Вкус плода воображения

Глава 2

Познаю́щий сидел в полумраке, склонившись над одним из священных писаний древнего Египта. Он уже в который раз перечитывал одну и ту же страницу, но не мог вникнуть в суть. Мысли его были далеко-далеко, за пределами этого бренного мира, мирской суеты, войн и смерти.

Перед глазами снова возник Кайнурис, во всей своей первозданной красе. Да, место мало походило на райский сад: остров Ка'Унтал, на котором находился город, из-за эрозии склонов был окружён террасированными стенами. С высоты птичьего полёта очертание территории больше напоминало причудливый каменный лабиринт. По улочкам, мощённым сплетениями обсидиана и изумруда, струился мягкий рассеянный свет, точно сам воздух был напитан сиянием. Обсидиан ловил тьму и вбирал в себя её глубину, тогда как изумруд отражал её, рождая в узких проходах игру света и теней, похожую на дыхание невидимого сердца. Дома вырастали из скального массива, как будто их не строили, а высвобождали – у каждого фасада были свои изгибы и оттенки, и даже тени на них ложились по-разному. Где-то на уровне третьих ярусов вспыхивали арочные окна, их стёкла хранили в себе блеск древних звёзд. Город жил, хотя казался вымершим, и чем дольше представлял его себе Познающий, тем отчётливее слышалось нечто: не звук, скорее – зов или зовущий внутри импульс. Атмосфера духа, как и сама энергия острова, были наполнены теми вибрациями, когда нирвана – не предел, а лишь преддверие глубочайшего внутреннего пробуждения…

Это было место силы, пожалуй, самое мощное из всех, что местный правитель Тотмирес смог найти на этой крохотной планете под названием Земля. И Познающий, в медитативном погружении, мог ощутить дыхание этого сокровенного пространства – не глазами, не умом, а сердцем. Оно, едва касаясь вибраций Кайнуриса, начинало сжиматься в груди, как в момент возвращения к чему-то утраченно-близкому, забытому, но не исчезнувшему.

Он уже множество раз видел этот мифический город, и не в образах, а в ощущениях, во вспышках света под закрытыми веками. В глубине между вдохом и выдохом, когда всё внешнее замирало, и наступала тишина. Однажды отец рассказал ему легенду об острове Ка'Унтал, произнося её шёпотом, словно речь шла не просто о другом месте, а о другом измерении, о той грани, где заканчивается мир проявленного и начинается мир откровенного.

Познающий запомнил всё, расказанное отцом, наизусть, и на пороге медитации каждое слово стучало в висках, и возникало перед глазами, при этом тьма начинала пульсировать, уступая дорогу внутреннему свету:

«Говорили, что в те времена, когда небо ещё не опустилось до уровня морей, а дыхание человека не было отделено от памяти звёзд, среди безмолвных, отражающих небо вод, возвышался остров Ка’Унтал, и в его сердце пульсировал город Кайнурис – город-призвание, город-врата, город, в котором всё дышало знанием. Каналы его были не просто водой, а живой сетью энергии, кристаллы на стенах домов – застывшей мудростью, залы посвящения – местами, где речь человека смолкала, а взгляд в себя становился последним аргументом перед переходом.

В самом сердце города возвышался величественный Храм – архитектурное чудо, созданное из света и времени. Его башни и колонны тянулись вверх, касаясь небесных просторов, а стены переливались сиянием затвердевшей мудрости. Внутри храмовых залов царила особая тишина – священная, наполненная дыханием веков, где воздух казался живым, вибрирующим энергией древних знаний. Свет проникал сквозь цветные витражи, отбрасывая фантастические узоры на выточенный камень и древние свитки. В центре главного Зала раскинулось Древо Познания, живое, буквально дышащее. Его ветви словно соединяли небеса и землю, а плод Офру-Ма переливался нерушимой силой и мудростью. Каждый зал храма был местом возвышенного посвящения, где грань между миром физическим и духовным стиралась, позволяя прикоснуться к вечности. Вход в главный Зал оберегали Ликаты – вневременные Стражи Грани Зеркального Пути, чьи контуры и движения предвосхищали плотскую форму. Они несли миссию вратарей: не пускать неподготовленных и вводить достойных в следующий цикл самопознания. Во главе самого храма стоял тот, кто знал путь к Истоку. Его имя давно растворилось в легенде, но оставалось эхом в каждом, кто искал Свет в себе. Это был Тотмирес – носитель замысла, пришедший в плоть, чтобы напомнить людям – кто они. Но город, как и остров, исчезли, впрочем как и всё, что слишком близко к свету. Остался только путь для тех, кто способен вспомнить».

