Кома

ДВА

Храбрости на то, чтобы подойти с разговором к доценту Рэму Владимировичу Амаспюру Николай набирался два полных дня. Большую часть жизни руководствуясь полезным правилом «подальше от начальства, поближе к кухне», курсу к 6-му института Николай осознал, что такую тактику лучше заставить себя сменить – иначе сожрут, и не оглянутся через плечо. Одних мозгов и рук становилось постепенно недостаточно для того, чтобы зацепиться за ту работу, которая нравится, и которая способна хоть как-то прокормить свежего выпускника, поэтому с собственными комплексами и желаниями нужно было в меру бороться.

К Амаспюру он подошёл после утренней конференции, когда большинство врачей испытывали короткий эпизод хорошего настроения, – уже убедившись что третий день подряд на отделении не умер ни один человек, но ещё не увидев своих собственных больных, тяжелеющих у многих. Потомок французских коммунистов был настроен достаточно благожелательно, и согласился найти время часа в два, чтобы выслушать волнующегося интерна. Процитировав к месту что-то заумно-латинское, оставшееся Николаем не понятым до конца, доцент вальяжной походкой ушёл по коридору, оставив доктора Ляхина у кабинета рентгенологии, куда на минуту раньше него успел сунуться сочувственно подмигнувший Игнат. Потом дверь рентгенкабинета приоткрылась, и ординатор высунулся из неё уже задом, что-то ещё договаривая внутри.

– А, Колька!

Он, наконец, высунулся наружу и упёр в Николая палец.

– Мне два пропуска на автосалон в «Юбилейном» досталось, в субботу, то есть завтра, – а идти никто не хочет. Ты как?

Уже взявшись за дверную ручку, Николай задержался. Предложение его удивило, но просто так отказываться не хотелось.

– А твоя…

Он не смог сразу припомнить имя последней подруги Игната, и тому хватило паузы, чтобы пренебрежительно махнуть рукой.

– Усё. Любовь ушла, помидоры завяли. Да и когда её автосалоны интересовали особенно?

Николай сочувственно и якобы понимающе кивнул, хотя понятия не имел, что могло интересовать очередную девушку не самого близкого знакомого. Самому ему никогда не приходило в голову делиться тонкостями и деталями личной жизни с кем-то, кроме старшей сестры, самого близкого в этом отношении человека на земле, но люди, конечно, бывают разные. Игнат «ничего такого» в этом не видел, значит нормально.

– Я дежурю сегодня ночью. Но потом – запросто. Не очень рано только, идёт?

– Идёт, – кивнул Игнат, мотнув лезущими в глаза волосами. – Тогда часов в одиннадцать у входа в «Юбилейный». У тебя есть мой сотовый?

Николаю хотелось пошутить, что у него и своего-то нет, но сформулировать это вовремя он не успел, и просто записал номер телефона на обложке сложенного вдвое блокнота, мусолящегося в кармане халата. Не забыть бы потом переписать…

Зайдя в кабинет Николай договорился с мрачной немолодой докторшей о том, что подойдёт к ней в устраивающее её время посмотреть старые рентгенограммы по язвам, и ушёл чуть ли не кланяясь. Наверняка рентгенолог могла только одобрять подобный подход у молодого доктора, но она не проявила это ни одним словом, оставаясь немногословной и хмурой, как вроде бы и положено человеку, проводящему значительную часть рабочего времени в темноте. Вторым врачом в кабинете была высокая тёмноволосая девушка с вечно опущенными глазами, которая вообще не сказала ни слова, а поймать её взгляд Николай так и не сумел, хотя пытался.

Новых больных у него сегодня не было, а у старых всё оказалось почти нормально, если не считать того, что у них были всё те же никуда не исчезнувшие болезни, с которыми они и поступили на отделение. Причина лихорадки больной Январь так и оставалась неясной, но выданный ей Николаем по поводу артрита пробник нового препарата оказался точным попаданием, и рассматривающая собственные изуродованные пальцы женщина была довольна. В таком возрасте для однодневного счастья хватало и мелочи, и исчезновение привычной за два десятка лет боли вполне могло оправдать в её глазах не слишком большой прогресс с подходом к основной причине её появления в больнице. Даже это неплохо, когда ты такой молодой лопух…

В два часа дня Николай постучался в кабинет Рэма Владимировича. Тот оказался внутри, и судя по всему даже не забыл о своём обещании встретиться с Николаем. Доцентский кабинет Амаспюра Николай видел впервые, как-то пройдя мимо него при сдаче всех зачётов и экзаменов за последние годы, и теперь с интересом скосил глаза на обстановку. Стандартная у кафедрального начальства тяжёлая кожано-деревянная мебель сталинских времён удачно сочеталась здесь с висевшими по всем стенам фотографиями и изображениями собак разных пород, вперемешку с артефактами французского происхождения: Эйфелева башня, какой-то многокупольный собор, вроде бы парижский, что-то ещё. Амаспюр, судя по всему, усиленно ухаживал за своими французскими корнями.

– Рэм Владимирович, – начал Николай, с удовольствием усевшись на стоящий перед огромным письменным столом доцента стул с чёрной вытертой кожаной подушкой. – Два дня назад на клиническом разборе Вы высказали предположение, что происходящее на отделении может быть новой болезнью…

– Ну деточка, – хихикнул Амаспюр. – Ну не «высказывал» я такого предположения! Оно просто в воздухе витало!

Слово «деточка» по обращению к себе, если оно звучало не от родной мамы, Николай последние лет десять терпел с очень большим трудом. Теперь именно с этим самым «большим трудом» он заставил себя не менять тон.

– Пусть так. Приведённые Вам примеры никого, судя по всему, не убедили…

– Вы знаете лучший?

«Прямо на лету цепляет!» – восхитился Николай. «И интересный переход от «деточки». Такое лет в 70 выглядит нормальным, но не в 50 с копейками, как у Рэма. Очередная деталь «французскости напоказ»?»

– Рэм Владимирович, – он помолчал с секунду, собираясь с мыслями. – Вам знакома та история с тампонами и гибелью девушек в 80-е и начало 90-х?

«Неудачная формулировка» – подумал он сам, и видя соответствующее выражение на лице доцента, просто начал рассказывать то, что сначала просто вспомнилось ему из прочитанного мельком с год назад, а затем вылезло из недр доступного через отцовский компьютер «МедЛайна»: смерть в США и Великобритании сотен девушек и молодых женщин в течение всех 80-х и вплоть до последней крупной вспышки в 1993 году, – от токсического шока возникавшего без ясных причин. «Настоящей» эпидемией это явно не было, и официальная медицина происходящее игнорировала достаточно долго. В первую очередь просто от того, что с каждым новым случаем гибели практически здоровой молодой женщины сталкивался новый врач, ничего не слышавший о предыдущих, а во вторую – оттого, что это действительно не укладывалось в рамки нормального. Организм вдруг просто начинал идти вразнос, и через 2–3 дня наступала смерть. Тоже «просто». Даже в хорошо экипированных клиниках врачам в большинстве случаев не удавалось сделать ничего.

