© Фокина Ю., перевод на русский язык, 2025

Thomas Hardy

The Well-Beloved: A Sketch of a Temperament

© Фокина Ю., перевод на русский язык, 2025

Предисловие

Полуостров, на котором разворачивается большая часть сцен, предлагаемых читателю, само Время выточило из каменного монолита; многие века здесь обитает народ занятный и самобытный, со своими особыми верованиями и обычаями, кои не сохранились в других частях Британии. Фантазии, похоже, взрастают здесь столь же естественно, сколь и кустарники с рыхлой древесиной: они не терпят климата внутренней части страны, где зимы пусть и почти безветренны, зато морозны, но прекрасно выдерживают самые жестокие штормовые ветра. Подобно им, ветвятся здесь и фантазии – главным образом у тех обитателей полуострова, которые не имеют отношения к тяжкому ремеслу, коим исстари кормятся местные жители. Таким образом, полуостров (больше известный как «остров») есть место, способное сформировать тип личности, весьма сумбурно описанный на сих страницах. Речь идет о некоей квинтэссенции местного характера. Не исключено, что кто-нибудь из читателей окрестит нашего героя фантазером (если, конечно, вообще почтит вниманием); прочие, пожалуй, увидят в нем всего лишь человека, который обеспечил предметную непрерывность, а заодно и название хрупкой мечте, каковую мечту, осознанно ли, нет ли, лелеет каждый человек, и каковая мечта, уж во всяком случае, нова для последователей Платона.

«Остров» представляет собой скалистый выступ на южном побережье Англии – этакий клюв, впившийся в Английский канал и столь далеко выдающийся в море, что прикосновения Гольфстрима умягчают здешний воздух до самого февраля. Тем, кто здесь бывал, удивительно, почему поэты и художники весьма редко ищут вдохновения в этих краях – могли бы, кажется, проводить на «острове» месяц-другой, предпочтительнее, конечно, в бурное межсезонье. Говоря по справедливости, один уголок «острова» действительно облюбован (в ущерб родным местам) недюжинными дарованиями из дальних краев; но их присутствие трудно обнаружить. А впрочем, оно и к лучшему, что люди искусства здесь не появляются, не то коттеджики, выстроенные из цельного камня веке этак в шестнадцатом, а то и ранее, коттеджики со средниками в окнах, с парапетными плитами и ступенчатыми щипцами уже не продавались бы за пару сотен фунтов. О подобных сделках можно было бы забыть, а между тем, по древней «островной» традиции, они совершаются в приходской церкви, перед всей паствой; по крайней мере, совершались еще совсем недавно.

Что до самой истории, пожалуй, нелишне будет заметить: отличаясь от всех или большинства историй, где притязания героя лежат хоть в сфере идеала, хоть в сфере материальных благ, и будучи целиком и полностью вымышленной, она выстроена так, чтобы последовательность событий служила заявленной цели.

Впервые этот текст вышел отдельной книжкой в 1897 году; прежде он печатался частями в журнале в 1892 году и имел название «Погоня за Возлюбленной». Для настоящего, окончательного варианта романа отдельные главы были переписаны.

Т. Г. Август 1912 г.

Имеется в виду Портленд, известняковый полуостров (6 км в длину, 2,4 в ширину), связанный с южным побережьем Англии узкой галечной косой. Административно относится к графству Дорсет. – Здесь и далее примечания переводчика.

Средник, или горбылёк, – деталь, разделяющая остекление оконного переплета на части (обычно квадратики или ромбики). С появлением листового стекла перешел в разряд декоративных элементов.

Щипец – верхняя часть фасадной стены, ограниченная двумя скатами крыши, но, в отличие от фронтона, не имеющая карниза.

Часть первая. Молодой человек двадцати лет

1. I. Появление вероятной Возлюбленной

По дороге, что круто забирала вверх, шагал человек, который изрядно отличался от местных жителей. Дорога прорезала насквозь селение Стрит-ов-Вэллз, стиснутое между морскими водами, и являлась этаким мостом на сей Уэссекский Гибралтар – полуостров, некогда бывший островом. Так и по сей день именуют эту часть суши, сходную с птичьей головой, что вклинилась в Английский канал. С большой землей «остров» связан длинным и узким каменистым перешейком – полоской гальки, «намытой морем штормовым»: ничего подобного не сыскать во всей Европе.