Познающий был одним из них и чтобы попасть туда, он мысленно погружался вглубь океана, пока не ощущал твердь дна под ногами. Всё выглядело размыто, в водной глубине не было ни единой формы, но он чувствовал течение воды вокруг, постепенно растворяясь и вливаясь в поток. Так делали древние маги, вожди и жрецы, все те, кто владел знаниями, чтобы спуститься в построенные Детьми Света Залы Древа – подземные чертоги, где Древо Познания было не символом, а живым дыханием энергии.

Там можно было лечь на Цветок Офру-Ма, ставший древним узором в центре зала, и почувствовать, как поток энергии проходит через тело и память. Цветок этот был не просто узором: он распускался в сознании, как откровение, ощущаясь на языке как что-то древнее, терпкое. Как гранат под светом двух лун – соединение памяти и истины, того, что зреет внутри и раскрывается лишь в тишине духа. Плод Офру-Ма не вёл к проклятию, он вёл к узнаванию себя, узнаванию истоков. Его вкус был вкусом возвращения. И именно здесь рождалось то, что древние называли Учением Зеркального Пути – тропой, где каждый шаг внутрь становился шагом в безвременье, отражённым в великом зеркале, обращённом к Свету.

Познающий пока не был ни учителем, ни мастером. Но статус ученика позволял находиться у порога Залов Древа. Этого было достаточно, чтобы полученной там энергии хватало на определённый отрезок Пути. Он называл себя Идущим в Свете, и не собирался сворачивать во тьму. Его не удивляло, что земной мир с годами становился всё ниже по вибрациям. Энергия людей, запертых в собственных иллюзиях, достигла минимума, а это значило лишь одно – скоро начнётся Подъём. Каких-то несколько десятков лет и всё изменится. И Познающему хотелось найти нужные слова, хотя бы для тех, кто был рядом. Слова, что могли бы зажечь свет, если не во всех, то хотя бы в той, рядом с которой он молчал ночами, дышал одним дыханием… и верил, что её пробуждение и есть его путь.

Познающий продолжал мысленно погружаться всё дальше и глубже, чтобы достичь Залов Древа, и вновь ощущал, как его тело становится лёгким. Под ногами была вода, вокруг густой туман – отнимающий и видение, и даже предчувствие. Только поток. Когда вода достигла шеи, он начал произносить слова. Слова-ключи. Магические ноты, которых почти не было слышно. Они вплетались в туман, исчезали в глубине, но это был знак, что врата близко.

И вот, наконец, Познающий начал видеть мерцание, затем свет, очертания других, таких же, как он, идущих. Ни солнца, ни неба, только тишина, только знание, что Залы близко.

Посреди тишины, в который раз внезапно, раздался гром… а за ним звенящая, как игла в виске, трель. Звук, которому не было места в тех пространствах и быть не могло. Познающий настороженно начал открывать глаза. Звон усиливался и заполнял рассудок, отвлекая от дальнейшего пути. Познающий пришёл окончательно в себя, открыл глаза и понял, что это звонит мобильный телефон, а значит он вынужден прекратить путешествие. Его он продолжит позднее, в более подходящее для обычной земной жизни время, благо тело ещё достаточно молодое и крепкое, и все внутренние органы работают как часы. Обо всём этом он позаботился заранее, с раннего детства осознавая свою цель, и пока что был удовлетворён результатом. Единственное, что так или иначе напрягало, это привязка ко времени. С ним в этом мире всё двигалось слишком быстро, всё зацикленно было на часах, и он должен был с этим мириться.

