© С. Кочетков, 2024
© ООО «Евразийское книжное агентство», 2024
© П. Лосев, оформление, 2024
Часть первая. Волька. Перевозчик
1. Позывной
– Куда ехать?
– Горловка.
Она добралась до меня черт-те откуда, с другого конца Славянска, договориться о вывозе. А я все не мог припомнить, откуда мне знакомо и почему так несимпатично ее лицо. Тянул время, доедая поданную теткой окрошку и думая, как поступить.
Не нравилась мне эта немолодая женщина с огрубевшими ладонями, одеждой мешком, нелепыми мослами локтей и коленей, запахом свежей выпивки и лицом, покрытым мелкой сеткой лопающихся сосудиков.
Передачку родне я уже сбросил – продукты, шмотки, лекарства: и дядька «онко», и отец у меня «онко», хотя таблетки там всякие, но если просят, что я, своим не достану? – разгрузился, машинка теперь пустая, и салон, и багажник. Задерживаться в Славянске я не собирался. Постоянные ночные обстрелы угрожают не только моей бестолковой жизни, но и кормильцу семьи – машинке, – да и сидеть в тесном сыром подвале с родней… Люди, конечно, хорошие, но знать, что воздуха и так немного, а ты его своей тушей в полтора центнера потребляешь, как они вдвоем, за них дышишь…
С другой стороны, на завтра ко мне просились теткины соседи через два дома, у них магазин и кафе с большим подвалом, там переночевать труда не составит, но под их запросы, чтобы вывозить, лучше бы не мой древний «Сеат Панда» 1982 года выпуска, похожий на обрезанные жигули в миниатюре, а газельку или какой другой микроавтобус…
Кстати, подшаманить машинку пора: начались «сопли» по системе охлаждения, тросики лохматятся, визжит и хрипит левый наконечник рулевой тяги, скоро и правому черед придет, сайлентблоки просятся на замену, а это всё деньги.
– Сколько вас?
– Двое, я и муж. Он инвалид, но не бойтесь, он сам ходит, он с головой инвалид!
Ложка застыла в тарелке – я вспомнил. Дней пять-девять назад, предыдущая поездка или перед ней, когда фашистская «градина» влетела в больницу, осколками посекло окна в доме напротив, где сплошные магазинчики. И вот там «взяли мародера»: из магазина детских товаров вытащили небритого кучерявого детину не меньше меня размерами, у которого по карманам был рассован всякий яркий ширпотреб. Фломастеры, линейки, мягкие игрушки, альбомы-раскраски, даже детские шапочки и балетные тапочки, а из заднего кармана свисал красно-люрексный подростковый комплект мини-бикини. И когда это всё из него извлекали, он стринги с блестяшками схватил и с радостным мычаньем надел себе на голову.
И стояла толпа, уговаривала ополченцев отпустить задержанного, мол, дурачок он и есть дурачок. И стоял патруль, и его командир, молодой, но напрочь войной замотивированный, пламенно вещал про «война», про «приказ», про «защита», про «безжалостно расстреливать мародеров и прочий асоциальный элемент». И бегала эта самая женщина от толпы до патруля, кидаясь на всех: на патруль – «отдайте моего», на толпу, обижаясь на «дурачка» или «безмозглое дитя великовозрастное» и оскорбляя в ответ метко, злобно, точно и безжалостно. Она на всю улицу пахла спиртным и угрожала патрульным: «Не отпустите – до Стрелка дойду, все про всех расскажу, как вы у меня самогонку брали, каждый шаг записан!»
И витали над скандалом оторопь и страх: и нового обстрела, и сухого закона… Как же в толпе называли эту женщину, кличкой какой-то… Нет, не вспомню…
Медленно поднял глаза – и отвел, не смог смотреть в ее, напряженные.
– Деньги-то у вас есть? Смотрите, расклад такой: бензина потребуется в один конец на второй передаче столько литров, я беру за туда и обратно. Амортизация машины – столько. Мой заработок – ну, пусть столько же. Сможете заплатить?
Это, к слову, меньше, чем берут другие перевозчики: я «тройной тариф за риск» не беру. Конечно, чуток приврал, и на второй передаче у меня расход меньше, и не собираюсь я до Горловки ползти на второй, будет нормальный асфальт – и на пятой полечу. Но как посчитать амортизацию, если не знаю, какой дорогой поеду? В позапрошлый раз пришлось вместо пятнадцати километров по трассе накрутить целых пятьдесят восемь на первой передаче по лесам, причем и по колеям, и по сущему бездорожью, как здесь говорят, «навпростэць». Клиренс у «Панды» маленький, всего одиннадцать сантиметров, не на каждый буерак въедешь, пенек в траве не заметишь – прощай и бампер, и радиатор… И очень хочется машинку подлечить, она у меня пусть и маленькая, а такая шустрая, с места до сотни быстрее десяти секунд разгоняется; по трассе, естественно.