Путник был тем, кем и казался – а именно молодым человеком, пожившим как в Лондоне, так и в крупных городах Континента. В настоящий момент никто не заметил бы, что городской лоск для него все равно что плащ или сюртук. С чувством, которое сродни угрызениям совести, путник вспомнил: целых три года и восемь месяцев пролетели с тех пор, как он навещал отца на этом скалистом, родном ему острове. За это время он успел повращаться среди людей различных сословий и нравов и сменить две-три страны.

Пока он сам был одним из «островитян», здешний уклад жизни и особенности ландшафта не удивляли его; но теперь юноша был вооружен новыми впечатлениями, и «остров» более чем когда-либо оправдывал в его глазах свое древнее название – Виндилия; а также Логово пращников. Скала, нависшая над морем; террасированное расположение коттеджей, когда порог одного соседа находится непосредственно за дымоходом другого; садики прямо над обрывом, овощи, выращиваемые на практически вертикальных участочках, а главное, полное впечатление, что сей кусок известняка в четыре мили длиной есть монолит – вот чему теперь, после перерыва, изумлялся юноша, вот что казалось ему явлением из ряда вон выходящим. Солнце щедро обдавало лучами скальные бока, сиречь «умерших циклов скорбные руины», чья слоистость обусловливается нескончаемой работой моря и ветров над минералом под названием оолит. Белизна этих скал, особенно на контрасте с темной морской водой, слепила глаза и будоражила воображение не менее сильно, чем любое из зрелищ, свидетелем коему успел побывать наш юный путник.

Наконец тяжелый подъем был преодолен, и вершина достигнута. Юноша зашагал по плато в восточном направлении, туда, где находился городишко. Время приближалось к двум пополудни, стоял июль; дорога тонула в пыли, и юноша, немного не дойдя до отчего дома, присел передохнуть на самом солнцепеке.

Его вытянутая рука коснулась скалы и ощутила тепло, то есть, как бы измерила персональную температуру «острова», характерную для него во время послеобеденного сна, в коем он и пребывал. Юноша напряг слух; до него донеслось «вирр-вирр» и «вззз-вззз-вззз». Эти звуки, производимые каменотесами, считались храпом «острова».

Напротив валуна, у которого юноша устроил привал, находился просторный коттедж, или, скорее, усадьба. Подобно всему «острову», он состоял исключительно из камня – каменными были не только стены, но и оконные рамы, крыша, дымоходы, изгородь, приступка при ней, хлев и конюшня – все, кроме двери.

Юноша вспомнил, что за семья здесь жила – а может, живет и поныне; фамилия их Каро, точнее, «Каро с чалой кобылой», как их прозвали, чтобы отличать эту ветвь от прочих на мощном древе рода Каро, ведь на «острове» обитало с полдюжины семей с такой фамилией, да еще и имена повторялись. Юноша пересек дорогу и заглянул в открытую дверь. Так и есть: они, те самые.

Миссис Каро увидала его в окошко и вышла навстречу, и между ними имел место целый приветственный ритуал. А через секунду распахнулась внутренняя дверь, и из задней комнаты вприпрыжку выбежала девушка лет семнадцати-восемнадцати.

– Ой, да ведь это милый Джос! – воскликнула она, исполненная восторга. И, подскочив к молодому человеку, подарила ему звонкий поцелуй.

Это было очень мило, учитывая, что дарительница обладала парой восхитительно ярких карих глаз и целым каскадом каштановых локонов. Однако ее поступок оказался столь внезапным, столь неожиданным для того, на ком еще не потускнел столичный лоск, что адресат вздрогнул, сам того не желая, и, хоть и поцеловал девушку в ответ, но сделал это после некоторой заминки. Весьма натянуто прозвучала и его фраза:

– Здравствуй, милашечка Эвис; давно не виделись.

Первые несколько мгновений девушка, в своей невинной импульсивности, едва ли сознавала, какой эффект произвела; зато ошеломленность гостя не укрылась от миссис Каро. Мучительно покраснев, она обратилась к дочери:

– Эвис, дочь моя! Что же это ты такое творишь? Разве ты забыла, что с тех пор, как Джоселин – то есть, мистер Пирстон – покинул наши места, ты успела стать взрослой девицей, и поведение, допустимое три-четыре года назад, теперь тебе совсем не подобает?