Выйдя из потайной комнаты в небольшой рабочий кабинет, Познающий неспешно закрыл дверь в стене, оборудованную под книжный стеллаж. Здесь не было никакого особенного «ключа»: светильника, рычага или книги, которые надо повернуть, либо потянуть или выдвинуть, чтобы открыть вход. Никому и в голову не могло прийти, что за стеной что-то есть. Полки были сплошь заставлены классической литературой, а самую нижнюю до сих пор занимали тома Большой Советской Энциклопедии. Тем редким гостям, побывавшим тут, наличие такого «антиквариата», преподносилось как дань прошлому, память от отца, и деда. И это действовало, вызывало море сентиментальных эмоции, ностальгию по советской эпохе, когда книга была лучшим подарком и ценилась на вес золота. Но те же редкие гости тут же отвлекались на классиков советской и зарубежной литературы, вспоминая школьные и студенческие годы, когда чтение было сродни сегодняшнему «залипанию» в интернете. Только в нынешнее время, где всё или почти всё стало доступным через интернет, включая литературу на любой вкус, многие чаще выбирали и продолжают выбирать всё что угодно, но только не чтение мудрых книг.

Познающий тяжело вздохнул взяв мобильный телефон. Два пропущенных вызова. Номер был ему знаком, вот только говорить совсем не хотелось – пустая трата времени, которого и так слишком мало. Он не сможет убедить звонившего ему человека, что истинный путь, который тот хочет найти, это не выход из материалистического понимания мира, и вход в мир религиозный, а принятие их обоих, но по иным правилам. Сказав тому, ещё в самом начале их знакомства, что для познания Истины, следует объединить материю и дух, научные и религиозные знания, чтобы увидеть, что в первооснове они едины, он увидел лишь ухмылку и хитрый взгляд недоверия.

Телефон зазвонил вновь.

– У меня отличная новость, уважаемый Иван Сергеевич! – даже не поздоровавшись, радостно произнёс мужчина, едва Познающий прикоснулся к сенсорному экрану, принимая вызов. Тем, кто на него работал, он всегда представлялся и просил звать его по имени отчеству. Познающим или Идущим в Свете, он оставался только для знающих его истинное лицо, состоящих с ним в одной, скрытой от непосвещённых Иерархии Зеркального Пути. – Алло, Иван Сергеевич, вас не слышно! Это я Матвей!

– Говори, я слушаю,– спокойно произнёс он, решив, что даст звонящему ещё один шанс. Интуитивно он и сам чувствовал, что на этот раз всё не зря.

– У меня всё готово, клетка получилась практически золотой. Осталось только заманить туда подходящих птичек. Я нашёл для вас парочку редких экземпляров, на днях поймаю и доставлю в лучшем виде, осталось только познакомиться с вашей…

– Я похож на орнитолога, коллекционирующего редких птиц? Что ты несёшь?!

– А-а, м-м… Не понял… Простите, – звонящий мужчина откровенно растерялся и сам отключил связь, но тут же перезвонил вновь. – Алло, Иван Сергеевич, вы меня не так поняли!

– Тогда говори как есть, – ему захотело добавить слово «клоун» или «шут», но он промолчал. Уж больно много у него, в последнее время: простых желаний, обычных мыслей, начинающихся со слова «хочу». От этого следовало срочно избавляться, иначе придётся начинать всё сначала.

– Мы значит это: помещение уже подготовили, брошюры напечатали… – продолжал тараторить мужчина. – На днях я могу встретить интересующего вас человека, только дайте мне парочку адресов, хотя бы приблизительных: где она бывает чаще всего? Любой магазин, кафе, ресторан. Короче – любое людное место, а дальше я уже сам разберусь. Остальных, в принципе, я уже практически нашёл. Человек семь достаточно будет?

– Вполне. Я перезвоню вечером, – Познающий вновь тяжело вздохнул. На этот раз он первым отключил связь, необходимо было продумать весь план до конца. Он не знал, чем всё закончится, и будет ли нужный ему эффект в конце, но попробовать стоило. Усевшись за письменный стол, в большое удобное кресло с высокой спинкой, Познающий обвёл глазами свой кабинет, доставшийся ему от отца. Когда-то давно, когда он был ребёнком и ещё даже не ходил в школу, отец изредка приводил его сюда, но строго-настрого запрещал прикасаться ко всем предметам и вещам. Единственное, что разрешалось – сидеть в этом самом кресле и всё. Но это было такая огромная милость, на фоне которой все остальные мечты казались никчёмными. Познающий уже тогда чувствовал, что он не такой как многие, хоть и живёт в обычном физическом теле. Он просто это знал, ощущая энергию предметов, даже если они были спрятаны, к примеру: в шкафу, ящике или даже за стенкой. Отец не говорил, что это что-то из ряда вон выходящее, и вёл себя так, будто бы все дети вокруг могли так же, но умело это скрывали.