– Смогу! – как в холодный омут с головой выдохнула посетительница и тут же полезла за пазуху, в лифчик, наверное, за деньгами. Платье съехало на сторону, из выреза наружу вывалилось нечто такое длинное, сморщенное, неаппетитное, что я не смог не отвернуться, не прервать злобно:
– Стоять! Нельзя! Не сейчас, вы что, примет не знаете, не верите? Половину – при посадке в машину, вторую половину – в Горловке.
– Смотрите, я везу только до Горловки. Точнее, до конечной троллейбуса. Даже если поеду через Горловку в другое место и нам будет по пути, это будет другой разговор и другая оплата. Даже если возьму пять копеек – все равно это другой разговор.
Дальше. Вещи. Берите только самое ценное и мягкое. Что не бьется и не ломается. Вот, запишите размеры сумок, нет, лучше я сам… Не больше этих размеров по любому измерению. Максимум восемь сумок, больше не влезет. Картины и фотографии только без рам. Сразу предупреждаю: посуду, телевизоры, зеркала – ни в коем случае! Никаких «на коленки в салон». Если начнут стрелять и нужно будет быстро на ходу в двери выпрыгивать, из-за этого «на коленки в салон» с жизнью попрощаетесь. Документы только с собой. Одеваться немарко, неброско и неприметно, но только в гражданское: ничего рыбачьего, охотничьего, железнодорожного или какой другой формы. Это и обуви касается: лучше кроссовки или кеды, ни в коем случае не берцы и не сапоги. Укропы остановят – не отбрешетесь. Лучше, если одежда и обувь потеплей: ночами бывает прохладно, хоть и конец мая.
Где живете?.. Жукова. Ладно. Я за вами заеду. В шестнадцать тридцать плюс-минус пятнадцать минут. Когда? Или сегодня, или завтра, или третьего дня. Не хочу загадывать, ждите к шестнадцати тридцати трое суток, считая с сегодняшних.
В тот раз с самого начала не заладилось, только я поздно обратил на это внимание: при подъезде к городу еле успел перепрыгнуть через кювет, спрятаться от колонны бандеровской техники; потом уже в городе полчаса стоял, ждал, пока погасят пожар, разберут завалы. Вот и на выезде сначала артобстрел, потом вдруг (хотя какой это вдруг – давно ожидалось) потек заливной патрубок радиатора, пришлось сливать тосол, срезать патрубок, вставлять переходную трубку, прихватывать хомутами, заливать тосол по новой, потерял не меньше получаса. И хоть гнал потом быстрей, чем разумно, до адреса добрался уже почти в семнадцать, в без пяти пять вечера.
А дома на Жукова уже не было. На огороде пожарные сворачивают шланги, от руин – вонь, жар и густой пар к небу. Вон, простынями прикрытые, лежат мои несостоявшиеся клиенты: ее коленка торчит из дырки в трикотажных спортивках, рядом отдельно ступня в носке и галоше, его жирная ладонь с широким браслетом-панкушей из разноцветных шерстяных ниток сжимает розовыми пальцами-сосисками такую неуместную здесь желтую резиновую уточку.
Не успел?..
Или, наоборот, Бог уберег?
Но почему не их?
Ладно, солнце начинает клониться к закату. Развернулся, бросил на пассажирское телефон, на торпеду раскрытую пачку сигарет, долил в бак из канистры того, что плескалось, литров пять-семь, порожняком до первой мирной заправки хватит.
И – на выезд. Проезд через Краматорск перекрыт: воюют, через Семёновку на Харьков-Ростов и подавно. Въезжал через Николаевку, значит, выезжать нужно другим путем. Пойдем-ка мы внагляк, через Райгородок…
Блокпосты, очереди, проверки, блокпосты… Можно и дальше тянуться в этой общей колонне, обрекая себя на унижения и подозрение – и последнее опаснее всего, потому что выезжающий один, в пустой машине и без груза, подозрительнее всех в потоке беженцев.
Но я сделаю по-другому.
Только прошел Райгородок, прямо перед следующим блокпостом очередного красно-черного тербата свернул направо, на Брюсовку. Меня внимательно проводили глазами, поморщились, но ничего не сказали: нормальный асфальт есть только до Брюсовки, если под вечер еду туда, значит, местный, а не местный – никуда не денусь, там и найдут.