– Так, – глухо сказал Амаспюр. Николая нехорошо укололо то, что он, возможно, предполагает, что докторишка Ляхин сейчас возьмёт и откроет ему причину происходящего на отделении – которое пока выглядит по крайней мере похоже. Когда этого не произойдёт, он будет, пожалуй, разочарован.

Продолжая, Николай достаточно быстро пересказал, как постепенно отдельные случаи кто-то догадливый начал увязывать в общую картину, и к началу 90-х каждая происходящая при схожих обстоятельствах смерть уже ложилась в общую статистику. Причину происходящего к этому времени уже искали: настойчиво и безуспешно. Но только к 1993-му специально занимающаяся этим группа сумела прокачать единственную общую черту у всех погибших: 16-ти и 30-летних, едва потерявших невинность и неоднократно замужних. Все они в дни последних в их жизни месячных пользовались гигиеническими тампонами одной и той же марки.

– Так что? – голос Рэма Владимировича вернул себе краски. – Умерший 30-го марта на нашем отделении и якобы от инфаркта миокарда 42-летний диабетик Болихат с во-от такими бицепсами был тайным трансвеститом? Равно как и…

Николай шумно вздохнул. Был такой старый литературный штамп: «Он был обречён на непонимание».

– Это просто пример, Рэм Владимирович, – сказал он вслух. – Просто ещё один пример, самую чуточку напоминающий происходящее у нас. И в том и в другом случае корни у всех смертельных исходов могут быть вполне реалистические.

– Разумеется. Злобный арабский террорист прокрался ночью на отделение и вставил всем по тампону!..

Шутка была хорошая, хотя и чёрная. Против поверхностного, неискреннего чёрного юмора медики обычно ничего не имели – он помогал держаться и продолжать работать, оставляя за спиной лица тех, кому они помочь не смогли.

Амаспюр замолчал сам, и тогда Николай протянул ему нетолстую стопку отпечатанных на принтере листков – тезисы нескольких уже неновых статей, вышедших по завершении той истории. Картридж отцовского принтера уже подсел, и по середине каждой страницы шла широкая полоса более блеклого текста. Жест оказался весьма кстати, – продолжать пошучивать доцент не стал, начав быстро проглядывать бумаги. С английским у него, в отличие от многих на кафедре, оказалось очень неплохо, что Николая искренне порадовало.

– Да. – Наконец заключил он. – Это интересный пример. Спасибо.

Вот это было здорово. «Спасибо» было тем словом, которое произносилось вовсе не каждым.

Оба помолчали. Доцент Амаспюр явно о чём-то размышлял, склоняя голову набок. Выражение на его лице и поза оказались настолько похожи на висящую на ближней к Николаю стене фотографию крупного эрдельтерьера, что он едва удержался, чтобы не показать на неё взглядом.

– У тебя есть вот эта статья целиком?

– Нет. В открытом доступе статьи нет, слишком старый выпуск. Но можно, вероятно, спросить в «Публичке».

– У тебя туда есть пропуск?

Амаспюр перешёл на «ты» как-то незаметно, но вполне естественно и искренне. Интересно, стоит ли это воспринимать как переход на новый уровень общения?

– Есть, Рэм Владимирович.

– Сделай, пожалуйста, мне копию, если найдёшь её там. Вот эту.

Ксерокс в Публичной библиотеке стоил просто неприличных денег, а очередь на ксерокопирование занимала два раза минут по сорок: сдавать и получать, – но какое до этого дело доценту, правда?

Выйдя из кабинета, Николай поразмышлял с минуту в одиночестве, пока прошедшая мимо Даша не поманила его за собой. Не задавая лишних вопросов и особо не думая, он пошёл за ней.

– Ну что? – спросила Даша, когда они отошли метров на десять.

– Что: «Что?»

Странный вопрос, учитывая то, что о предстоящем визите к Амаспюру Николай особо не распространялся, а отчитываться не собирался уж точно. Относиться к тому, что он сделал, можно было по разному, и в конце концов он не сделал ничего ни важного, ни предосудительного. Выразил своё мнение. Выдал аргумент средней степени полезности, который доцент может попробовать употребить в свою пользу. Продемонстрировал, по мере сил, эрудицию и инициативу в закрытом от посторонних ушей помещении, и в итоге – получил несколько знаков симпатии. Говоря языком людей на 5 лет моложе – «прогнулся».

– Сам-то ты что про это думаешь?

– А я, Даша, просто не знаю.

Пахло от её волос оглушающе: чем-то горьким, вроде крапивы или полыни. Говорят, полынь возбуждает аппетит. Ну-ну…

– Я тоже.

Даша тихо вздохнула, и запах стал совсем уж непереносимо давящим сердце. Его источник – пушистые, серого оттенка волосы, отчаянно хотелось потрогать. Было странно, что ординатор остановилась с ним поговорить о работе – она была старше Николая на три институтских года, а это – почти пропасть.

– Моя Цыпляева умирает. По половине признаков – то ли Конго-Крымская лихорадка, то ли что-то в этом роде, – то есть быстро в «Боткина» и поднимать эпидемиологов. По второй половине – ничего подобного. Значит не то. Ты когда в последний раз видел такое в Петербурге?

– Я никогда не видел, – честно ответил Николай, наконец-то сумев как следует вдохнуть. – Ни разу. Только на экзамене по инфекционным болезням и столкнулся, в ситуационной задаче.

– На экзамене, – опять вздохнула Даша. – Хотела бы я…

– Сколько лет твоей Цыпляевой?

Николаю хотелось сказать ординатору Даше что-то хорошее, и хотя бы просто шевельнуть рукой в направлении её щеки, но разговору тогда пришёл бы конец, да и хорошим отношениям, наверняка, тоже. Это жалко было терять.

– Семьдесят ровно. Стандартный возрастной набор диабетика – не лишком значимая невропатия, не слишком серьёзная нефропатия, сердце. Ей бы жить ещё, и жить. И ведь сама уже всё понимает…

По коридору мимо них, стуча каблуками прошла хорошо одетая девица лет 28, несущая на плече тяжёлую сумку. Поглядела мельком, потом остановилась, вернулась, поставила сумку на один из стоящих в коридоре стульев из сколоченного по 5 штук ряда, начала что-то грузить в пользу фирмы «Вёрваг Фарма». Впрочем, девица оказалась вовсе не дурой, и оценив говорившие сами за себя выражения лиц Николая и Даши, быстро откланялась, вручив им по маленькому фирменному блокноту с рекламой витаминов и уцокав дальше.

