3
«Представляешь, не могу выйти из дома!»
«Не переживай, у меня тоже так было в первый день. Сидела, смотрела на дверь часов десять, потом в час ночи выскочила на улицу, зашла в первый попавшийся паб и, прикинь, подцепила двадцатилетнего!»
«Здесь нет никаких пабов, одни камни…» Стоя на цыпочках, Эмилия тянулась вверх, ловя сеть, обменивалась сообщениями с Мартой, как ребенок, увлеченный новой игрушкой.
«Боюсь, будет как тогда, на пьяцца Сан-Франческо, помнишь? Я чуть не грохнулась в обморок».
«Да, ты чуть не отрубилась, а я нашла там травку».
«Первый раз в увольнительной, первый косяк! Жаль, что я – не ты!» Эмилия засмеялась.
«Каждый божий день притаскиваюсь домой, забиваю косяк и вспоминаю про нас. Чудо-Эми!»
«Чем занимаешься?»
Не дожидаясь ответа Марты, Эмилия застрочила новое сообщение. Пальцы не могли остановиться. Не верилось, что можно совершенно бесплатно отправлять сообщения одно за другим. Раньше она писала эсэмэски, а теперь в телефоне был интернет.
«Чем я могу заниматься? Собираюсь на работу».
«Черт, я еще не начала искать».
«Помни, я в тебя верю. Ты достойна большего, чем прекрасный дровосек».
«Я серьезно, как вытащить себя из дома?»
«Просто вспомни то время, когда ты не могла».
Марта была старше Эмилии на три года, она относилась к той категории людей, которых жизнь гнула и била, но не сломила. «Когда говорит Марта, все молчок!» – осаживали новеньких. Куда до нее всем этим психологиням, писательницам и прочим любимицам фортуны, украшавшим дипломами стены своих кабинетов. Никто и предположить не мог, что Марта поступит в университет и даже окончит его. Первой за всю историю этого заведения. Она была сложной субстанцией. Более того, она была для всех образцом для подражания!
Когда Марте сообщили о смерти матери, она просидела на краю кровати один день и одну ночь, не ела, не пила, не плакала, невозмутимая, как буддийский монах. Все это время неподвижными глазами смотрела на небо, недоступная ничьим словам. Потом извлекла схоронку из дырки в матрасе, достала оттуда необходимое, сделала глубокий надрез вокруг пупка. И сидя в испачканной кровью футболке, открыла учебник по химии.
Эмилия перечитала сообщение: «Просто вспомни, когда ты не могла».
«А ты вспоминаешь?» – спросила она.
«Постоянно, – ответила Марта. – Вспоминаю Джаду, Ясмину, Афифу, Мириам».
С каждым именем Эмилия испытывала прилив нежности.
«С Афифой и Мириам переписываемся в соцсетях. Джада – шкипер на Эльбе. Ясмина родила ребенка. Ты тоже можешь их найти».
Было девять утра. Чудное солнце заливало каменный остров, на который высадилась Эмилия. Синее полотно неба без единого облачка. Глазам было больно смотреть на него: она не сомкнула их всю ночь.
Эмилия застряла между жестким, как кирпич, матрасом и таким же жестким одеялом, на грубых простынях, пропахших временем и сыростью в шкафу, который лет десять никто не открывал; лицом к лицу с бездной.
Она уже забыла, какой это омут – отсутствие звуков. Хуже того: отсутствие звуков, и на фоне тишины – твое сердце.
В прошлом, откуда она пришла, телевизор непрерывно работал до 23:30, а потом начиналось – движение тел, шум воды в туалете, перешептывания, тяжелое дыхание Марты, Мириам, Афифы.
В том прошлом было еще одно спасение – свет уличного фонаря, всегда освещавшего комнату до возвращения солнца. Она могла открыть глаза посреди ночи и увидеть развешанные по стенам фото, свои акварели, постеры, на которых Люк Перри и Брэд Питт с голыми торсами демонстрировали в облегающих джинсах свое хозяйство, силуэты подруг под одеялами, которые, как и она, не спали или часто просыпались. Она могла уцепиться за них, почувствовать себя в безопасности. А здесь как в гробу – тьма и тишина.
«Я без телевизора, Марта, и эта ночь была сущим адом».
«Ночь всегда будет для нас адом, малышка. Попей таблетки. Или найди мужика, чтобы умел хорошо трахаться».
Эмилия улыбнулась.
«Спущусь в городок, посмотрю, что там можно найти».
Она ждала следующего сообщения от Марты, сжимала в руках телефон, будто хотела выдавить из него еще пару слов, но они не приходили. Значок «онлайн» исчез под именем и дерзкой фотографией: Марта в мини-юбке сидит в роскошном баре и с улыбкой пьет коктейль. Кто бы мог подумать лет двенадцать-тринадцать назад, что Марта превратится в такую красивую, обычную женщину?