Ага, найдут, щаз-з-з! И видали, и вертели мы таких «найдунов» неоднократно: перед Брюсовкой грунтовка влево, в лес, по ней местные и ходят, и ездят, и за грибами, и за ягодами, и за сухостоем на дрова. А там – просека-лесосека, всего-то километров на пять, но выводит как раз под ЛЭП. А под ЛЭП, согласно правилам эксплуатации электрических сетей, ни деревьев, ни пеньков, ни мощных кустарников. И тянется эта ЛЭП почти до самой Дубравы, деревеньки с богатыми дачами, до колей самосвальных, что таскали с песчаных карьеров ворованный песок, а по ним до первых полей, вдоль которых – что? Правильно, посадка, лесозащитная полоса, и по краю ее грунтовка, чтобы колхозников на поля возить. Сколько в этих местах и езжено, и хожено, и на машине, и на велосипеде, и просто пешком, с палаткой и рюкзаком: и грибы, и ягоды, и туризм, и просто отдохнуть, от людей сныкаться… И не факт, что два с половиной или три часа по лесному бездорожью окажутся медленнее, чем вот этот старт-стоповый тяни-толкай по блокпостам, напханным укропскими оккупантами под каждым столбом.
Только мне в Дубраву не надо – там с позавчерашнего дня укропы; встретил в Славянске знакомцев-беженцев. Мне надо будет иначе…
Чуток газок – сцепление – тормоз, газок – сцепление – тормоз, ползу-переваливаюсь, тащусь не спеша на первой-второй, морщусь от залетающих в окно комаров и ошметьев зелени, дорогу и карту вспоминаю: если свернуть по полям на Озеряновку, а потом в молодых посадках хвойных незадолго до полигона донецкого ВНИИКа взять круто налево, в сторону Чернецкого озера, то как раз и выскочу на трассу на Северск, на мост, на правый берег Северского Донца, который пока еще наш. Вот где бы повернуть, как бы в полях не блудануть…
Выскочил на трассу, чтобы встать в хвост очереди уже на нашем блокпосту. И сразу же попал под подозрение: забрали документы, отогнали машину в сторону, побежали с документами вниз от трассы, в какую-то будку белую, рекламой заляпанную, навроде хлебного ларька, видно, созваниваться-узнавать про меня. Одного бойца с РПК оставили рядом присматривать, сами пока проверяют другие, битком набитые, беженские машинки.
Ладно, курю, осматриваюсь.
Стоит блокпост метрах в ста пятидесяти от моста. Мост внешне неказистый, вроде низкий, весной в полную воду и в лодке весельной пригибаться надо, чтоб под ним пройти. Но широкий, двухполосный, и крепкий, быки толстенные, на моей памяти по нему из гусеничного тяжелого не только тракторы колоннами в обе стороны гоняли.
Трасса сама идет довольно круто под спуск, профиль имеет выгнутый, края резко уходят в кюветы, солидные такие двухметровой глубины дождевальные канавы. И метров за пятьдесят-семьдесят выше блокпоста – крутой поворот. То есть бронетехника, вздумай она примчаться сюда на всех парах, имеет все шансы влететь в нагромождение бетонных фундаментных блоков и ежей, понаделанных из бордюров. Не бог весть что, но без строительных кранов это все не разобрать. Встанут непрошеные гости надолго.
За фундаментными блоками – что-то типа стрелковых ячеек. Только дурь это: по бетону будут бить снарядом, и пойдет он крошками-осколками с другой стороны, которые посекут стрелков не хуже крупного калибра. Но в кюветах вроде бы как случайно и незаметно – то камень, то ящик, то мешок, то земляной холм… на абсолютно равных расстояниях друг от друга. А с боков к кюветам придвинулись кустики – или тут заранее почистили «зеленку» неравномерно – и что-то мне подсказывает: это не случайно. Что ж, неглупо, если так.
Стоит пулеметчик молодой, светловолосый, на две головы выше меня, худющий – мое бедро как его грудная клетка. Форма одежды: тюбетейка татарская, футболка черная с рекламой баскетбольного клуба «Донецкие тигры», штаны-галифе от хэбэ солдатского, а на ногах даже не берцы – тапочки резиновые. Стоит, головой крутит, вроде на меня не смотрит, но глазом косит, я ведь даже если не вижу, все равно чувствую.