– Коля… – Даша вроде бы решилась на что-то, и Николай посмотрел на неё ожидающе.

– Вот во всех детективах, если происходит цепочка настолько не связанных друг с другом смертей, то начинают искать что-то общее. Какую-то несложную деталь, которая всех их объединяет.

«Ого», – это слово Николай не произнёс вслух, ограничившись кивком. Амаспюр, пожалуй, был прав – общее понимание того, что что-то неладно, действительно витало в воздухе.

– Тебе удалось что-то раскопать? – осторожно поинтересовался он.

Опять же странно, что даже если это и так, то Даша вдруг решает сообщить хотя бы о догадках зелёному интерну. Впрочем, что он знает: мало ли кто и куда её уже успел послать с её догадками?

Ординатор покрутила головой, то ли в отрицании, то ли оглядываясь, и Николай почти ожидал, что она поведёт его куда-нибудь ещё, подальше из проходного и освещённого коридора, поэтому в груди ёкнуло.

– Да не то, чтобы раскопать… Так, деталька странная уколола. Сказала Игнату – а он смеяться начал.

– Я не начну.

Николай пообещал искренне и на полном серьёзе, смеха у него внутри не было ни на малейшее «хи-хи».

– В Питере кто только не живёт, правда? И к нам в больницу кто только не ложится.

– В каком смысле?

Даша явно волновалась, и это само по себе было волнительно. «Ох, мама, ну что же я такой дурак с красивыми женщинами?..».

– В смысле национальностей. Я ещё неделю назад впервые об этом подумала, но когда сунулась в хранилище посмотреть все «истории» наших погибших больных, оказалось, что их просто так не дают, только старшим врачам или по прямому их разрешению. Всё же мне вполне разрешили просмотреть просто обложки историй, и оказалось, что все фамилии – только русские или, во всяком случае, точно славянские. Ни одной грузинской, ни одной татарской, ни какой другой – хотя таких больных полно, ты сам знаешь.

Николай помолчал, переваривая сказанное. Смеяться он, как и обещал, не собирался, – чего нет, того нет. Отвечать грубо или просто закатить глаза и про себя обозвать Дашу дурой – тоже очень не хотелось, не подходила она под такое определение. А что-то ответить было надо.

– Больной Болихат?

Снова вспомнилось, что именно этот пример и привёл ему Амаспюр меньше 15 минут назад, пусть и в другом контексте.

– Это белорусская фамилия, насколько я понимаю. Сейчас перестали национальность в документы вписывать, но и так можно догадаться. Хотя белорусов, конечно, в Петербурге мало.

– Ну…

Плечами Николай пожал не слишком уверенно – как вести разговор дальше он не имел понятия.

– Ещё была Кнорезова – это тоже белорусский корень. Но знаешь, Даша, это ведь не имеет никакого значения. За советские годы всё здорово перемешалось, – а тогда это действительно, за некоторыми исключениями, роли не играло. Вот у меня друг есть – чистокровный грузин с полностью русскими именем, отчеством и фамилией. И другой приятель – вообще наполовину норвежец, и тоже – имя русское, фамилия хохлятская.

– Правильно, – согласилась Даша. – И именно поэтому у нас ещё принято спрашивать место рождения. У половины – Питер и пригороды, остальные – всё подряд, без всяких неожиданностей. От Северобайкальска и Калининграда до Казахстана. Но ни бурятов, ни казахов среди них не находится, вот ведь что странно…

«Приехали», – подумал доктор Ляхин, перебирая в памяти формы носа тех родственников, которых знал. Это было нелегко, поскольку с семейными архивами у него дома, как и в подавляющем большинстве других более-менее русских семей было плохо. «Сейчас Даша исказится лицом, задёргает левым веком, обзовёт меня еврейской мордой, и гордо уйдёт, рассыпая по сторонам листовки «Русского Национального Единства»».

– Нет, пойми меня правильно, – сказала вместо этого Даша, чуть ли даже не покраснев. – Я ничего не имею против бурятов… Или бурят?.. И казахов, и всех остальных. Я просто непонятно объясняю. Если взять случайную выборку из 40 больных, умерших за последние 10 лет на, скажем, отделении факультетской хирургии от осложнений аппендицита – это будет точный срез городской популяции. Две трети будут Ивановы, Иванченко и Иванищенко, а треть будет иметь нормальные татарские, еврейские и прочие фамилии, как и положено в Петербурге. Подобной же величины группа из умерших у нас за полтора месяца – только славяне. Почему?

– Знаешь, – произнес Николай, – Я должен сказать тебе спасибо за доверие. По моему мало что значащему мнению – это глубокая случайность, никакого значения на самом деле не имеющая. Но послушай тебя какой-нибудь шустрый журналист – и неприятности отделению обеспечены.

– Куда уж больше неприятностей…

– А вот больше, – не согласился он. – Если журналист будет из газеты «Завтра» – раздастся вопль, что жиды опять травят русский народ. А если из «Часа Пик» – то на нас навесят всех собак за то, что мы распространяем сеющие межнациональную рознь слухи и вообще в душе сочувствуем затравившему отечественную генетику Лысенко.

– А причём тут Лысенко?

– Ну как же. Ты же про генное оружие мне намекаешь?

Даша уставилась на юного доктора Ляхина своими распахнутыми как у куклы глазищами, и даже похлопала ими. Впечатление было потрясающее – у более инфантильного, не наигравшегося в детстве человека сработал бы рефлекс по укладыванию её в горизонтальное положение, чтобы услышать «ма-ма», переодеванию и купанию. У менее робкого, наверное, тоже. Николай же только вздохнул.

– Старые квазинаучные и околомедицинские байки, вроде «Гербалайфа» и двухнедельных курсов компьютерной полидиагностики, выпускницы которых пристают к посетителям в половине аптек города с обещанием поставить им все диагнозы за 5 минут. Дескать – в глубоких недрах закрытых «почтовых ящиков», от разбомбленного уже окончательно Багдада до Урюпинска-69, жутко умные учёные, сурово наморщив лоб, куют биологическое оружие, которое будет действовать строго избирательно на определённые этнические группы. Ты веришь в такое?

– Ой…

Даша прикрыла рот ладонью и переступила с ноги на ногу.

– Да мне и в голову не приходило… Я же просто так – заметила, и вот сказала…

– И хорошо, что не приходило, а то твоя теория прямо в точку ложится…

На последних словах Николая больно стукнуло в подреберье прыгнувшим где-то внутри невидимым мячиком. Глупая байка действительно имела под собой по крайней мере теоретические предпосылки – насколько он мог оценить на своём уровне. У неевропеоидных рас, скажем, частота осложнений сахарного диабета 2-го типа хронической почечной недостаточностью действительно больше в разы – и это только самый близко лежащий к отделению пример, данный навскидку.

