. Поэтому я просто решил, что в одну из молитв уйду. Просто и тихо. Может, через год, может, через день после составления письма. В любом случае после моей смерти его доставят вам. Прошу не грустить по мне, я осознанно сделал свой выбор и сделал его ровно тогда, когда следовало. Прошу передать Петру Григорьеву, чтобы он не думал, что я его бросаю. Я уже научил его всему, что знал, он даже не замечает, что вторая наша книга – „Нет Весны без Осени“ – целиком и полностью его. Я был только учителем такого замечательного ученика, и всё, чему я мог его научить, – смотреть. Пётр многое видит, я ему давно не нужен, он и сам сможет написать любой труд. Прощайте».
Письмо было коротким, но для Сунила Кумари это была целая речь. Прослезившийся Пётр представлял себе старого сухонького гуру, сидящего на циновке и часами составляющего письмо, находя его неприемлемо длинным, комкая и сочиняя заново. Спасибо, что ты был, друг. И нет, ты не только учил смотреть. Ты ещё был факелом, освещающим то, куда как раз смотреть и нужно.
Григорьев аккуратно сложил письмо и передал обратно.
– Мы сохраним его для будущего, для музея Согласия на Земле, – сказал Артур. И да, это было правильно.
Раз уж он прибыл в Нью-Йорк, то нужно обязательно навестить Зоама Ват Лура. За последние пять лет Пётр был у него девять раз, и этот станет десятым. Сказать, что пришелец «раскрыл ему свою душу», было бы в корне неверным. Напротив, как они и договорились, тот пытался залезть в душу философа, наследить там, уничтожить всё то, во что Григорьев верил, и насадить этику Несогласных. Почуяв подобный вызов, такой властный человек не мог устоять. Каждый визит, происходящий примерно раз в полугодие, за которое Пётр ещё немного сдавал, а Ват Лур ни капли не менялся, последний готовил ещё одно или несколько мысленных испытаний, которыми планировал сломать русского философа. Тот даже чувствовал некое подобие уважения, с какой силой тот выдерживал заключение и как упорно давил на его психику. Сломаться он не боялся, он видел осень. Но ему хотелось понять: если Григорьев живёт в мире, где осень – морально полагающий фактор, а у Согласия это весна, то что можно сказать про Несогласных или хотя бы про самых мощных из них – З’уул?
На поминках он получил «добро» от Артура и там же пообщался с Сэмюэлом Джулиани, который тоже присутствовал и вызвался лично проводить Петра к пленнику. Что ж, его присутствие не будет лишним.
Так что следующим же утром после сна в уютном гостевом номере прямо в небоскрёбе администрации президента и завтрака, он дождался Джулиани и позволил проводить себя в уже знакомые тюремные апартаменты.
– Ты ещё больше постарел, Пётр Григорьев, – без тени улыбки, но и без капли сочувствия сообщил ему на русском «Захар Иванович», после чего повернулся к Сэмюэлу и уже на английском добавил: – Мистер Джулиани, вас не было здесь довольно-таки долго. Рад видеть, что вы тоже не молодеете, жду не дождусь, когда получу приятную новость о вашей кончине.
– И тебе доброго здоровья. – Джулиани уселся на диван возле библиотечного шкафа, предварительно выудив из него какой-то томик. – Вы можете общаться по-русски, я здесь не как собеседник, просто сопровождаю господина Григорьева, – сказал он и уткнулся лицом в книгу.
– Что ж, Пётр, как продвигается ваша новая с Кумари книга? – спросил Зоам Ват Лур Григорьева, уже не обращая внимания на Сэмюэла.
– К сожалению, гуру Кумари покинул нас, вчера состоялись похороны, – ответил Пётр, почувствовав, как вновь переживает всю грусть и тоску от потери Сунила. Чёрт, а не мог ли пришелец знать о смерти его друга? Может, он задаёт новую тему нарочно? И почему улыбается?
– К вашему сожалению. В этом мы отличаемся, – произнёс тот наконец, откинувшись в кресле. Да, наверняка пришелец откуда-то прознал. И это наводило на странные мысли, нужно будет обсудить с Джулиани после аудиенции.
– Конечно, отличаемся, – кивнул Пётр, – для меня Сунил был другом, а для вас – врагом. С чего вам сожалеть о его смерти?
– О, ты меня неверно понял! – лицо Зоама выражало загадочное ликование. – Дело не в том, что он был моим врагом. Дело в том, что нет никакого смысла в подобном сожалении. В конце концов чего неестественного произошло?