Плотный, вальяжный, улыбчивый такой армянин в охотничьем камуфляже и панаме-афганке, скалит зубы, документы проверяет, заигрывает с водилой «Лачетти»-универсала, тоже перевозчицей, если память не изменяет, Маринкой с Мушкетовки. Ничего не скажу, умеет деваха богатеев выбирать, вот и сейчас загружен «Шевроле» под завязку, колесные арки почти до дисков опустились, а на накрышнике – плазма с диагональю метра под три.
Заигрывает армянин, зубоскалит, но кобура с наганом древним расстегнута, и у АКС под мышкой предохранитель сдвинут на одиночные.
И бегает по блокпосту некто маленький, писклявенький, черная кучерявая шевелюра гуроном или чертом, а бородка рыжеватая взъерошенная ежиком вперед торчит, – небось, командир. Рация у него, Kenwood стандартный, на пятнадцать-двадцать километров, такой, как у ментов, пожарных и спасателей; он в рацию фальцетом орет, та ему в ответ хрипло шепелявит…
И вдруг такое зло меня взяло: и весь день непруха, и машина старая, уже сыпется, и родители болеют, и работы нет, и зарплаты нет, запасы прожираем – все, накопленное на новое авто, на домик на даче, на вузы детям… И клиентов несостоявшихся вспомнил, конечно. А тут все бегут, и ты вроде как вместе с ними драпаешь. И ведь обороняемся, держимся, но с каждым днем что-то свое отдаем, отступаем… И вдруг от своих же, и такое недоверие!
Тут наконец появился боец из будки, документы держит в руке, отдать хочет, но не отдает, видно, что-то спросит.
– Все нормально?
– Нормально. Вопрос можно?..
– Давай.
– А почему сегодня один?
– Клиенты не дожили.
– Откуда клиенты? Из Славянска?
– С Былбасовки.
Он аж с лица спал.
– А куда там?
– Сегодня на Жукова прилетело.
Смотрю, полегчало ему, но все равно как-то грустно-тоскливо: пальцы разжал, документы выронил мне в руку, кивнул: «Можете ехать», – сам будто в воду опущенный.
Пока я на трассу выруливал, очередь беженцев передо мной рассосалась. Только начал к бетонным блокам подъезжать – там между ними змейка на шесть или восемь поворотов, – вдруг, как черт из табакерки, командир:
– Все, закрывай блокпост! Дед, куда прешь, убирай машину!
«Дед» – это он мне. И поди возрази: седой как лунь, бородатый, телосложение далеко не юношеское… Спасибо, не «дедуля».
– Куда хочешь убирай, вон, хоть в лес отгони, тут через пять минут укропы будут!
И сразу после этого всем:
– Внимание! Движутся тремя колоннами! Основной удар в другом месте, на нашем направлении по двум трассам два вспомогательных. Но все равно пропустить нельзя, иначе на основном ударят в спину! Так что держаться до последнего! Я с Абдуллой, Змеем и Орлом на лесное направление, там нужно усилить! За старшего – Ару. Ара, командуй!
И – разъехались. Я сдал назад и налево, за кювет, в лес, там действительно метрах в пятидесяти что-то типа стоянки нашлось. Вытоптанная полянка, как место для шашлыка на три-четыре десятка машин с палатками. А командир с той стороны блокпоста – на «копейку» (и как она в кустах стояла, что никому видна не была?) вместе с пулеметчиком, еще одним и тем бойцом, который в будку бегал – и на другую сторону трассы в лес.
Загнал машину, а самому неспокойно как-то. И злость еще не прошла, и скорбь по погибшим клиентам, и муторно перед боем, да и стыдно мужику бой в кустах пересиживать, ведь не баба и не дите беспомощное… И мысли про «все бегут, и я бегу» – так, может, найдется один, кто скажет: «Всё, стоп, хватит, я дальше не бегу»? Кто? Почему не ты?
Задвинул машину еще подальше, в самую чащобу (поцарапал краску, ну и хрен с ним, зато даже с поляны не видно, пока случайно в лоб не наткнутся – хоть до осени простоит). И осторожненько, тихохонько прокрался обратно на блокпост.
А там как раз началось. Не успел из кустов выглянуть – сверху из-за поворота БМП, БТР и что-то мелкоброневое, четырехколесное, БРДМ, БМД или КШМ какая-то. Вывалились, оттормозились – и встали метрах в тридцати перед блокпостом, прямо на виду у всех, как три тополя на Плющихе.
Они стоят – и тут сидят, как мыши под веником. Они молчат, не стреляют – и наши не стреляют, тихарятся.
