ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ОФОРМЛЕНИЕ Валерий Калныньш

О романе Леонида Ильичёва «Когда рок-н-ролл был зеленым»

Долгие годы я испытывала нечто вроде легкого печального раздражения, сталкиваясь с текстами о позднесоветском прошлом, – мне казалось, что эта эпоха отошла в сумерки истории, где покрылась пылью, как детские лыжи или гитара, и на какое-то время перестала производить смыслы. Однако сейчас очевидно, что это было заблуждение – что-то вроде горькой иронии судьбы. История в своем обычном лукавстве изогнулась, вывернулась и предложила нам новый набор карт, в котором именно позднесоветский период оказался островажным для понимания, проживания нашего сегодня, да и, возможно, выхода из него. Именно в тех десятилетиях мы ищем сегодня ответы на наши зияющие вопросы.

Роман-воспоминание Леонида Ильичёва «Когда рок-н-ролл был зеленым» служит именно такой задаче внимательного исследователя – заново войти в поток времени, попытаться понять его и собственную личность в этом потоке. При этом складывается достаточно парадоксальная ситуация: автор-повествователь показывает нам пласт, который не слишком легко связывается с мифологией советскости, – существование молодых людей в мире музыки, причем именно рок-музыки. Таким образом, нам сразу заявлено, что позднесоветское – это не только блеклая вывеска «Слава КПСС!», не только пустые витрины магазинов и эзопов язык – все гораздо сложнее: перед нами борьба молодых (и не только) людей за свою внутреннюю свободу. Именно этот сюжет кажется мне наиболее важным и увлекательным в прозе Л. Ильичёва.

Какова же эта проза по своему существу, по своей фактуре?

Перед нами легкий, прозрачный, слегка улыбающийся рассказ о жизни, замечательно внимательный к ее подробностям, драгоценным деталям. Мне кажется, это сообщает литературной машине времени истинную власть: читатель переносится на десятилетия назад и вместе с рассказчиком теперь волен не знать исхода судьбы, но наслаждаться открытостью, возможностью – все роковые ошибки и сожаления еще впереди.

Я сердечно рекомендую эту прозу тем, кто хочет силой воспоминания перенестись в мир, где играть другую музыку было актом дерзости, где молодые люди посредством знания и искусства искали способы перехитрить угрюмого Левиафана. Но особенно я рекомендую это повествование молодым – возможно, именно им сейчас книга о поиске внутренней свободы, о борьбе со страхом, всегда с легкой насмешкой, может быть особенно полезна.

Полина Барскова

От автора

Хочу выразить благодарность друзьям, без которых этот роман мог бы не состояться: Александру Шикурову, Владимиру Стеценко, Владимиру Исаеву, Владимиру Еланскому а также Сергею Михайлову, Александру Донцу, Александру Мазуренко – за благожелательное согласие с тем, что автор кроил, придумывал и интерпретировал события по-своему, а А. Шикурову, В. Стеценко и В. Исаеву – еще за их воспоминания, которые были использованы в моем тексте; Андрею Бурлаке и его рок-энциклопедии (www.rock-n-roll.ru) – незаменимому источнику информации об истории рок-музыки; замечательному литератору Е. С. Холмогоровой за бесценные советы. Искренняя благодарность Сергею Князеву, Ольге Гренец, Галине Соловьёвой, Марианне Таймановой, Павлу Семёнову за прочтение и критические замечания рукописи, а Мустафе Ибрахиму – за создание аудиоверсии романа, куда вошли фрагменты записей с диска 2002 года и даже с магнитофонной пленки 1975 года.

И наконец, особая благодарность фактическому соавтору – моей жене и первому читателю и редактору Марии Зильбербург, которая своей глубокой вовлеченностью, критическим взглядом и осмыслением событий помогла превратить набор жизненных историй в повествование, в какой-то степени претендующее на воссоздание атмосферы студенческой жизни в послеоттепельные годы.

Когда рок-н-ролл был зеленым

«Зеленым муравьям» с благодарностью за полвека дружбы и с извинениям за художественные вольности

Пролог

Поезд опаздывает на полтора часа. Стоянка – минута, а у нас багажа на полтонны: инструменты, неподъемная басовая тумба, ударная установка, звуковая аппаратура, усилители, микрофоны, провода, новенький ревербератор, мои инструменты – скрипка с органолой, гитары. На областной слет «Мурманск-1971» едут студенты из стройотрядов со всего Кольского полуострова, и если бы не помощь попутчиков, пришлось бы рвать стоп-кран. Во Дворце культуры рыбаков собралось две тысячи человек. Концерт прервался, ждут нас.

В спешке мы разгружаемся, подключаемся, настраиваем инструменты, пробуем микрофоны, и все это под аккомпанемент ровного гула голосов из зала и коротких вспышек аплодисментов на каждый звук электрогитар.