Конечно, дело в отсутствии эмпатии. Нужно не забывать, кто сидит перед тобой, профессор Григорьев.
– Что ж… Я скажу, как я это вижу. А вы меня разубедите, – начал он. – Дело в том, что кончина Кумари произошла по его же воле, он заболел смертельной болезнью, но не стал получать лекарство, которое пока что недоступно большинству. Поэтому, чтобы не становиться глупее, он предпочёл уйти.
На лице Зоама Ват Лура засветилась улыбка. Как мерзко было видеть её в ответ на сообщение о смерти человека, который за всю жизнь никому не причинил зла – Сунил даже не ел мяса и не носил одежду из кожи и шкур. Но нужно терпеть, нужно помнить, Пётр, что сюда ты ходишь для того, чтобы понять, а не для того, чтобы читать проповеди.
– Эгоизм. Гордыня. Глупость, – загибая пальцы сказал Зоам Ват Лур.
– Это очень… однобокая характеристика, – неуверенно сказал Пётр, чувствуя ловушку в словах оппонента. – Вы оцениваете причины поступков по самим поступкам, совершенно не зная человека.
– Разве не тем же самым занимается психология? – вновь улыбнулся Зоам.
– Нет, – увереннее произнёс Григорьев. – Задача психолога – докопаться до сути, а не диагностировать её.
– Хорошо, давайте копать вместе. Во-первых, гуру Кумари не хотел быть беспомощным через много лет, ведь это Альцгеймер, я прав? – сказал пленник и продолжил. – Однако он мог ещё пару лет быть полезным с его точки зрения, толкая людям глупую идею Согласия. Что это как не эгоизм? Далее. Он слишком ценил своё имя, статус, репутацию. Его эго не давало воспользоваться доступным ресурсом, чтобы продолжить быть полезным, а это Гордыня в чистом виде, – он предпочёл умереть, чтобы остаться красавцем в глазах последователей. Ну и глупость в том, что гуру считал, будто людям действительно всё это важно. Из него сделают икону, но поклоняться будут образу, а не человеку. Икону сотворили бы в любом случае, но в данном – его последователи постараются забыть факт наивного самопожертвования, потому что логика рано или поздно подскажет, что это всё же были эгоизм и гордыня. А значит, его поступок умрёт вместе с ним, и никакого геройства в нём не будет. Глупость.
Да уж. Пётр чувствовал себя опущенным в воду. Как отвратительно Зоам всё разложил по полочкам, и как его слова вписывались в обычный прагматизм.
– Вы прагматик, – резюмировал он, стараясь скрыть волнение.
– Несомненно. Поэтому мы и победим. – Лицо собеседника было серьёзно, как никогда.
– Я бы не был так уверен. Один герой, романтик, верящий в прекрасное, способен преодолеть армию прагматиков. – Григорьев чувствовал, что очень хочет увести разговор от обсуждения Кумари, чтобы не вскипеть.
– Герой в вашей повести не он, герой здесь я. – Улыбка, коварная и злая, вернулась на лицо Зоама Ват Лура, лишний раз напомнив Петру о том, кто именно сидит перед ним в кресле, уютно закинув ногу на ногу. Обманчивое сходство с землянином не делало его Человеком.
– В чём же вы герой?
– Ну смотрите: я пошёл на реальный риск ради своей расы и правителя. Я один противостоял целой вашей армии КАС и спецслужбам всего мира. Я настолько велик, по меркам вашей ничтожной цивилизации, что вы даже убить меня боитесь и, посадив в тюрьму, создали для меня условия лучше, чем живут многие ваши заслуженные граждане. Многие ли способны похвастать таким видном из окна? – он простёр левую руку на умопомрачительный Манхеттен. – Я в итоге переживу всех своих тюремщиков, сброшу оковы рано или поздно и окажусь победителем во славу Зу Вечного.
– А если Согласие, узнавшее благодаря вам об угрозе, подготовится и разобьёт вашу армию? Это оставит вас героем? – Пётр решил остудить зарвавшегося самомнительного хвастуна.
– О, я мог бы рассказать им всё. Это не поможет. Мощь З’уул им не преодолеть. Даже за сто лет не построить флот, способный победить нас в бою. Мы покорим вашу Галактику и начнём с самой жалкой планетки. С Земли.
– Хорошо, а что дальше?
– Дальше мы пойдём в соседнюю Галактику, потом в следующую, и так до тех пор, пока вся Вселенная не будет лежать у наших ног. И пусть на это уйдут миллиарды лет, ради такой понятной и чёткой цели и живёт вся раса.
– Как плесень, – резюмировал Пётр.