И тут встал Ара – тот самый армянин, который у Маринки с Мушкетовки документы проверял. Картинно отложил АКС, опер его стволом о бетонный блок, перекинул за спину один РПГ, а второй изготовил к стрельбе. И медленно-медленно, как-то равномерно и монотонно, будто Онегин на дуэли в театре, пошел в сторону укропов.
Первым не выдержал стрелок БРДМ, дал очередь, которая от башни своей же БМП срикошетила. И тут понеслось: Ара первым же выстрелом «разул» БМП, что дернулась к нему навстречу, и та завертелась ужом или юлой прямо посреди трассы.
Дальше происходит все одновременно: я хватаю оставленный Арой АКС и приседаю за бетонными блоками, чтобы, чертыхнувшись и вспомнив, что по ним-то непременно влепят, побежать на четырех костях и свалиться в кювет… Ара красиво так, рыбкой, ныряет в кювет с другой стороны дороги… БМП все крутится – и пихает в борт объезжающий ее БТР… бьет так, что бэтр сползает всеми своими восемью колесами в тот кювет, куда я упал… а из кустов наша ЗУшка шьет очередями навылет БРДМ, как самую последнюю в колонне, по всем правилам тактики.
Дальше – отдельные клочки или пятна, которые сознание складывает в последовательность, но уже хорошо потом.
Я стою на четвереньках в кювете на камне, а чуть сбоку над моей головой крупнокалиберные из БТР колошматят по бетонным блокам, прямо по тем самым фальшивым стрелковым ячейкам. Бэтр сполз в кювет почти целиком, накренился, только башня торчит над уровнем дороги, очевидно, от удара заглох; а у меня от ужаса становится сухо и ватно внутри: прямо перед бэтром, метрах в пятнадцати, на виду у всех перископов, смотровых щелей и стрелковых амбразур, стоит на карачках моя жирная пижонская туша, в светло-серых брюках с белым ремнем, серо-голубой футболке RILA с якорями и яхтами, голубых вельветовых туфельках – и с автоматом в руках!
И других врагов им просто не видно.
Страх рождает действие: я как-то по-обезьяньи с толчка четырьмя костями сразу прыгаю животом и мордой вперед, в канаву, в грязь, в лужу. Загребаю ногами и скребу локтями, толкая автоматом снарядный ящик перед собой, буквально вжимаюсь, вползаю в глубь канавы, проползаю метра четыре, выталкиваю ящик на мешок с землей, получаю какую-то призрачную защиту и опору.
Стрелок бэтра перестал лупить по бетонным блокам, довернул и опустил ствол вниз; очередь проходит у меня над головой, выбивает крошево из камня, где я стоял на карачках миг назад, но ниже не опускается, я в мертвой зоне. И тут начинают подниматься передние люки, водительский и командирский – а оттуда меня и обычной стрелковкой достанут!
Страх и ужас переходят в какой-то внутренний, спинномозговой-кишечный вой, и одним движением, памятью Советской Армии, проклюнувшейся через тридцатилетнее забытье, я правой рукой – не модно, зато привычно! – взвожу затвор, досылая патрон, и откидываю приклад АКС, у меня был такой же. И в этот момент сверху, далеко за БТР – взрыв, рванул БРДМ или что там от него осталось.
Первым открылся командирский люк – я вдруг с десяти-двенадцати метров увидел очень ясно красную, яростно что-то орущую рожу с длинными вислыми огненно-рыжими усами; на голове черная бандана с белым черепом и костями, на груди красная футболка с перевернутой пентаграммой, в которую вписаны перевернутые же серп и молот. Он почему-то не стрелял, а пытался выбраться на броню, цепляясь то ремнем, то стволом своего ксюхи-укорота за что-то внутри. Вот эта перевернутая звезда с советской символикой меня взбеленила больше всего, и я с каким-то отчаяньем «ты сейчас, а я потом» дождался, пока голова урода вползла на мушку, вдавил посильнее рамку приклада в плечо и тем же движением – неправильно, но привычно! – нажал на спуск. Одиночный. Ах да, он же у Ары стоял на одиночном… Водительский люк пока открылся не больше чем наполовину, но начали распахиваться боковые, и, испугавшись, что не успею, не видя цели, я положил в глубь водительского два или три раза, положил и перевел прицел налево, на люки между бэтром и трассой.