– А ты веришь?

Даша смотрела так, что с месяц назад от такого взгляда он умер бы на месте. Ни разу за почти год, с того момента, когда она хотя бы узнала его имя, Николай даже не пытался произвести на неё впечатление, находя это бесполезным. Теперь он почти испугался эффекта.

– Да как тебе сказать. Есть, скажем, такие индейцы Пима в Северной Америке. У них считается, что чем толще человек – тем он красивее.

– Здорово! – Даша искренне порадовалась за индейцев, и Николай сам с удовольствием улыбнулся.

– Ну вот, а поскольку с едой в наши дни проблем по крайней мере в США нет, то они все сплошь толстые и красивые. И при этом – с идеальным артериальным давлением, что для полных людей вообще-то весьма нехарактерно.

Оба сделали паузу, быстро прокрутив в голове по три десятка прошедших через собственные руки больных с разными степенями ожирения.

– Ну… Да…

– Это один пример. Другой, – это тот же сахарный диабет, частота которого… Ну, поняла? В Объединённых Арабских Эмиратах им страдает каждый пятый взрослый, а в Китае, например, почти в 50 раз меньше.

– Меньше сахара едят. Но я согласна, что-то тут такое есть. Я сама уже припоминаю…

– Вот-вот, – Николай развёл руками, ненароком скользнув взглядом по циферблату на запястье. – Таких примеров из разных специальностей каждый доктор может при желании привести штук сто. Остановка дыхания на дачу наркоза в семьях выходцев из Голландии, в том числе живущих лет двести уже в ЮАР; подавляющее преобладание IV группы крови у жителей Гренландии, да и вообще что угодно. Но оружия из этого не сделаешь.

– И слава Богу.

– И слава Богу! – искренне согласился он сам. – Потому что только этого нам не хватает для полного счастья. Слушай, ты меня извини, я ужасно был рад с тобой поговорить, но мне надо ещё своих больных по разу посмотреть. Пятница всё-таки. Я сегодня дежурю ночью, но мне хотелось на бабушку Январь натравить ещё мадам Свердлову, до того как та домой уйдёт. Очень мне её лихорадка не нравится. В таком возрасте это чревато.

– Да, конечно, Коля. Спасибо тебе.

Ординатор Даша два раза несильно дёрнула его за рукав халата, и Николай чуть не засмеялся вслух – настолько понравилась ему такая форма прощания.

В отличном настроении, мысленно переваривая Дашины интонации и на ходу снимая с шеи фонендоскоп, Ляхин ушёл к своим больным. В первую очередь – послушать Екатерину Егоровну, пусть и в четвёртый раз за день. Её свежая рентгенограмма была чиста и невинна, но лежание в больнице для уже настолько ослабленной старой женщины прямо напрашивалось на вторичную пневмонию, и Николай, дослушав, пополировал рукавом тёмно-синий пластик своего не по возрасту шикарного «Литтманна».

– Да шли бы Вы домой, Николай Олегович! – посоветовала больная, неправильно расценившая его задумчивость. – Уже который час на дворе, а Вы всё меня щупаете!

– Да мне ещё дежурить сегодня, так что некуда особо торопиться, – машинально ответил он, и только потом, повернувшись, уже нормальным докторским голосом заверил больную, что ничего более важного, чем не пропустить возможную пневмонию у него сейчас нет. У остальных всё было несколько лучше, хотя разнообразие их диагнозов и лекарственных схем напоминало сложную карточную игру, из интеллектуальных, – когда в памяти приходится держать каждую сдачу на партнёров из по крайней мере пары 52-карточных колод. Можно было предполагать, что хороший терапевт способен затоптать за карточным столом профессионального математика, но до такого ему было пока далеко.

Дыры в личном бюджете Николай, по мере способностей заткнул очередными сеансами противорадикулитного массажа на неврологии, как и все последние дни закончив получением 150 рублей с того крепкого бизнесмена, которого он продолжал про себя называть «шифоньером». Вместе с двумя остальными клиентами, в том числе страдающей от боли в спине женщиной лет сорока в очень неплохой форме, бизнесмен вполне проспонсировал ему хорошие выходные: начиная от перекусона с Игнатом в середине дня где-нибудь в районе завтрашнего автосалона, и заканчивая давно откладываемым, за неимением сил и средств, походом по периферийным книжным магазинам, где цены иногда были ощутимо меньше, чем в центре.

Перекинувшись парой слов со спешащим на свой волейбол Ринатом, и отпившись чаем с остатками бутербродов уже на родном отделении вместе с парой припозднившихся докторов, Николай расслабился в глубоком кресле, расстегнув уже здорово потаскавшийся за неделю белый халат до самого никуда и меланхолично следя за приближающейся к цифре «5» часовой стрелкой на прицепленных над дверью канцелярских часах. С пяти собственно и начиналось его дежурство.

Без нескольких минут пять в ординаторскую вбежала запыхавшаяся, весело его поприветствовавшая доктор. Как-то не удосужившийся до этого момента поинтересоваться тем, с кем ему выпало сегодня ночевать на «скором дне» Николай удивлённо на неё уставился, раскинув руки в кресле в классическом жесте мышки из анекдота: «Где моя колбаска?».

– Ольга Андреевна, а что, снова Вы сегодня?

– А как же!

Доктор, чиркнув застёжкой, содрала с себя рыжую кожаную куртку, и сунулась в угловой шкаф, загремев там сыплющимися на пол вешалками.

– Вера почувствовала себя плохо, да домой ушла пораньше, – сказала она изнутри. – Ну так мы с ней, с одобрения начальства, и поменялись на 20-е.

Ольга Андреевна – это было «официальное» имя больничного ординатора, которую Николай мельком знал ещё по старым стройотрядам из «братских» по общей зоне или району, но с которой он так и не перешёл на «ты». Последний раз на его памяти она дежурила как раз две ночи назад, перед той благополучно закончившейся историей с нераспознанным гепатитом, а это он и сам без лишней гордости воспринял бы как по меньшей мере «тяжеловато». Ради денег, видимо.

В пять с копейками в ординаторскую вошёл завотделением, спокойно посмотревший на удовлетворившую его картину – ординатор Роон и молодой интерн сидят за столами, перебирая стопки «историй болезни», снятые к началу дежурства с сестринских постов. От профессора пахло хорошей туалетной водой и предчувствием выходного дня. Впрочем, этим последним пахло уже отовсюду.

– Всё нормально, Ольга Андреевна?

В принципе, ничего такого не случилось бы, если бы завотделением назвал её просто «Олей», и Николай даже удивился, что тот озаботился на полное обращение всего-то из-за его присутствия.

– Да, Владимир Анатольевич, спасибо. Я перед выходными много поступлений не ожидаю?