Познающий провёл рукой по гладкой лакированной поверхности стола, вспоминая как отец начинал всегда издалека свои рассказы об истории создания этого мира. Как учил его любить всё, что находится вокруг, вне зависимости живое это или неживое – в привычном понимании, и периодически повторял:

– Запомни, сын, знания приводят нас к вершине, где обретается видение вечного настоящего. Именно там прошлое, настоящее и будущее существуют как единое целое. Ты должен стремиться туда, не останавливаясь ни на секунду, иначе начнётся кристаллизация и ты уподобишься алмазу. Вся твоя ценность будет лишь в прочности камня, который очень сложно разрушить, а польза ничтожно мала, потому что тебя могут никогда не обнаружить в недрах земли. Ты упустишь возможность наблюдать с вершины связующую все расы золотую нить, которая объединяет людей всех типов. Ты не увидишь золотой сферы, удерживающей в гармонии все эволюции нашей системы: простейшую, минеральную, растительную, животную, человеческую, а с ними и сверхчеловеческую с небесной. Ты не ощутишь ритмическую пульсацию жизни, просто потому, что так и будешь в своём минеральном мире, где твоё видение не сможет охватить всю солнечную систему.

Познающий посмотрел на фотографию отца в красивой деревянной рамке. Открытый взгляд оставался живым, казалось, что он застыл на мгновение и сейчас моргнёт, потом прищурит один глаз и недовольно замотает головой. Пусть хоть что-нибудь бы сделал, думал Познающий, лишь бы не молчал. После своей смерти отец всего пару раза вышел с ним на короткую телепатическую связь, но с тех пор прошло уже больше двух лет… Причина была и очень веская – именно тогда Познающий решил создать семью, зная, что вероятнее всего это испытание ему не пройти. В один из дней перед свадьбой он зашёл в ювелирный салон за подарком для своей невесты и отец, своим привычным низким голосом, неожиданно зазвучал в его голове:

– Ты забыл, что должен выявлять свои слабости и исправлять их, – сказал он чётко. – Эта женщина – твой путь вниз, – и голос умолк.

Все попытки Познающего выйти с отцом на связь были тщетны. Ни физический медиумизм, подразумевающий энергетический контакт с духом при помощи спиритического сеанса. Ни ментальный – с помощью телепатии, не действовали. Да, он был силён в яснослышании; яснообонянии, сиюминутно улавливая

присутствие отца, точнее запах его любимого парфюма. Аромат заполнял и перебивал все запахи вокруг. Будто на остывающих углях костра кто-то нагревал смесь цветков лаванды, восточных специй и веточек смолы. Бессильно было и ещё одно предельно развитое из пяти органов чувств – ясновкусие: Познающий мог почувствовать вкус крепкого чёрного кофе, который терпеть не мог, предпочитая пить только чай, и точно бы понял, что отец рядом. Он был бы и рад уже почувствовать эту кофейную горечь, услышать хоть слово, любое, даже самое унизительное в свой адрес, вдохнуть еле улавливаемый аромат парфюма отца, но тот никак себя не проявлял. Оставалось лишь ждать.

Тишину вдруг прорезал набирающий силу звон полуденных часов. Вместе с ним проснулись и остальные механизмы: в кабинете их насчитывалось не меньше десятка, разных форм и размеров, словно оркестр, приветствующий новый час. Их синхронный гул мгновенно перекрыл старания единственного экземпляра – старинных часов с кукушкой. Она, выскочив на тонкой пружине из лакированных дверец, что открылись над циферблатом, начала нетерпеливо клевать невидимые секунды, словно пытаясь угнаться за временем. Её знакомое «ку-ку» слышал только Познающий, но лишь в голове, автоматически продолжая отсчёт, когда все часы, включая вновь скрывшуюся внутри кукушку, погрузились в молчание. Это уже не было гипнотическим трансом – скорее, поздним обратным отсчётом перед запуском собственного двигателя, своей энергии. Он должен был обнулить время и дать старт самому себе, чтобы окунуться в рутину этого дня. Но тут внезапно вспыхнувший голос отца в голове и поток необъятной мощнейшей энергии приковали его к креслу, не позволяя двинуться с места:

– Она не способна понять этом мир настолько глубоко, чтобы ты тратил на неё не только свою силу, но и время. Ещё один неверный шаг и процесс будет необратим, слышишь?!