Справа сверху, из посадки, по бэтру тоже стреляли, я это понял, когда башня повернулась и широкой дугой прошла по зеленке. Сверху прямо передо мной скатилось тело в камуфлевой майке и парадных милицейских брюках, с одним глазом и ухом – полчерепа нету. Скатилось и затряслось от попаданий: в меня тоже стреляли. Из карманов брюк торчали магазины, я вытащил один из заднего, а из ближнего бокового не смог – за что-то зацепилось. И тут же начал бить по частям тел, выглядывавшим в левый профиль из корпуса: если эти выберутся, то корпус им будет достаточной защитой, чтобы сделать много гадостей нам всем.
Затарахтела ЗУшка, но доставала только по башне БТР, спрятавшегося в кювете. Да и доставала так себе, наклон велик, большинство рикошетят. Но, видно, стрелку в башне и от звука мало не показалось. Скорострелка замолчала, кто-то опять попробовал выскочить слева, со стороны командирского люка попытались тело втащить внутрь – тоже хотели выбраться через этот люк? – но тот гад и при жизни цеплялся, и после смерти зацепился за бульдозерный нож плотно. На всякий случай я положил в каждый люк по паре одиночных – и после второго в водительский кто-то там страшно завыл, смертно, на пределе возможностей глотки.
Всё, сдохла ЗУшка, заработала басовитая скорострелка, наверное, бэхи: БМП-то хоть и обездвижен, но вооружен. Кто-то, очевидно, раненый, умудрился забраться под бэтр, и теперь бьет из-под колес круто вверх, по посадке: я вижу его ствол, время от времени руки на цевье автомата, но самого врага скрывают колеса. Пытаюсь отстреливать тех, кто лезет через левый борт, и поймать-уловить его цевье справа. Почему они не пытаются завести БТР? Заглох – это ведь не обязательно поврежден!
Сверху слева всё очень громко – видно, дела худо. И да, накаркал: они завели бэтр и по чуть-чуть сдают назад, а неведомый стрелок был как раз между колес – и поорать долго не успел. Какой-то смельчак за кормой БТР перебежал со стороны посадки на шоссейную сторону кювета, а в посадке никого, кроме наших, нет. Дай бог ему удачи!
Ох, как же неловко – видно, обувь была в грязи – он поскользнулся на плитах кювета, покатился вниз, взмахивая руками… Кто-то высунулся из люка, я нажал на спуск – щелчок! Патроны кончились… Я расстрелял все тридцать?! Подожди, как же тридцать, я, кажется, уже полдня здесь стреляю… – потянул АКС к себе, положил на бок, попытался отщелкнуть магазин – тугой, зараза! – привстал на локтях, чтоб удобнее, – что-то спереди громыхнуло, рвануло! Значит, смельчак успел-таки закинуть в открытый люк гранату!
Бэтр – всё.
И слева на трассе рвануло, и за спиной, и над головой тоже: пригнулся, коснулся ствола щекой, аж взвыл от боли ожога. Непроизвольно откинулся назад, а на спину, на излете, как песок или щебенка с лопаты, просыпались мелкие осколки, и тоже горячие, зараза! Моя полусинтетическая майка сразу слиплась, скипелась, обожгла – ужом завертелся, охлаждая спину в липкой канавной грязи.
И – тишина! То есть вообще тишина, ни выстрела, ни крика, аж навалилась, как пустым мешком накрыла. Оторопью, недоверием, липким ожиданием гадости наполнены секунда, две, десять… Нет, хватит тут в грязи валяться, не свинья же, – встаю, со скрипом и ноющей болью сгибаю и разгибаю суставы, еле шевелюсь, из пересохшей глотки дыхание такое хриплое, что самого себя стыдно.
Слышу – стонет кто-то, спереди, возле чадящего бэтра. На негнущихся ногах медленно чапаю на стон – слева, со стороны трассы, голос. Хрипло, но мелодично вполголоса ворчат: «Кузем мечкис кангнац лини им ахперс… Аствац лини кез пагапан, джан ахперс…» В одной руке автомат, в другой полный магазин, как-то очень легко выщелкиваю пустой магазин, вставляю новый, досылаю патрон, три шага наискось вверх по бетонным плитам, выглядываю – а тут мне в лицо ствол нагана, что держит в руке Ара. Грязный, закопченный, из уха струйка крови, другой рукой тянет по асфальту пустую трубу РПГ. Я смотрю на него, он на меня. Вспоминаю, что взял его АКС, ставлю на предохранитель, складываю приклад, беру за цевье, протягиваю ствольной коробкой вперед: «Спасибо за ствол, Ара! Пригодился!» Наган уже в кобуре, Ара берет калаш двумя руками, чуть ли не с поклоном:
– Вах, тебе спасибо, джан, ты больше пригодился!
– Там кто-то стонал – посмотрим?
– Пошли, дарагой!