– Всякое может быть. Дачный сезон не начался ещё, так что все сердечники в городе. А что, Вы снова дежурите сегодня?

– Да, Вера Дудник заболела. Я поменялась.

– А, ну тогда всего хорошего. Смотрите внимательно, чтобы опять чего не вышло…

Ординатор Ольга ровно улыбнулась, и, сделав многозначный жест ладошкой и зевнув на ходу, профессор вышел, кивнув на прощанье Николаю. Ну, вот и началось официальное дежурство.

Вечер прошёл без особенностей – только часам к восьми на отделение из приёмного прислали, в сопровождении санитарки лет семнадцати, мужчину с тёмным и грубым лицом строительного рабочего. Двигался мужчина с трудом, прижимая к себе пакет с больничными принадлежностями и шаркая тапками.

– Почему не на кресле не привезли? – Спросил Николай у санитарки, спокойно пожавшей на его вопрос плечами. – Что, трудно было?

Девушка посмотрела на него, как на идиота, вручила оформленную двумя этажами ниже пустую склейку «истории болезни» и ушла по полутёмному коридору, покачивая бёдрами, как взрослая. В другое время он остановил бы соплячку и по крайней мере высказал бы ей, что именно, по его мнению, входит в понятие «медицинская субординация», – но при привалившемся к стенке больном было не до этого, и Николай просто мысленно плюнул.

– Вам привезти коляску? – спросил он больного сам, но тот только покачал головой, и минут за пять дотопал по коридору до мужской палаты, номер которой был уже выписан, пусть и карандашом, в углу «истории».

Уложив больного, Николай сунулся к Ольге Андреевне, смотрящей вечерний выпуск новостей по тусклому телевизору в комнате отдыха составляющей заднюю часть собственно ординаторской, и договорился с ней, что примет больного сам.

– Раз первый пришёл, значит сейчас ещё кто-нибудь будет, – сказала Ольга, попиливая каким-то женским приспособлением короткие круглые ногти. – Примета такая.

Ну, примета, – так примета, ничего против этого Николай не имел.

Темнолицему больному по фамилии Агаджаманян было всего 47, но выглядел он здорово старше – температура у него была сильно за 39. Выругавшись про себя, Николай поклялся дойти до приёмного отделения и поговорить с дежурящими сегодня врачами, как только будет такая возможность. После этого – в хорошем темпе, чтобы не слишком больного утомлять, он провёл весь опрос и осмотр, на ходу ведя запись на разграфленный лист кривоватым «на коленке» почерком. Поколебавшись, он записал в собственном блокноте на пункт «Предварительный диагноз» пиелонефрит под вопросом, и для переноса потом в чистый ещё лист назначенных анализов – все положенные.

Когда он закончил, больной Агаджаманян с кряхтением потопал в направлении указанного ему туалета, получив приказ подождать там доктора, не заходя пока вовнутрь. От коляски он снова отказался. Сам Николай быстро дошёл до процедурного кабинета. Поздоровавшись с дежурившей сегодняшней ночью девочкой-третьекурсницей с лечебного факультета, он забрал с полки одноразовый бумажный стаканчик и футляр с пластиковыми полосками мочевых тест-систем. Использующийся на отделении как раз для таких случаев южнокорейский «Урискан-10» был отчаянно просрочен по сроку годности, но основные параметры пиелонефрита он выдал вполне чётко, и через пару минут, с удовольствием от собственной догадливости, доктор Ляхин повёл больного на место. Если у Агаджаманяна случайно нет сочетания тяжёлого парагриппа, радикулита и гонореи, то это действительно пиелонефрит. Однако Ольга Андреевна не развалится, если посмотрит больного сама, и скажет, что думает по этому поводу. В этом её работа, собственно, и состоит.

В «рабочей» ординаторской Ольги Андреевны не оказалось, а когда Николай заглянул в комнату отдыха, телевизор там оказался выключен, а свет погашен. Он уже собирался закрыть дверь и пройтись по коридору, заглянув по ещё одному разу к своим больным, пока они ещё не совсем улеглись спать, когда почувствовал, что что-то не так. Остановившись на пороге и давая глазам привыкнуть к полумраку, понимая, что такого странного щекочущего ощущения мурашек, бегущих по телу вместе с пульсом он не испытывал давно, Николай осторожно сдвинулся влево, протягивая руку к невидимому выключателю. В этот момент закрывавшая правую часть комнаты створка не до конца открытой двери прыгнула на него, и из «мёртвой зоны», оттуда же, справа, широко вышагнула глухо-тёмная человеческая фигура. Не задумавшись, не приостановившись чтобы рассмотреть происходящее, даже не успевший открыть рот, чтобы позвать Ольгу Николай шагнул вперёд и влево, и рубящий, нацеленный на его горло удар пришёлся в загиб брошенной им кверху правой руки. Крутанувшись в обратную сторону, вбок, он хотел ответить встречно-косым, скользящим по чужой вытянутой руке толчком, как учат совсем уж начинающих айкидошников, но внезапно для самого себя прервал едва начатое движение и заломил дёрнувшемуся человеку руку назад, через его собственное плечо. Проделанное движение, смазанный, дурацкий приём, сведённый из двух, был неожиданным для него самого, растерявшегося. Из-за этого он чуть не повалился на рухнувшего как подкошенный, затылком вниз, чужака, – едва успев перешагнуть вбок и мягко опуститься вместе с ним, впечатав в пол чужой, хрустнувший, остро заломленный локоть.

«Опа!» – громко сказал кто-то в его голове, и совершенно обалдевший от происходящего Николай ударил пытающегося вывернуться человека по губам, ещё сильнее наваливаясь телом на его совсем уж согнувшуюся дугой руку. Незнакомец зашипел от боли, но не крикнул и дёрнулся ещё раз, попытавшись крутануться на полу и взбрыкнув ногой. То ли случайно, то ли нет, он влепил прямо в дверь, – со стуком закрывшуюся, и последним источником света в комнате, где глухие шторы на памяти Николая открывались буквально пару раз осталась струйка света из щели под ней. Теперь человек, елозя, попытался вывернуть другую руку, одновременно упираясь затылком и ногами в пол и выгибаясь. Ещё одна попытка вывернуться, и ещё один удар – совсем уж на ощупь, но тоже попавший в цель. После этого оба на секунду затихли, продолжая напрягаться, но не двигаясь.

– Ну ладно, – неожиданно спокойным голосом произнёс лежащий, глядя, судя по ощущениям, прямо в лицо согнувшегося над ним на одном колене Николая. – Отпусти меня.

Сказанное было настолько ненормальным, что он чуть было действительно не отпустил захват. Судя по всему, сказался отработанный на тренировках рефлекс: отпустить, после того, как приём доведён до конца. Похлопать по полу непонятный человек не догадался, и Николай моргнул на мелькнувшую в голове мысль, что если бы тот добавил это к сказанному, то точно заставил бы его отпустить себя и удовлетворённо разогнуться.