– Я её не брошу! – ответил зачем-то вслух Познающий и посмотрел на фотографию отца. Стекло под рамкой, защищающее фото от повреждений и пыли, треснуло. – Не надо меня пугать, отец, – продолжил он говорить как ни в чём бывало. – Ты бы лучше помог, а не запугивал или боишься, что всё будет как с…

– Не смей произносить её имя, не смей даже думать о ней!

– А не то что? Что ты сделаешь?

Стекло в рамке окончательно треснуло, и в самом центре фотографии постепенно растекалось темноватое пятно. Потянулся лёгкий дымок, и снимок начал медленно тлеть, как прошлое, которое вдруг решило уйти само. Познающий не стал паниковать: поднялся, налил из графина, что стоял на подоконнике, воды в стакан и вылил на тлеющее фото. На месте фотографии остались только обожжённые края. Но он тут же подумал, что наверняка в старом альбоме найдётся ещё парочка таких снимков… осталось только вспомнить, куда он его убрал.

Отец не произнёс больше ни слова, лишь головная боль разрослась глухим эхом, и Познающему захотелось выйти во двор, почувствовать ветер и свежий воздух. Если боль не отпустит, придётся снова пить таблетки, которые вроде бы спасают, но после всегда настигают своим тяжёлым побочным эффектом – вкусом одиночества, кислым и ноющим, хуже самой боли.

Осенний воздух, пока ещё наполненный остатками лета, дал ему почувствовать себя немного лучше. Познающий вдыхал кислород середины сентября полной грудью, стоя прямо у подъезда, не обращая внимания на редких прохожих и играющих на детской площадке неподалёку двух маленьких детей. Их мамы, не отводя глаз от малышей, спорили с привычной для двора запальчивостью – надо ли ставить детям прививки: вакцину от гриппа, или лучше надеяться на природный иммунитет, забывая, что их слова разносятся дальше, чем кажется. Познающий невольно слышал их разговор, собирая кусочки тревог, и был крайне раздражён. Он уже почти готов был прочесть им лекцию о вреде излишней медикализации, как во двор въехало старенькое такси и подъехало к его подъезду. Оно отвлекло внимание мам и разрядило возникшее было напряжение. Вся эта сцена почему-то подбросила Познающему мысль: почему, когда только-только начинаешь приходить в себя, мир тут же находит способ испытать твои границы? Злость на себя накатила неожиданно – он снова позволил чужому разговору легко проникнуть за внутренние стены. Граница между миром внутри и снаружи вдруг стала зыбкой ровно настолько, чтобы почувствовать, как даже после смерти отец умеет её переступать. Как умеет создавать эффект неожиданности, вмешиваться, когда этого совсем не ждёшь, напоминая о себе жизненной силой, не связанной ни временем, ни расстоянием.

– Два года добиваться связи и так оплошать,– ругал себя мысленно Познающий, придерживая дверцу такси, и помогая пожилой тучной женщине выходить из машины. Он решил не отступать от намеченного плана, но очень хотел позлить ещё и отца. К счастью таксист оказался свободен и с удовольствием согласился отвезти его за город, куда многие отказывались ехать даже по вызову. Место было специфическое, пользующееся дурной славой – не единственная, но самая большая в их городе психиатрическая больница. Попасть туда было проще, чем выйти, а если и удавалось выйти, то не факт, что здоровым психически, а значит снова был риск там оказаться.Такой вот замкнутый круг.