Наконец занавес едет, полный свет, басист на сцене один, он начинает: «Та-та-та-а, та-та-та-та-а», и одновременно зал, разогретый за полтора часа ожидания, взрывается в две тысячи глоток, опознавая Deep Purple: «А-а-а-а!..» Мы выскакиваем из-за кулис, подбегаем к стойкам, ударник на бегу запрыгивает за барабаны – и… тарелка слетает с установки и со звоном скачет по сцене, а ударник за ней, ловит и водружает на место, но басист все это время непреклонно повторяет заход из «Smoke on the Water»1.

Ситуация спасена, и тут наконец мы набрасываемся на микрофоны:

На пригорке в красном домике живет дружная семья.

Там не люди и не слоники, там квартира муравья.

Слова дурацкие, самопальные, но со смыслом: группа называется «Зеленые муравьи». Впрочем, что слова! Главное – драйв.

Муравья цвета зеленого, муравья очень смышленого,

Маленького тихого веселого, милого смешного муравья!2

Дальше: гитарный запил, импровизация – и поехало. Битловские вещи, арии из рок-оперы «Jesus Christ Superstar»3, «July Morning»4 – сложнейшая композиция группы Uriah Heep, – и потом весь репертуар.

Неважно, на каком языке, – слов песен мы до конца и не понимаем, смысл передается через гармонию и ритм, рок шире своего времени и сильнее границ. Как поет Джон Леннон в «Imagine»:

Imagine all the people

Livin’ life in peace.

You may say I’m a dreamer

But I’m not the only one…

И мы вслед за ним повторяем:

Просто представь,

что больше нет границ

и не за что убивать и умирать.

И нет религий.

Представь, все люди живут в мире.

Ты можешь назвать меня мечтателем,

но я не один такой.

Когда-нибудь ты поддержишь нас,

и мир станет един5.

После концерта, в поезде на пути домой, в Ленинград, мы ощущаем себя звездами. В нашем купе толпится народ, девочки поглядывают с интересом, улыбаются, парни хотят дружить. Не знаю, как дальше сложится судьба группы, но такое чувство, что теперь я обязательно найду себя, теперь я не потеряюсь.

Начало

Абитуриент, 1967

Начало занятий в институте перенесли на октябрь, а четвертого сентября, сразу после зачисления, всех первокурсников отправили в совхоз на уборку урожая в Ленинградскую область. Поселили в дальней деревне, в заброшенной деревянной школе, до города вроде близко, но транспорта нет и пешком не дойти. Спали на двухэтажных нарах вповалку, одетыми, без простыней и наволочек. Лежали так плотно, что если кому-то надо было повернуться на другой бок, поворачивались все как по команде. Условия казарменные, зато быстро перезнакомились.

Вечерами сидели у печки, грелись, болтали, пели песни.

Длинный худой парень с детской застенчивой улыбкой на слегка скуластом лице выделялся своим сильным высоким голосом. Тенора, как мне казалось, должны иметь широкую и короткую грудную клетку, а у Саши была фигура голодающего ковбоя, только без лошади. Зато с собой у него была гитара, а рот он мог раскрыть так широко, что туда можно было вертикально поставить спичечный коробок. Все пробовали, но повторить такое никто не сумел. Он тут же оброс толпой новых приятелей. На поле в ожидании ящиков или бортовой машины, на которой нас развозили, мы дружно распевали то, что постоянно крутили по радио: народные песни, военные, украинские, революционные, даже шлягеры из репертуара Эдуарда Хиля и Эдиты Пьехи. Прежде я гордился силой своего голоса, но перепеть Сашу мне не удавалось, зато получалось твердо вести вторую партию, и у нас с ним сразу сложился дуэт. А иногда, когда кто-то из однокурсников был в состоянии заменить меня и петь втору, я подпевал басом, получалось красивое многоголосие.

За месяц вспомнили все, что знали с детства, слова всплывали сами собой:

Снова замерло все до рассвета —

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь.

Только слышно – на улице где-то

Одинокая бродит гармонь…6

Эта песня была одной из самых любимых.

– А давайте сколотим ансамбль, – сказал Саша. – Все девчонки будут наши! У меня в школе была группа.

– Закончишь институт – делай что хочешь, – отреагировал отец, когда я уже дома обмолвился насчет ансамбля.

А раньше он говорил: «Поступишь в институт, делай что хочешь».

Поступить в институт, который мне выбрали родители, непросто, но если не поступишь, загребут в армию. Конкурс большой, а Механический институт – престижный и маленький, всего три факультета, вечерний не в счет. С медалью нужно сдавать только один экзамен – физику, но только на пятерку, и тогда можно претендовать на лучшую специальность. А какая лучшая? Факультеты, кафедры – названия одно туманнее другого: «Динамика полета и управление», «Летательные аппараты», «Двигатели летательных аппаратов». Чем отличаются? Мне семнадцать, и я ни сном ни духом, а ведь профессию, как жену, выбирают на всю жизнь.