– В каком смысле плесень? – удивился собеседник.
– Она, начиная с маленького участка куска хлеба, разрастается и уничтожает его целиком. Её нельзя уговорить, успокоить – плесень будет расти и жрать, пока не вымрет оттого, что кончился источник её пищи.
– Уверен, наши учёные что-то придумают с подобной проблемой. Создадут новые звёзды. Найдут параллельные Вселенные. Зачем загадывать на миллиарды лет вперёд? Подумайте сами, ваше сравнение только идёт нам в плюс. – Ват Лур сел на любимого конька и снова принялся убеждать Петра в правоте их идеологии. – Ведь суть всей Вселенной – конкуренция, борьба видов за выживание, эволюция, пока не появится сильнейший вид. Сначала он покоряет одну планету, потом одну Галактику, потом идёт дальше. Так что это вы и ваше дурацкое Согласие – ошибка Вселенной, а не мы. Не мы «Несогласные», а вы. Вы не согласны с нашей правотой.
– Но в вашей правоте нет места другим. Там, где есть плесень, больше нет другой жизни. – Пётр старался выглядеть не менее уверенно, чем оппонент, чтобы разжигать его готовность спорить.
– Конечно, есть! У нас есть рабы. Рабство ведь лучше смерти. Вы могли стать рабами, причём с привилегиями, мы бы зачли ваш вклад в нашу победу. Но вы предпочли смерть.
– Хорошо, допустим вы правы. Допустим, мы – ошибка Вселенной. Но для чего существует эта ошибка? – спросил Григорьев. Надо непременно тащить беседу в нужном направлении, необходимо понять всю глубину их философии.
– Мы думали над этим. Я лично много анализировал, учитывая опыт З’уул. И мы сочли, что дело просто в мутации, которая делает слабые расы ещё слабее. Ничего возвышенного в ней нет, вся ваша философия – попытка оправдания собственной слабости. – Вид разведчика говорил о том, что он действительно свято в это верит. Значит, так оно и есть. Их философия – голый материализм. Ешь, а не то съедят тебя.
– Так. Вы материалисты и прагматики, – кивнул Пётр. – Но ведь у вас есть поэты, художники, композиторы. Во имя чего они творят? Что является их музой?
– Сила. Их музой является сила. А вашей музой является слабость. И это вас губит. Вы можете создавать союз, но чем он больше, тем больше вызовов встречает. А вы слабы. На каждую планету, вошедшую в Согласие, вы получаете десяток планет, смотрящих на вас с ненавистью, и, пока вы прозябаете и нежитесь в радостях жизни, они крепнут, воюют друг с другом, и рано или поздно кто-то вас одолеет. И это будем мы.
Сила как муза. Это было очень важно. Наверное, самое важное из того, что он сегодня услышал. Для Несогласных красота и сила – одно и то же. Слабый не может быть прекрасным, раз не становится музой. Только вот такой подход – следствие отсутствия эмпатии или причина?
Пётр не воспользовался щедрым предложением переместить его в Санкт-Петербург шаттлом. Основной причиной стали впечатления от последней записки Сунила Кумари. Он понимал, что воспользоваться сейчас технологией, недоступной даже элите, не то что каждому человеку на планете, оказалось бы кощунством по отношению к памяти гуру. Кроме того, ему требовалось над многим подумать, а трансатлантический рейс – вполне благоприятный вариант: большинство пассажиров спят, двигатели равномерно гудят, в салоне темно. Целая ночь наедине с самим собой.
Слова Захара Лукина, а ему удобнее было продолжать для себя называть пришельца именно так, были очень важны. Он пытался понять, насколько они укладываются в картину мировоззрений Согласия и их последний с Кумари труд. Трактат «Временное Вечное» был посвящён возможному миру. На идею его натолкнули записи о переговорах «Первой Восьмёрки» с Кен-Шо. Однажды Вол-Си Гош заявил, что никакие договоры на Земле не являли собой хоть сколько-нибудь значимые по времени виды соглашений. Все они распадались в пыль, как только менялись условия.
Для примера Пётр иллюстрировал себе мысль как шахматную доску. Представьте, что вашу пешку атакует конь противника. Однако слон защищает клетку с пешкой. А значит, сопернику невыгодно её съедать. Пешка стоит нетронутой, фактически у вас с другим игроком как будто бы есть договор – не трогать эту клетку. Он обязуется не есть пешку, вы обязуетесь не убирать слона с диагонали. Да, документа никакого нет, однако суть любого договора на Земле сводится именно к простому факту взаимовыгодного соблюдения нейтралитета. Если вы уберёте слона, то договор прекращает своё действие, и вы теряете пешку. Если противник съест её, то он в ответ теряет коня. При любом раскладе первый, кто нарушает договор, что-то теряет. Поэтому и только поэтому договор имеет силу.