– Послать могу, но лучше вместе сходим, да?
Дурацкая шутка действует, как доза смехотворного – ржем, покатываемся, аж идти не можем, сгибаемся – пошел отходняк. Возле колес бэтра находим того самого смельчака в штанах от ментовского камуфляжа, в берцах, в жилетке от костюма-тройки на голое тело. Без сознания, рука в кисти согнута под неимоверным углом, синяки, ссадины, громадная шишка над виском, но дышит и стонет. Ара причитает: «Печник! Вай, Печник!», пока тащим его вверх по склону кювета, к посадке, а смельчака время от времени выворачивает наизнанку.
Будку разметало взрывом в щепу. Всего-то и было нас семеро: шесть ополченцев да я, приблудный. Один убитый свалился прямо передо мной, в посадке с нашей стороны еще раненый, Щука, тяжелый: нога в колене перебита. А на той стороне трассы уже никого: двоих зенитчиков покрошила БМП. Хорошо, Ара дождался, пока откроются дверцы десантного отсека, и положил сзади внутрь бэхи последнюю гранату из РПГ, а не то слишком кисло бы нам было… А бандеровских трупов мы насчитали больше тридцати – то ли тридцать пять, то ли тридцать шесть, запутались, сбились, но идти снова пересчитывать стало лень.
Мы сидели возле лесного ручья – такого чистого, звонкого, щедрого ручья, в котором отмыли и Печника, и Щуку, и Ару, и даже меня, и отстирали заодно. Печник очнулся, только рука болела – это он сломал, когда поскользнулся, упал, а не ранение – да на ногах стоять не мог, тошнило: сотрясение мозга. А мы с Арой грелись у маленького костерка и пили, пили лучшее в мире пойло, самое веселящее и самое хмельное – чистую родниковую воду. Пили, курили и хохотали от всего, а скорее, от радости жизни. А потом завыло, загрохотало, заиграло просверками в небе где-то километрах в десяти, и опытный Ара сказал: «Видно, наши встрэтили, а если встрэтили, то скоро здэсь будет Радист» – это он про командира своего.
– Мы – казаки! Потому Радист у нас не прапор, а вахмистр (Ара сказал это как «Вах-х! – мистер»). Он – донэцкий, говорят, раньше на телевидении работал. А я старший урядник, родом из Степанакерта, еще тогда беженец, живу в Торез, знаешь такой город? А ты – кто?
– И я донецкий, по происхождению тоже казак, когда-то учителем был, потом в вузе старший преподаватель. Зовут меня…
– Вай, меня Самвел зовут, я и на Сэмэна отзываюсь, какая разница! На войне пазывной давай!
– А нету у меня позывного! Я же вообще гражданский, цивильный!
– Вах, какой цивильный, если через линия фронта туда-сюда ездишь! С какой стороны ствол автомат держать знаешь! Не может не быть у тебя позывной!
– Ара, тебе кто позывной давал?
– Зачем давал? Я сам взял!
– И что, тебе бы дали взять, если бы ты выбрал Нар-Дос или Туманян?
– Фы, гра, скажэшь тоже, Нар-Дос!.. Это все равно, если назваться Давидом Сасунским или Анной Сароян, вай, это по-русски…
– Это как взять позывным Илью Муромца или Бориса Годунова, я знаю… Чего смотришь, я все-таки старший преподаватель, как у нас говорили, «страшный препод»…
– Ха, вах, тогда я «страшный урядник», да!
– Ну тебе виднее, кого и чем пугать! – и мы опять расхохотались, зачерпнули из ручья и выпили.
– И все равно, нэ дело, что у тебя позывной нету! Кто ты не по жизни, а на этой войне?
– Перевозчик…
– Это Фрэнк в фильме, роль, которую актер Вэнс играет, да?
– Ну, я не знаю…
– Нэхороший позывной! И человек там не очень, и по жизни гадости много будет, еще давай рассказывай, кто ты.
– Ну, технику чиню, пишу немного… Программы пишу, чуть-чуть прозу…
– Какую прозу?
– Фантастику…
– Фантаст? Брехун-фантаст? Звездобол-сказочник? Вах, сказки – это хорошо, но нэ сейчас, потом, после война! Еще давай!
– Тогда – обычный прохожий.
– Прохожий? Прохожий – человек Божий, не вышел ни кожей, ни рожей – это нэ про тэбя, смотри, как тебя много! Мимо, значит, проходил, автомат схватил, сколько гадов покрошил?