Можно кинуть игральную кость, как повезет, а можно выбрать по расчету. По институтским правилам, если сдал экзамены на отлично – берут на первый факультет, значит, он самый-самый; сдал чуть похуже – на второй, а остальных – на третий. Так же четко калибруют и по специальностям. Отец обычно советует искать золотую середину: мол, не гонись за самой модной. И я не ведусь на понты, но и не кидаю жребий, а высчитываю средний факультет и среднюю специальность. Буду конструктором летательных аппаратов, хрен с вами!

Медаль – это преимущество, хотя могут быть и проблемы. Я этому не очень верю, но родители говорят, что еврею, или, как они выражаются, «с пятым пунктом», поступить в институт сложно, и для страховки нанимают мне репетитора по физике. Полгода я решаю с ним задачки, а в июле сижу на даче, читаю трехтомного Ландсберга, и не зря: дополнительные вопросы на экзамене – как раз по Ландсбергу, в школе мы этого не проходили.

Перед началом занятий отец проговаривается, что все же ходил к своему директору, а тот к проректору-однокурснику, чтобы меня специально не заваливали. Негласная норма для евреев – два процента, на нашем факультете это не больше шести человек на триста мест. Я злюсь, зачем, физику я и так знаю на отлично.

Большинство одногруппников – мальчики, много детей военных, в основном все после школы. Девочек всего две, да и то из них одна – вылитая комиссарша, а другая метит в космонавтки, – выходит, почти мужской монастырь, а зачем они пришли именно сюда и чему хотят учиться, знают только отдельные личности, как это выяснилось уже на морковных грядках. Один энтузиаст с горящими глазами наезжает на меня: давай, мол, не теряя ни минуты, на пару строить вертолет. Я вяло отнекиваюсь и предлагаю подождать хотя бы до возвращения в город. Все, что я умею к тому времени из дачного опыта, это выпрямлять кривые гвозди, выбитые из старых досок. Летательные аппараты меня пока не волнуют, другое дело литература, математика и даже теория музыки, в конце концов.

Другой парень из потока переживает, что попал не в ту группу: он мечтает стать конструктором космических кораблей, а это значит – двигатели на жидком, а не на твердом топливе! Ух ты! А я, значит, на жидком, вот счастье-то!

Но когда начинаются занятия, я все же решаю учиться всерьез: пора перестать всюду опаздывать, и учебники надо читать, и к следующей лекции готовиться заранее. В первый же день вернувшись домой, обедаю, раскрываю «Начертательную геометрию» и… обнаруживаю, что заснул на третьей странице. С тех пор живу как обычный студент, учебниками больше не заморачиваюсь, только железно хожу на лекции.

Саша, мой голосистый знакомый, учится в соседней группе и после каждой лекции караулит меня со своим проектом ансамбля «как у „Битлз“». Здесь же в институте учится ритм-гитарист их школьной группы, и на большой перемене Саша знакомит меня со своим одноклассником по прозвищу Стец. Тот попал на другой факультет и, чтобы укрепить конструкцию будущей мифической рок-группы, переводится в наш поток. Если Саша говорит об ансамбле в духе романтических мечтаний, то Стец кажется более прагматичным. Он загадочно молчит и открывает рот только, чтобы сказать «ты прав, мужик» или «ты не прав, мужик», но при этом всем своим видом показывает, что ансамбль делать надо.

Я киваю. С шести до шестнадцати лет меня держали в семилетней музыкальной школе, надеясь, что я все же пойду в музучилище, но зря, вундеркинда из меня не получилось. Больше, чем скрипка, мне нравилась теория музыки, потому что там учительница была добрая.

На сольфеджио я подружился с ровесником, у которого были оттопыренные уши и абсолютный слух, Сережей Белимовым. «Сережа, дай ля», – говорила учительница, и Сережа пел ля.

Мои уши, хоть и были слегка оттопырены, но без подсказки ноту ля я долго не слышал. Позже мы с ним писали диктанты, уже соревнуясь в скорости, и в этом виде спорта я ему больше не уступал.

За все эти годы я так и не научился как следует играть на фортепиано, но в наследство от музыкальной школы мне досталась способность «слышать нотами». Из-за этого я не получаю кайфа от процесса, потому что каждую мелодию, которую слышу, каждый аккорд я мысленно «сольфеджирую» и могу разместить на нотном стане со всеми палочками и хвостиками, длительностями и тактами. Для будущего инженера это умение бесполезно. Сережа поступил в музыкальное училище, мы живем в соседних домах, я встречаю его отца, и он говорит:

– Мой-то дурачок с медалью, а поступил в техникум!

– А я завидую Сереже, он знает, чего хочет, – возражаю я, – в институт я поступил, и учиться мне легко, но в инженерной профессии себя не вижу. Так же, как и с музыкой: петь люблю, а музыку – нет.

Но рок – это другое, рок, может быть, не в счет?

Читать фрагменты других книг