– Я кому сказал, отпусти!

Теперь интонация стала уверенно-повелительной, хотя голос по-прежнему оставался тихим, и несколько пришедший в себя обладатель сравнительно невысокого спортивного разряда наказал это рывком загнутой ладони на себя, что наконец-то заставило человека вскрикнуть от невыдержанной боли.

– Сейчас я встану и открою дверь, а ты продолжай лежать, – скомандовал Николай как можно более убедительным «мужским» тоном, и полным голосом, хотя говорить почему-то хотелось негромко. Точнее, вообще не хотелось. – Дёрнешься, – пну ногой, а потом уроню снова.

С полгода назад, в свою последнюю настоящую, а не спортивную драку он сказал полупьяному дураку, заведшемуся к нему на тёмной улице в одиночку, что сломает ему обе руки. В этот раз Николай говорить подобное не стал – очень уж ему не понравились интонации незнакомца. В своей способности завалить кого попало он весьма сомневался, но продолжать удержание ещё минуту было бы совсем странно – надо было или доламывать руку, или подниматься. Он выбрал последнее.

Не отрываясь взглядом от серого силуэта, Николай медленно распрямился и осторожно, на полшага, сдвинулся назад, логично опасаясь удара по ногам. Пошарив за спиной, он приоткрыл дверь, и с интересом посмотрел на лицо встающего: то ли мужчины, то ли парня в том «промежуточном» периоде, когда возраст определить труднее всего. Рост у него оказался не слишком высоким, но взгляд был прищуренным и наглым. Так смотрят некоторые молодые «белые воротнички» на быдло, вроде врачей. В том, конечно, случае, если они здоровы.

– Ну? – спросил Николай, перегораживая дверной проём.

Вместо ответа непонятный парень двинулся вперёд, властно отстраняя его поднятую руку и брезгливо кривясь. Это было именно то выражение лица, которое всегда его бесило, у любого «собеседника», – а то, что это может быть просто отголоском до сих пор переживаемой боли, пришло ему в голову с запозданием. Когда парень, даже не слишком торопясь и продолжая морщиться с силой оттолкнул Николая с дороги, он, наконец-то перейдя в состояние озверения, ответил тем же. Парень встал в стойку и произвёл пару финтов правой рукой, – на что, уже полностью сбесившись, почитатель спортивной этики перворазрядник Ляхин выдал ему короткий пинок в лодыжку и дал в морду. Оказалось, что подобного перехода этот тип опять не ожидал, поскольку его ответный удар был странно ненаправленным, едва скользнув по груди Николая, развернувшегося по-матадорски, боком к его движению.

«Ух!» – снова шумнула в его голове громкая мысль, и приём, теперь уже «чистый», получился второй раз подряд: правой рукой за запястье, и левой – дугообразно вверх-вперёд, а потом вниз, вместе с поступательным движением уже всего тела. Парень с хрюканьем ткнулся лицом в грязноватый пол, оставив вывернутую руку торчать вверх, и Николай радостно сдвинулся на другую сторону от его головы, – как учили.

– Ну я же просил… – многозначительным тоном сказал он. – Ну кому легче в такой позе общаться-то?

Адреналин стучал и прыгал в висках, но голос Николай постарался поставить ровно. Демонстративной уверенности в голосе и движениях у него было гораздо больше, чем их имелось на самом деле.

– Да пусти же!

Парень наконец-то сорвался на тон, к которому его принуждала обстановка: визгливый.

– Да что ты, заяц? – удивился добрый доктор, найдя секунду даже уже для того, чтобы с неудовольствием оглядеть испачканную полу своего халата. – А кто мне рассказывать будет, чего здесь делаем, и зачем на людей бросаемся?

– Пусти!

Ситуация была тупиковая: непонятного посетителя ординаторской опять надо было отпускать. Чего ему нужно было в комнате отдыха: телевизор посмотреть? По шкафам пошарить в поисках забытой кем-то из врачей с новогодних праздников меховой шапки? Или там в углу лежит обиженная, а то и изнасилованная Ольга Роон? Нет, это уж вряд ли – если с этим типом справился он сам, не будучи крутым ни на секунду, то Ольга Андреевна, со своей гандбольной подготовкой порубила бы беднягу на вермишель голыми руками.

Парень опять дёрнулся, и Николай, несильно нажав с разик, со вздохом его отпустил, снова задав тот же вопрос: «Ну?».

На этот раз понтов у парня было гораздо меньше. Едва вскочив на чуть не подогнувшиеся ноги, он бросился к двери в коридор, даже не пытаясь достать улыбающегося ему доктора Ляхина второй раз. На пороге он едва не споткнулся, затем звуки бега прогрохотали по коридору, и всё стихло. Дёргаться вслед Николай не стал, и вышел из ординаторской не торопясь, как раз к тому моменту, чтобы увидеть удивлённо застывшую посреди площадки на пересечении коридоров палатную медсестру с подносиком в руках. Девушка с недоумением повернулась к нему, выразив изумление на милом лице, и Николай опять подумал о том, что бы это всё могло значить.

– Чего это тут разбегались, на ночь глядя?

Поскольку Николай не рискнул честно ответить, что это – избегая его пинков, а первичную причину вообще самого факта появления какого-то непонятного человека на отделении в десятом часу вечера он не знал, – то просто пожал плечами и ушёл обратно. Странно, конечно, – входы внизу были закрыты на ночь, а до расклейки окон на первом этаже, учитывая погоду апреля месяца, было ещё далеко. Вот пройти на территорию «большой» клиники проблем не составляло – в трёх или четырёх местах опоясывающую, в принципе, всю её территорию ограду прорезали калитки. У ворот для машин был пост якобы охраны, но к такой «охране» любой нормальный человек у них относился индифферентно, – что было большим прогрессом по сравнению с не так уж давним нескрываемым презрением. Появившиеся там в середине 90-х крепкие и вечно нахмуренные мужики в украшенном нашивками камуфляже, с наручниками и резиновыми дубинками, которыми они поигрывали, останавливая понравившегося или непонравившегося им человека исчезли где-то с год тому назад, после мерзейшей истории, оставившей у всех сравнимое по силе с зубной болью ощущение. Получая побольше любого врача с категорией, и не делая целыми днями ничего полезного, они, фактически, дождались своего шанса, когда на выходящую с больничной территории позже общего потока аспирантку кафедры инфекционных болезней набросился то ли действительно маньяк, то ли покусившийся на её пижонски-короткую меховую шубку «из козлика» грабитель. Аспирантка подняла визг и бросилась к домику героических охранников, до которого было метров тридцать – оскальзываясь на сыром ноябрьском снегу и размахивая, для балансировки, сумочкой. Увидев бегущего за визжащей девушкой худого, на ходу машущего руками мужичка суровые охранники нырнули в свой домик и заперлись изнутри… То, что они немедленно позвонили оттуда в милицию никакой роли уже не сыграло – неудавшегося вероятного насильника шуганул случившийся мужчина-врач. Было на самом деле не слишком поздно, но уже здорово темно, – и тот куда-то делся. Милиция, разумеется, так и не приехала, а крепкие ребята с нашивками исчезли, сменённые появившимся через день дежурным пенсионером, вежливо здоровающимся с профессорами и поднимающим хлипкий шлагбаум при виде больничного пропуска или красного креста на машине.