Эмилия поняла: подруга, единственная, с кем она решила поддерживать отношенияпосле, вошла в лабораторию и будет недоступна до конца рабочего дня.
«И что теперь?» – спросила себя Эмилия, опустившись на диван.
Теперь выходи, черт возьми.
– Нарисуй мне сердце.
Однажды утром, много лет назад, в маленькой комнате с видом на платан, лысый господин в круглых очках, какое-то светило медицины, протянул ей карандаш и чистый лист бумаги, а она имела наглость рассмеяться и сказать:
– Не буду
– Нарисуй твое сердце, – хитро поднял он ставку.
Эмилия продолжала сопротивляться – таков был ее универсальный метод в общении со взрослыми. Через полчаса тягостного молчания она сердито схватила карандаш и быстро – то легко, то с нажимом – набросала на белом листе, ясно увидев больничную палату на пятом этаже, по коридору вторую слева, навсегда оставшийся в памяти тот последний день 1997 года. Должно быть, ее сердце раз и навсегда почернело в тишине этой палаты, подвешенной, как небесное тело, где-то высоко над городом, занятым приготовлениями к Новому году.
Должно быть, оно остановилось в этих выкрашенных зеленой краской стенах, вмещавших вместе с длинной капельницей морфия запах, который издает человек, когда разлагается изнутри, желтеет, гниет и, наконец, остывает; подаренную месяцем раньше книгу, лежащую на тумбочке у кровати с закладкой на середине – на середине ей суждено будет остаться; рядом – очки в черной оправе, стакан воды, заколка для волос.
Сердце Эмилии остановилось, а потом запустилось, но только для видимости, чтобы сбить с толку остальных. На самом деле оно стало иссиня-фиолетовым, как гематомы и темные круги под глазами.
И еще остановились сны. С того дня Эмилия перестала их видеть – ни в полудреме, ни крепко заснув, – а это, пожалуй, самое худшее, что может случиться с тринадцатилетней девочкой. Черные ночи. Черные дни, полые, как мертвое дерево. Пусто тянулось время, поверяемое успокоительными, антидепрессантами. Но однажды, два десятилетия спустя, без предупреждения и без всякой причины сны вернулись. Точнее, один сон: неизменно повторяющийся, наполненный безмятежностью и светом. Там был зеленый плющ и распахнутые ставни, прохладные ручьи, каштановые деревья, звезды, мерцающие в вязкой нефти ее жизни.
Но я хотел написать, что на той встрече с известным психиатром – на одном из сеансов, задачей которых было составление ее психиатрического досье, – Эмилия протянула профессору рисунок человеческого органа, каким его изображают в учебниках по анатомии – с правым и левым желудочками, коронарными артериями, мышечной тканью, и с большой дырой в центре, закрашенной карандашом так, что порвалась бумага. Профессор поднял очки и польщенно кивнул.
– Тебе никогда не говорили, что ты прекрасно рисуешь?
Эмилия надела куртку, ботинки, подошла к двери.
Подождала.
Одна Эмилия внутри нее громко смеялась, другая была готова описаться от страха. Повернула ключ: щелк. Обычный щелчок, легкий, приятный, как щебет, звук. Она погладила ручку, прикусив до крови нижнюю губу. Набрала полную грудь воздуха и резко нажала на ручку. Дверь широко распахнулась и… бум!
Мир, вот он.
Всё здесь, всё рядом.
– Черт! – выдохнула Эмилия.
Перешагнула через порог. Почувствовала, как солнечные лучи и свежий воздух ласкают кожу. Сделала шаг, потом еще один и еще.
Она бежала мимо тридцати с лишним необитаемых домов Сассайи, самозабвенно, как большая девочка, по поросшей мхом мостовой, по пустынным переулкам, оставив дверь открытой, ведь никто не мог у нее ничего украсть, не мог ее одернуть, отругать или наказать. Дул ветер. Каштановые деревья шумели облетающими листьями. Одиноко высилась колокольня. Горы упирались в небо. Она чуть не расплакалась, ее легкие разрывались, а в голове зазвучали две фразы:
Ты должна простить себя за то, что жива, Эмилия.
Нет, я ничего не должна делать, чтобы заслужить это.
За три минуты она обежала пол-селения. Она узнала место из своего сна – мойку, общественную прачечную, сложенную из камней у родника, где тетя Иоле по субботам стирала и полоскала белье, болтая с подругами на непостижимом диалекте, колючем, как заросли ежевики.
Здесь больше не было женщин, которые, согнувшись, полоскали белье или сидели на скамейке. Не было детей, играющих в прятки и догонялки. Однако безмолвие не было пустым, оно бурлило: щебет птиц, шуршание ящериц, даже карканье ворон вдалеке.