Теперь представьте, что противник добавил в атаку на пешку ладью. Так он создал условия, в которых договор так же перестает действовать. Для него. Теперь он легко обменяет коня на пешку и слона, и для того, чтобы удержать статус-кво, вы должны добавить к нему что-то для сохранения паритета. Например, подвести одну из своих фигур в защиту или, сдвинув пешку, полностью убрать предмет договора, сделав его попросту ненужным.
Согласие противопоставляет этому простейший принцип: любой договор о невыгодности съедать фигуру противника подменяется вашим нежеланием это делать. Представьте себе, что ни один из игроков вовсе не собирается выигрывать. Фигуры двигаются по доске, пешки проходят и становятся ферзями, оба игрока обладают огромной мощью, но никто не пытается выиграть. Да, игра теряет смысл. Вот в чём проблема Согласия. Григорьев заметил, что на Земле гораздо больше игр, суть которых сводится к доминированию, а не сотрудничеству. Несмотря на это, он видел настольные игры и слышал о популярных в США «Подземельях и Драконах», их суть заключается в Сотрудничестве, а не Противоборстве.
Если вернуться к «Временному Вечному», то его с Кумари идея сводилась к очень простой логике. Представьте, что вы играете в шахматы, и ваши фигуры расставлены так, что любой ход противника приводит к его немедленному проигрышу. Соперник понимает, что всё, что ему остаётся, это «не есть» ваши фигуры, в надежде на встречную милость. То есть он попросту в патовой ситуации и вынужден играть по вашим правилам Сотрудничества, даже их не разделяя.
Беда контактов Согласия с Несогласными заключалась в том, что они никогда не пытались завязать разумный контакт с более слабыми расами. Обычно история сводилась к набегам сильных противников на их окраины или даже согласные расы, ещё не вступившие в союз. И это обусловило всю концепцию: расы делятся на две группы, с одной – можно сотрудничать, другой – нужно ставить мат немедленно, как только она вступает в игру. Никто и никогда, по крайней мере в не столь отдалённом прошлом, не пытался принудить противника к миру, заведя его в патовую ситуацию.
В своё время Тамош рассказывала им историю расы Упанчш, над которой ставился подобный эксперимент. Он был разумно начат, но бездарно сведен к стандартам «сотрудничество и противоборство». Сунил был уверен, что, если бы раса Ццыл из Согласия, занимавшаяся проектом, смогла загнать упанчшей в патовую ситуацию, эта Несогласная раса и по сей день жила бы в мире со всеми соседями.
Само собой, суть трактата сводилась не только и не столько к политике. Идея, на первый взгляд противоречащая Согласию, тем не менее базировалась на его принципах, а именно на стремлении сохранить жизнь. Этика их работы выстраивалась вокруг простейшего постулата, гласящего, что жизнь во Вселенной является самоцелью и сверхценностью и Согласие есть не уникальное право на её сохранение, а тяжкий крест, обязанность исполнять это первичное право.
Захар Лукин дал ему ещё одну очень важную деталь, сам того не заметив. Пётр повторял её для себя вновь и вновь. «Только Сила является Музой». То есть для Несогласных проявление Силы, её осознание, является не только и не столько действием, достойным уважения, сколько действием, почитаемым и вдохновляющим. Что, в свою очередь, влечёт вывод: если ты будешь сильнее, много сильнее Несогласной расы, ты сможешь повести её за собой. Та ничтожная причина, по которой З’уул стремятся покорить Согласие, заключается в простейшей ошибке: они уверены, что Согласие – слабо. Достаточно доказать им обратное, показать свою мощь, как они отступят, и даже, возможно, будут готовы играть по правилам Сотрудничества.
Однако здоровая бочка дёгтя в этой ложке мёда заключалась в малоприятном факте: для того, чтобы показать мощь, Согласие должно, судя по всему, поступить так, как говорил ему Джулиани за сегодняшним обедом после встречи с Ват Луром – низвергнуть З’уул в пучину, вырвать им клыки, уничтожить миллионы их солдат, и, что было столь же вероятно, достичь их Галактики и залить напалмом добрую её часть. На такое Пётр не был готов пойти. И поэтому сейчас, полулежа в кресле боинга, несущегося над ночной Атлантикой, он напряжённо думал. Есть ли третий путь?