Познающий когда-то и сам сумел нарочно попасть в это «лечебное» заведение, чтобы увидеть всё изнутри. Тогда ему едва исполнилось восемнадцать. Отец был уверен, что сын не догадывается, куда он периодически ездит, примерно два или три раза в год, на протяжении пяти лет, забирая с собой по несколько коробок продуктов. Познающий думал, что отец по доброте душевной, несмотря на вредный характер, ездит в детский дом или дом престарелых. Но с появлением новых технологий, когда через мобильный телефон можно предоставить точку своего доступа, однажды открыли ему страшную тайну. Познающему, не без усилий, удалось отвлечь внимание отца и подключить эту самую точку доступа. Узнав адрес, он долго не мог понять, что же связывает заведующего кафедрой истории религий, коим был его отец, и такое заведение, как больница для душевнобольных. Но момент, когда он сам решил поехать и лично всё разузнать, он помнил до сих пор.

Это была поздняя осень, когда зима уже начинала вступать в свои права и по ночам столбик термометра опускался ближе к нулю. Отца вызвали на международную масштабную конференцию в Москву, аж на целую неделю, и Познающий был предоставлен самому себе. Он и так не был под жёстким контролем, просто потому что не к чему было придраться: учился он на отлично, вечерами предпочитал сидеть дома, готовиться к вступительным в университет на следующий год; сам мог готовить себе еду и делал это с удовольствием. Отец улетел спокойно, зная, что сын не осмелится нарушить негласные правила поведения в их доме, даже будучи совершеннолетним.

Тщательно продумав план, как попасть в психиатрическую больницу, Познающий оставил дома свой мобильный телефон, надел и обул всё самое поношенное и взял денег ровно столько, чтобы хватило на общественный транспорт до лечебницы. Ключи от квартиры он спрятал на чердаке в своём же подъезде, сосед со второго этажа держал там не больше десятка голубей и доверял дубликат ключей только ему, на случай если сам не мог покормить птиц. Всё складывалось более чем удачно, оставался вопрос, где спрятать ключи от чердака? Но сообразив, что для этого подойдёт лестница, вернее – пять ступений перед выходом из подъезда, под которыми всегда темно, и уборщица не особо старается мыть там пол, он тут же помчался вниз.

Да, Познающий помнил всё до мелочей даже сегодня, спустя двадцать три года. Он тогда потерял целые сутки на то, чтобы добраться до больницы. Умышленно выйдя за одну остановку до конечной, иначе кто-то мог его запомнить, он пошёл вдоль тянущейся, чуть больше, чем на десять километров, лесополосы, но потом решил, что лучше всё-таки пойти через лес. Это был неоправданный риск, можно было запросто столкнуться с каким-нибудь голодным диким зверем, но к счастью этого не произошло. Он старался идти так, чтобы, пусть и отдалённо, но видеть трассу и к вечеру уже благополучно вышел из леса. Впереди было местное кладбище, достаточно большое с множеством очень старых могил, за которым маячило здание крематория. Познающий тогда впервые в жизни так долго бродил среди покосившихся крестов, гранитных плит, ища хоть какую-нибудь подсказку, вглядываясь в фотографии, читая имена, фамилии и даты, пока не стемнело окончательно. На многих могилах не было ничего, кроме выбитых дат, и фамилий, а иные и вовсе были только с датой смерти. Вот тогда ему по-настоящему было страшно, юношеское воображение рисовало чудовищные сцены издевательств и насилия над людьми, которые могли происходить в ближайшей больнице для душевнобольных. И это было вполне оправдано, если вспоминать историю даже минувшего двадцатого века, где в подобных учреждения на больных испытывали медицинские препараты, проводили опыты, жестоко насиловали и всячески издевались.