Вернувшись в ординаторскую, Николай поднял успевший упасть поперёк прохода стул и наконец-то без приключений заглянул в комнату отдыха. Неяркая лампочка работала нормально, и её света вполне хватило, чтобы увидеть лежащий на полу, за образованным той же самой широко теперь открытой дверью уголком, ключ. Ну да, конечно… Основную ценность комнаты составляла не старая «Радуга 716» с севшим кинескопом, а приземистый, выкрашенный в тёмно-оливковую военную краску сейф. Николай покрутил ключ в руках. Белый металл, чистая, без царапин и потёртостей, рукоятка, – или как там называется та его часть, за которую держат пальцами. Новый, хорошо отполированный, маслянистый, ключ удобно лежал в ладони. Забавно…

Оглянувшись на прикрывшуюся на пружине коридорную дверь, Николай покачал ключ в руке и с сомнением поглядел на сейф. Ключ был похож, – за исключением того, что тот, который сейчас лежал в кармане халата ходящей где-то по палатам Ольги Андреевны, был здорово потёртым и пожелтевшим от времени. Чёрт его знает, сколько лет было этому сейфу – судя по виду, им могли пользоваться ещё во времена чуть ли не самого Павлова. «В детстве мальчика Ваню Павлова укусил на улице щенок. Прошли годы. Щенок вырос в большую и злую собаку, и давно забыл об этом происшествии. Иван Павлов тоже вырос. Но он не забыл».

Николай засмеялся вслух. Это была реакция. Он давно не дрался как следует. Пожав плечами, он согнулся и сунул ключ в замочную скважину сейфа. Тот лёг правильно, без нажима, и вроде бы за что-то зацепился, но проворачиваться не хотел. Подёргав его пару раз туда-сюда и вынув, Николай попробовал перевернуть его другой стороной – у ключа имелось две бородки и попытаться, конечно, стоило. В этот раз он даже не влез в замочную скважину, зацепившись каким-то выступом снаружи, и после ещё нескольких попыток пошуровать вставляемым так и сяк ключом в замке Николаю пришлось сдаться. Интересно, что подумала бы доктор Роон, зайдя в ординаторскую и обнаружив его, копающегося в замке каким-то самодельным, неработающим ключом? И что, интересно, он мог бы ей ответить?

Что находится в сейфе, Николай прекрасно знал – никакой особой тайны в этом не было. Дорогие и сильнодействующие препараты из группы «А», просто редкие лекарства, которых всегда не хватает. Некоторые бумаги отделения, вроде запечатанных канцелярских конвертов со слепыми схемами ведущихся на кафедре и отделении четырёх или пяти диссертационных работ. Общая металлическая коробка с витаминами, в которую многие любили залезть после обеда. Какое-то мелкое барахло, вроде ремонтного комплекта к давно распотрошенной безигольной диабетической тест-системе. В том, что там именно сегодня ночью могут оказаться наркотики или скрываемый от «Де Бирса» рекордный якутский алмаз, Николай очень сильно сомневался, а тыкать ключом в чужой сейф и потом нагло лезть в драку на незнакомого человека ради пары коробок того швейцарского препарата который «6 часов половой свободы»… Это было просто странно. Спросить что-нибудь умное у Ольги Андреевны, попросить у неё настоящий ключ и порыться в сейфе самому в поисках чего-нибудь неожиданно интересного? И что ей сказать?

Как следует подумав, он решил молчать в тряпочку и ничего не предпринимать: если конечно, этот тип не ворвётся сейчас в ординаторскую второй раз, размахивая катаной и издавая пугающие слабонервных медсестёр выкрики. Никаких доказательств, кроме всё равно ни к чему в округе не подходящего ключа у него не имелось, а подкреплённый разве что испачканным халатом рассказ о героической победе над ночным грабителем будет логично воспринят Ольгой Андреевной неверно. Как попытка намекнуть на то, что сегодня стоит ночевать по крайней мере в одной комнате. Это если больные не начнут поступать один за другим. Подобный намёк, какие бы чистые мысли его на самом деле не вызвали, грозил испортить ровные отношения, вызвать чтение нотации о профессиональной этике, и в конечном итоге – риск навсегда, пока не выгонят, ославиться на отделении как дешёвка. «Кстати о птичках», – подумал уже полностью согласившийся с собой Николай, – «А почему это я решил, что ключ от сейфа?».

Склонив голову на бок для удобства, он с минуту поразмышлял о том, какие помещения и кабинеты на отделении запираются по крайней мере на ночь. Рентгенкабинет? Кабинет функциональной диагностики? Просто процедурная, когда медсестра выходит из неё по палатам? Полезные размышления были прерваны стуком в дверь: из приёмного привезли очередного больного, – на этот раз на каталке. Ольги Андреевны так и не было нигде видно, и поскольку номера палаты на этот раз заранее не указали, то он приказал переложить больного (точнее, больную) на свободную и уже второй день как застеленную чистым бельём койку в коридоре.

Отпустив прикативших каталку санитарок, Николай притащил из ординаторской стул и присел у постели шумно, со свистом дышащей, глядя в потолок, старой женщины. Судя по заполненным графам «истории» ей было 74, а судя по лицу и дыханию ей было здорово худо. На вопросы больная реагировала плохо, – заторможено и с невнятными, не всегда понятными ответами. Поэтому он сконцентрировался на «ушах», как сколько он себя помнил, на общепринятом жаргоне студентов-медиков называли фонендоскоп. Ольга Андреевна появилась минуты через три, похлопав вслушивающегося в хрипы Николая по плечу.

– Пневмония, – согласилась она, послушав сама. – Возраст какой?

– 74.

– Понятно. Ногти видишь?

Ногти у больной были уже синеватые – освещение теперь на отделении было в порядке, и разглядеть это было нетрудно.

– Поднимай реаниматологов. А то…

Она не закончила фразу, то ли не найдя подходящего латинского термина, то ли просто не сочтя это нужным, но всё было понятно и без этого. До утра больная могла не дожить.

В реаниматологии Николай надеялся встретить доктора, ведшую у его группы соответствующий курс год назад, но не повезло – дежурил другой врач, который даже не стал особо выслушивать причины его прихода.