Неловкость не загладили даже уверения Пирстона в том, что он не удивлен и что, в его представлении, Эвис и следовало хранить обычай детских лет; далее, все трое чуть поговорили на общие темы. Пирстон терзался досадой: надо же было ему вздрогнуть и выдать себя! На прощание он повторил: если, мол, Эвис будет относиться к нему не так, как раньше, он ей этого не простит; но, хоть они и расстались по-дружески, девушка не могла скрыть огорчения. Джоселин вышел на дорогу и двинулся к отчему дому. Мать с дочерью остались одни.

– Ох и стыдно мне за тебя, дитя мое! – с чувством произнесла миссис Каро. – Молодой человек пожил в Лондоне и в заграничных городах; он теперь привыкший к чинному обращенью. Поди, с такими дамами дело имел, которые улыбнуться от сердца – и то вульгарным почитают. Как тебя только угораздило, Эвис?

– Я… я не подумала, что я теперь другая! – отвечала девушка, явно мучимая совестью. – Раньше я всегда его при встрече целовала, и он меня тоже…

– С тех пор минуло несколько лет, дитя мое!

– Конечно, только я на секундочку забыла! Он ведь с виду совсем такой же, как до отъезда.

– Что ж, сделанного не воротишь. Смотри же, вперед будь благоразумней. Бьюсь об заклад, он знавал многих молодых женщин, а о тебе подумать ему было недосуг. Говорят, он выучился на скульптора; большое будущее ему прочат.

– А я такого натворила! – простонала девушка. – И ничего теперь не поправишь!

Между тем Джоселин Пирстон, скульптор, чьей славе еще только предстояло расцвести, приближался к дому отца, человека, чуждого искусству, занятого ремеслом и коммерцией, которого, тем не менее, Джоселин хотел просить о годовом содержании, пока известность не пришла. Однако отца дома не оказалось, ведь он не получил известия о приезде сына. Джоселин побродил по комнатам, обозрел участок общинной земли, где вечные пилы елозили по вечным каменным глыбам – Джоселину показалось, что в его прошлый приезд то были те же самые пилы и те же самые глыбы – и вышел через заднюю дверь в садик.

Как и все садики на «острове», пирстоновский сад окружала стена, сложенная из щебня без применения связующего вещества; неправильный по форме, садик в своей дальней оконечности представлял собой острый угол и граничил с садиком семьи Каро. Не успел Джоселин дойти до общего участка изгороди, как расслышал по другую ее сторону всхлипы и причитания. Голос он узнал моментально; казалось, Эвис плачется подружке, столь же юной и наивной.

– Ох, что же мне делать? Что мне теперь делать? – с горечью повторяла она. – Какая дерзость с моей стороны; какой позор! И как мне только это в голову взбрело? Он никогда меня не простит; никогда, никогда не полюбит меня! Бесстыжей будет считать – а я… я правда забыла, что стала взрослой. Да только он в это не поверит!

Интонации выдавали существо, которое впервые осознало свою женственность, но не как дар, а как нечто нежеланное, внушающее стыд и страх.

– Так он что же, рассердился? – спросила подружка.

– Рассердился? О нет! Хуже! Он стал холоден и высокомерен. И он теперь так отличается от наших, с «острова»; настоящий столичный житель. Ах, что проку говорить об этом. Лучше бы я умерла!

Пирстон ретировался так быстро, как мог. Он сожалел об инциденте, который принес столько страданий невинной душе; и в то же время инцидент уже становился для Пирстона источником смутного блаженства. Он вернулся в дом, а вскоре пришел и отец, и состоялась теплая встреча, и был съеден ужин, после коего Джоселин вновь покинул дом, полный искреннего желания унять печаль юной соседки, причем способом самым для нее неожиданным. Да, он относился к Эвис в большей степени как друг, нежели как воздыхатель; но он был совершенно уверен: непостоянный, неуловимый идеал, который он называл своей Возлюбленной и который, с самого Пирстонова отрочества, уже множество раз перепархивал из одной бренной оболочки в другую, – этот идеал вздумал обосноваться в теле Эвис Каро.

Уэссекс – вымышленное название, под которым Т. Гарди зашифровал южные графства Британии – Дорсет, Уилшир, Сомерсет, Девон, Хэмпшир, отчасти Беркшир и Оксфордшир. Оба полуострова, Гибралтар и Портленд, вытянуты строго на юг – отсюда и аналогия.

Цитата из путевых заметок английского поэта и историка Джона Леланда (1503–1552).

Цитата из поэмы П.Б. Шелли «Освобожденный Прометей» дана в переводе К. Бальмонта.

Читать фрагменты других книг