Ночь на кладбище видимо отпечаталась на его лице, когда он появился на пороге приёмного отделения психиатрической больницы, больше напоминающей отрезанную от внешнего мира тюрьму. Ужас в его глазах вызывал, в первую очередь, желание помочь, а потом уже выяснять – откуда вообще мог появиться юноша? Но сердобольность длилась не дольше пяти минут – в кабинете принимающего врача, помимо терапевта и фельдшера, был ещё и психиатр, и того ничего не могло выбить из колеи. Он дольше всех слушал молодого человека, который упорно твердил, что ничего не помнит, кроме своего имени, назвавшись Иваном. Уже тогда Познающий спинным мозгом чувствовал присутствие в больнице чего-то близкого, не представляя себе, что это не вещь или предмет, а человек. Это был явно не санитар за его спиной, который зло косился куда-то в сторону, но был готов в любой момент скрутить новоявленного пациента, если тот вдруг окажется слишком буйным. Познающего заставили снять одежду, всю, включая нижнее бельё, и всё тот же санитар принялся тщательно проверять уцелевшие карманы его брюк и куртки. Из коридора откровенно веяло холодом, пробирающим до костей, но никто не спешил прикрыть дверь. Несколько пар глаз бегло зафиксировали все синяки, ссадины и царапины, молча переглянулись, закивали, и Познающему тут же выдали казённые одежду и бельё. Он тоже молча всё принял, оценив, что его старая одежда, по сравнению с выданной, пусть и грязная, но не настолько застиранная и поношенная. Но, выбора у него не было. Радовало, что не прогнали сразу, он всё ещё не терял надежду узнать тайну отца, однако всё было не так уж и просто.

Его, как и положено в таких учреждениях, на сутки определили в небольшую палату с решёткой на окне и без входной двери, но с круглосуточным наблюдением. Впрочем, единственное отличие её было от остальных: стоящий на входе стол, за которым сидел так называемый «наблюдатель». Как выяснил потом Познающий, это был один из пациентов больницы, но из касты «помощников». Практиковалась ли такая помощь в других подобных заведениях или нет, это тогда никому не было интересно. Сами «помощники» добровольно шли на место санитаров: убирать за пациентами, мыть полы и посуду, помогать вязать буйных, если попросят. Взамен им выдавали не больничную робу, а нормальную одежду; кормили усиленнее, и даже давали сигареты. Познающему сразу не понравился местный «предводитель» этих самых «помощников» по имени Роман, хотя все его звали Рэмбо. За плечами у того были: война в Афганистане и Вторая чеченская кампания, на которой он получил контузию. Вернувшись домой беспробудно пил, и как результат – «алкогольный делирий». Или, как говорил сам Рэмбо: «Белка-белочка, она не такая уж белая и пушистая, как многим кажется, – намекая на «белую горячку» и поясняя. – Поэтому, многие здесь именно по этой причине, а не потому что психи!» Всё тот же Рэмбо был безжалостен к обычным пациентам и позволял себе вымещать на них злобу за своё неудачное прошлое, в котором не было ничего примечательного. Познающий не пытался докопаться до сути, влезть в душу к Рэмбо, ему достаточно было заглянуть тому в глаза, чтобы понять – ужас и ад войн выжгли всё человеческое в душе, и на пепелище прошлого просто не из чего построить настоящее, а значит и будущего у него нет. Очень хотелось тогда сказать, что психиаторов необходимо прикреплять к каждому военному, если того посылают в «горячую точку», но где же взять столько специалистов?…

Рэмбо, как-то неожиданно для самого себя, быстро потерял интерес к Познающему, а тот похвалил себя, пожалуй впервые в жизни, за умение пользоваться гипнозом в собственных интересах, без применения посторонних или специальных предметов, типа маятника или кулона на цепочке. Его не оставляла мысль о человеке, присутствие которого в этом спецзаведении, вызывало интерес у отца. Он всё больше склонялся к версии, что это именно человек, а не что-либо другое. Но, если с Рэмбо удалось легко справиться, то с режимом в больнице оказалось всё гораздо сложнее. К счастью из комнаты, находящейся под круглосуточным наблюдением, где лежало ещё двое мужчин, Познающего, через сутки, перевели в обычную палату. Обстановка в ней была точно как показывали во многих фильмах ужасов, словно это больница служила прототипом для сценариев. Если бы ещё, при просмотре фильмом, через экран передавались все запахи, назвать которые ароматными нельзя было бы даже если вылить на пол несколько флаконов дорогих духов. Давно некрашеные стены, и те, казалось, источали аммиачные пары вперемешку с запахом лекарств. «Возможно ли вообще тут находиться, – думал тогда Познающий. – Если не уметь абстрагироваться от этого ужаса?» Каждый из обитателей отдельно взятой палаты, выплёскивал наружу весь свой внутренний мир, всех своих «чертей», не выбирая выражений. Кто-то отчаянно стонал и причитал, кто-то шептал что-то невнятное, но при этом стучал ногой о железную ножку койки; двое лежали на вязках – привязанные за руки и за ноги вязочными бинтами к кровати. Один при этом был абсолютно нагой…