– Не считал…
– И не надо! Пусть они считают – тех, кто останется, если батальон такой, как ты, мимо проходить будэт! Скажи, у тебя на майка якоря, паруса – ты море любишь? Ветер, волны? Волю?
– А кто ж ее не любит!
– Тогда твой позывной Волька! Помнишь, который со старик Хоттабыч ходил, дела творил? Тоже вольный человек, тоже приключения любит!
– Ну, Волька так Волька! – я уже устал от этого разговора. – Давай за это выпьем! Хотя бы воды, пока другого нету!
– Наливай!
И только потом, когда совсем отпустило, я задал вопрос, который давно крутился на языке. Не удержался, ляпнул.
– Ара, прости, если много на себя беру… Ты что принимаешь?
Ара уставился на меня во все глаза.
– Ну, ты был такой в бою… – я показал руками, какой он плавный и неспешный. Это и сейчас чувствовалось в каждом его движении, но тогда – особенно, будто напоказ.
Хохотать Ара больше не мог. Он только как-то судорожно вздохнул, похлопал ресницами и картинно – плавно! – взялся за сердце, давая понять, что ему очень смешно, но сил уже нет.
– Инсулин я принимаю, дарагой ты мой.
Мотнул головой на Печника и Щуку и добавил:
– И они тожэ.
Потом оказалось, что я забыл, где оставил свою «Панду», потом мы нашли авто, и Ара долго восхищался способом маскировки, потом мы курили мои сигареты, и я при ближнем свете уже по ночи медленно и аккуратно перегонял машинку к блокпосту, сразу на нашу сторону бетонных блоков. Тут прилетела «копейка» с Радистом, уже без стекол и с простреленной крышей, зато в сопровождении старенького зилка-«бычка», в кузове которого сгрудилось человек пятнадцать-двадцать, весь остальной личный состав его взвода. И тут завертелось-закружилось по полной.
Я уже был не Дед, а «вы» и, с подачи Ары, Волька.
– Ара, ну ты даешь, Волька – он же по книге мальчишка! – удивился Радист, сам недалеко в свои неполные тридцать убежавший от мальчишки.
– Ты что, камандыр, разве не может маленький мальчик вырасти в большого степного орла?!
Дальше грузили и вывозили убитых и раненых, и наших, и укропских – трое фашиков оказались трехсотые; в кузове ЗИЛа сложили высокой пирамидой двухсотых бандеровцев, сверху трехсотых, привязали монтажными стропами, а потом сели наши раненые – кроме Щуки и Печника были еще трое из других мест, – и аккуратно, в ряд, выложили наших павших.
А потом я засобирался домой, в Донецк – и про родителей разволновался, и вообще. Правда, не знал, как дела с движением ночью, но Ара утешил: «Я с тобой поеду, у меня связь есть, все блокпосты пройдем, как надо» – и поехали. Ара восхищался резвостью «Сеата», заранее отзванивался вперед по трассе, так что нам даже бензин приготовили, осталось только без очереди залиться и рассчитаться.
Я спешил домой, к больным папе с мамой, а Ара спешил в больничку – получить на взвод инсулин. Все бойцы взвода были диабетиками, их нарочно собрали в кучу, чтобы не развозить медикаменты по разным блокпостам, по идее, это очень удобно, только инсулин у них кончился пять дней назад – именно поэтому Ара был так артистично неспешен и картинно нетороплив. И, понимая, что этот человечище в любую минуту может «сделать гаплык» – не из-за войны, из-за обычного сахара в крови – я гнал как сумасшедший, на прямых участках трассы разгоняя свой «винтаж раритетович» до ста пятидесяти под горку, – он так, думаю, отроду ездить был не приучен. И слава богу, что все у нас получилось, что через два часа подняли дежурную медсестру, ворвались туда, где нужно было получать лекарства – и Ару сразу укололи. Проверили кровь прибором – и укололи.
А я поехал по ночному воюющему городу домой. Поехал, останавливаясь на каждое требование ночного патруля, представляясь Волькой и, благодаря позывному, практически не теряя времени. Комендантского часа еще не было, точнее, любое время суток в городе было такое же, как комендантский час. На окраинах не затихали артобстрелы, иногда что-то выло над головой и взрывалось в стороне, не было тогда столько беспилотников, зато летали настоящие штурмовики и бомбардировщики, и с каждой высотки, террикона, даже просто холма небо расчерчивали очереди трассеров – чаще не попадая, но не бесполезно: отпугивая небесных упырей от целей, от мирных жителей и беженцев из захваченных мест, пытавшихся уснуть под звуки стрельбы, потому что завтра тоже надо жить, работать, совершать и творить новый день…