Медленным шагом Эмилия вернулась обратно. Прошла мимо своей двери и закрыла ее. Заметила на подоконниках дома напротив цветущие белые и розовые цикламены – окна были распахнуты настежь, ветер колыхал чистые занавески – и представила соседку, столетнюю старушку. Подумала, что момент знакомства нужно оттягивать как можно дольше. Нет, она не станет называть свою фамилию, а если придется, придумает другую. Нет, нет… не родственница Иоле Инноченти!
Она пошла в другую сторону и оказалась на площади у церкви. Хотя «площадь» – громко сказано, скорее «дворик». Дверь церкви забита досками крест-накрест, на колокольне не видно ни колоколов, ни часов. Эмилия внимательно рассматривала каждую деталь, удивляясь, что так хорошо все помнит: маленький фонтанчик, плющ, вьющийся по фасаду, – будто и не пролетело лето ее детства. Как будто все, что былодо, здесь осталось целым и невредимым.
Она побрела дальше, прошла мимо поля Базилио и увидела кур, гусей. Снова с досадой подумала, что придется знакомиться еще с одним жителем: «Здравствуйте, меня зовут Эмилия…» И о том, как бы получше соврать: «Я исследователь, пишу диссертацию о депопуляции… Я не буду вам мешать. Никаких мальчиков, никаких наркотиков, обещаю!» Ей пришло в голову, что в этом месте, на расстоянии чертовой тучи световых лет от всевозможных проверок, можно посеять целое поле конопли. Только как продавать? Нужно связаться с Афифой через соцсеть.
Маленькая Сассайя очень уютная, ты здесь в безопасности, как в утробе. Узкие дорожки, дома с крепкими каменными сводами, похожими на плечи. На краю деревни, там, где начиналась тропа на Пиаро, Эмилия вдруг вышла на возвышенность с естественной террасой, глядящей на долину.
Отсюда Эмилии открылся простор бескрайних гор, осени, бесконечного неба над головой. У нее закружилась голова, она почувствовала себя пылинкой, затерянной в космическом пространстве. Дыхание перехватило, земля ушла из-под ног. Эмилия потеряла сознание.
Я возвращался из школы. По вторникам я вел первые два урока, на перемене прощался с тринадцатью учениками единственного класса начальной школы в Альме, отпускал их побегать во дворе под присмотром Патриции, моей коллеги, и шел через лес домой. Обычно, если не останавливался собрать каштанов или грибов, к одиннадцати я был дома. В то утро было искушение набрать каштанов, но я ему не поддался. Я хотел зайти к Базилио купить яиц. Вот почему решил срезать путь и прошел через террасу, где и увидел ее.
Я ее не узнал. Она лежала, свернувшись калачиком, такая беспомощная, что нельзя было определить ни пол, ни возраст. Походила на брошенный мешок с тряпьем.
Стоя в отдалении, я услышал свой голос:
– Эй! Ты в порядке?
Она пошевелилась. Открыла глаза и с трудом поднялась на ноги. Ее лицо выражало недоумение, пряди мокрых от пота волос прилипли ко лбу. Отряхнула джинсы, похлопав себя по бокам. Наверное, на солнце было градусов двадцать, а она была в теплой ярко-зеленой куртке. Я был в одной рубашке. Признаться, я тогда подумал, что это какая-нибудь бедолага, сбежавшая из богадельни, которую недавно открыли неподалеку от Альмы.
Потом она подняла голову и увидела меня.
И замерла, как олень ночью в свете автомобильных фар.
Я смог хорошенько ее рассмотреть. И вдруг понял: тот силуэт, качавший бедрами, мучительно соблазнительный в мягком свете окна напротив, и есть эта лохматая, дикая и, по правде говоря, не столь красивая, как я себе представлял, девушка.
Не то чтобы я хотел с ней замутить. Я взял себе за правило не ввязываться в истории. Просто фантазировал, чтобы сладко заснуть.
Только теперь не было занавесок. Ни стекла, ни окон, разделяющих нас. У меня в голове крутился вопрос: пахнет ли от меня лесом, чувствует ли она этот запах? Мне было чертовски неловко. И ей тоже, поэтому она дала стрекача.
Повернулась ко мне спиной и бросилась бежать. Так же делают мои ученики, услышавшие звонок с урока. Она как будто увидела монстра.
Не знаю, сколько времени я стоял там, разочарованный. В ней и в себе. Почему я так себя повел? Боялся быть неправильно понятым. Дурак. Парень, которому в школе говорили, что он сделает карьеру в лучшем университете Европы, так и живет там, где родился. Единственный, кто вернулся сюда.
Зачем она заявилась в Сассайю? Я надеялся, что она уедет, что она немедленно соберет свои вещи. Я был зол. Настолько, что забыл и о яйцах, и о Базилио. Вернулся домой, громко хлопнув дверью.
Однако сразу же пошел в душ, сунув голову под горячие струи. Намылил мочалкой каждый участочек своего тела. Несмотря ни на что, я был жив.