Естественно ни о каких благах цивилизации в палатах и речи не могло быть: ни телевизора, ни мобильных телефонов, и даже книги читать было запрещено. Не разрешалось говорить во время сонного часа, нельзя было никаких дезодорантов и средств личной гигиены; мыться каждый день – тоже нет, как и часто выходить в туалет, где, как и в палатах, отсутствовали двери; и на просьбу о прогулке по коридору всегда категоричное: «Нет!»… За отказ от еды, в любом состоянии –кормление через зонд, потому что лекарства на пустой желудок строго были запрещены, а местная кухня не особо старалась разнообразить меню. Познающего тошнило тогда от размазанной по тарелке каше, разбавленного компота из сушёных яблок, желеобразного омлета из яичного порошка, овощного супа: где из овощей были только лук и морковь… Но он ел, и каждый раз был в числе первых, слыша крик одного из работников: «В столовку!»

Спешить было нельзя, все шли гуськом, на пересчёт при входе в столовую, чтобы молча уткнуться в тарелку и съесть всё без остатка. Если, ни дай бог, кого-то не досчитаются, все знали – не дошедшего либо побьют и приведут насильно, либо назло другим покормят через зонд. Тех, кто на вязках, естественно, кормили соседи по палате, но это всегда было до похода в столовую.

Познающий еле смог выдержать и не выдать себя спустя пять дней, решив, что ещё немного и он сам сойдёт с ума от вечного пребывания между бесконечными «нельзя» и постоянным лежанием на больничной койке. Тюрьма казалась почти санаторием, а дом раем, но он не мог просто так взять и заявить, что находится тут по собственной воле. До прилёта отца с конференции оставалось тогда два дня. Познающий не хотел поднимать шум, веря, что сам сможет выкрутиться, но ошибался, зато выяснить тайну отца всё-таки удалось.

В один из походов в столовую он заметил идущую по коридору женщину, в обычном трикотажном спортивном костюме, с седыми длинными волосами, распущенными и поэтому прикрывающими лицо с обеих сторон. Но Познающий узнал её, каким-то внутренним чутьём, и не мог поверить – это была его мама. Он считал её умершей, он мысленно говорил с ней часами долгие месяцы, долгих пять лет, прося хоть однажды присниться и ответить на все его вопросы.

Когда она не вернулась из очередной командировки, работая фотокорреспонденткой в местной газете, и он замучил отца расспросами, тот не выдержал и признался: «Мама больше не вернётся, сын! Она ушла в другой мир. И мы с тобой не должны о ней вспоминать, иначе ей там будет трудно…Понял?!»…

Это была некая установка для них обоих. И они действительно больше не вспоминали между собой, ни её звонкое имя Злата, ни то, что было связано с нею лично. Дома был сделан ремонт, куплена новая мебель, и даже посуда. Были выброшены все женские вещи и фотографии. Познающий долго это всё не мог принять, молча злился на отца, продолжая пытаться связаться с матерью при помощи телепатии и спиритических сеансов, но каждый раз безуспешно. Зато все его провалы не прошли даром, он начал усиленно заниматься, чтобы развить в себе ещё больше сверхспособностей, но теперь уже в тайне от отца. И тогда, стоя в коридоре приёмного отделения психиатрической больницы, он не сомневался, что видит маму. Она, странным образом, попала в тот день в приёмное отделение из основного корпуса больницы, где находились пациенты на длительном лечении, иногда и больше десятка лет. Поговорить в тот день с мамой ему не удалось, Рэмбо моментально подлетел к ней, и со словами: «Злата, какого чёрта ты тут делаешь?» – повёл её в основной корпус, матерясь при этом на весь коридор, посылая куда подальше всех, кто должен за этой самой Златой смотреть. Познающему ничего не оставалось, как пойти и признаться, что он тут по собственной воле, и пока шло выяснение: как и почему, уже успел прилететь его отец с конференции. Серьёзный разговор с ним тогда не расставил все точки над «i», а только лишь отдалил их друг от друга, возведя высокую стену непонимания между ними…