– Мы зашиваемся, понял? – просто заорал он ему в лицо. – Хочешь помочь, а? Ни одной свободной койки, сёстры с ног валятся, а у вас там что – второй новый больной за ночь? Или третий? И сразу в реанимацию?

– Вторая, – подтвердил Николай, несколько пристыженный напором резко пахнущего по́том и смертельной усталостью врача. – Но тяжёлая.

– Когда привезли?

– Минут двадцать тому назад.

Одетый в тёмно-зелёное – от тряпичного колпака до продетых в растоптанные сандалии носков, врач, коротко зашипев, просто развернулся и ушёл. Постояв, Николай понял, что давить в подобной ситуации – не с его статусом, и тоже пошёл назад, к себе. Ольга Андреевна восприняла сообщение достаточно спокойно, и вдвоём они тащили задыхающуюся женщину почти до утра. К этому моменту её дыхание можно было услышать уже из дальнего конца коридора, и пришедший сам, без напоминаний, посмотреть на неё врач-реаниматолог больную всё-таки забрал.

– Двое за ночь умерло, – сказал он мёртвым тоном, негромко – чтобы не услышала сама больная, когда они с Николаем везли её на постукивающей и пощёлкивающей колёсиками каталке. – Двое. Продерут нас в понедельник по самые уши… Эх, дождёмся мы прокурора…

За ночь и утро на отделение прибыло ещё трое больных, и хотя они не доставили особых хлопот, но всё вместе взятое вымотало и Николая, и больничного ординатора до предела. Постельные комплекты остались не разобранными, и пришедшая забрать их утром санитарка сочувственно вздохнула, глядя на их осунувшиеся лица.

Про тихо лежащий в кармане халата ключ он вспомнил только часам к девяти, почти перед самой сменой, когда оба уже расслаблено сидели на ординаторском диване, расставив ноги и бессильно свесив руки вдоль тела. Помассировав грудную клетку, Николай заставил себя подняться и прошёлся по отделению, приглядываясь к замочным скважинам. Подходящих под двухбородочный ключ не оказалось ни одной, и на этом можно было заключить, что тот был всё-таки сделан под сейф. Ну и хрен с ним, – раз открыть его у этого непонятного посетителя не вышло, а по морде ему на отделении надавали, то вряд ли ему захочется ещё раз приходить.

Большинство больных уже поднялось, по коридорам шаркали ногами и переговаривались. Несколько человек с Николаем поздоровались, включая совершенно незнакомых, он вежливо ответил. В ординаторской Ольга Андреевна заваривала чай вместе с на редкость вовремя пришедшей на субботнее дежурство врачом Гнездиловой – суровой молодой женщиной, улыбающейся иногда так, что хотелось отрыть окопчик.

Больничные ординаторы любезно пригласили интерна дождаться заваривающегося чая. Поглядев на часы и решив, что до одиннадцати вполне успеет добраться до «Московской» через всю «синюю» ветку метро, пересекающую город с севера на юг, он с удовольствием сел вместе с ними. Женщины обсуждали шейпинг, и Николай с интересом послушал, стараясь не слишком улыбаться. В выборе зала было, оказывается, немало интересного. Кроме того, его приятно удивило, что обе, судя по всему, действительно ходили качать фигуру ради здоровья и хорошего тонуса, а не с целью познакомиться с недоласканным женой менеджером, сбрасывающим лишний килограмм. Впрочем, какое его дело. Каждой девушке счастья хочется…

Напоследок, Николай снова пробежался по собственным больным, – только поздороваться и перекинуться парой слов. Больная Январь улыбнулась и протянула ему яблоко, от которого он не отказался. Агаджаманян, которого Николай надеялся оставить себе, вообще спал как суслик. Не считая одного язвенника с фамилией Лобов, остальные были обычными для отделения «бабульками» кардиологического профиля, на каждую приходилось по нескольку метров электрокардиограмм в неделю. Все в возрастном промежутке от 68 до 75, они жевали хорошо замасленную рисовую кашу и обсуждали последние новости то ли из Бразилии, то ли из Санта-Барбары, вслушиваться он не стал. Вот и всё дежурство. Теперь можно было отдыхать до понедельника, – пошляться по городу, какая бы погода не была, посидеть за компьютером, почитать вволю что-нибудь высококачественное. Здорово!

Вышагнув из подъезда, Николай пополировал яблоко рукой, щурясь на белёсое небо. По дорожке прямо под ноги подскакала сорока, перья которой переливались по бокам металлически-зелёным и синим, чуть ли не как у петуха. Это было неожиданно и удивительно красиво. Сорока вспорхнула, и к Николаю подбежала лохматая собака, – то ли та же самая, что и приветствовала его пару дней назад, то ли просто такая же, – родственница по стае и операционному столу. На этих собаках традиционно тренировали студентов, поэтому относиться к ним было принято по-дружески.

Собачина поинтересовалась яблоком, но Николай поднял его повыше, чтобы не прыгнула. Есть она вряд ли будет, полижет только, а ему в самый раз, вместо какого-нибудь отечественного «Сникерса». Неторопливо шагая, довольный самим фактом начавшегося выходного дня, Николай пошёл в сторону станции метро. Под ногами хлюпало – под конец ночи, вероятно, прошёл сильный дождь, и вода ещё не успела целиком стечь с тротуаров. Когда всё так же с интересом разглядывая окружающее он добрёл до метро, было ещё без пятнадцати десять, и реально было минут пять постоять у книжного лотка или стоек с компьютерными дисками. Но это можно было с тем же успехом сделать и у «Московской», когда станет точно ясно, сколько останется времени. Метро оказалось полупустым – как это, в принципе, и должно быть в 10 утра в субботу, когда все нормальные люди спят. Две девчонки лет по 16 переглянулись и прыснули, увидев, как он смотрит на отражение своего помятого лица в зеркале. Чёрт знает что можно подумать. Николай со смущением осознал, что небрит, но сразу же заставил себя переключиться на равнодушие. Кому какое дело, откуда он едет…

Вагон метро раскачивался и гудел, проносясь по закругляющемуся то в одну, то в другую сторону туннелю подземки, в тёмных окнах мигали редкие лампы. На «Невском Проспекте» половина пассажиров, в основном молодёжь, вышла, и чуть меньше вошло – народ в основном ехал развлекаться. Мужчина в расстёгнутом тёмно-синем пальто водил пальцем по схеме метрополитена, сверяясь с тонкой раскрытой книжкой, – вероятно, приезжий, причём издалека: русские путеводителей обычно не покупают. Тёмно-рыжая девушка лет двадцати сладко спала на плече поглядывающего вокруг крепкого парня в чёрной куртке, на них было приятно посмотреть. Половина пассажиров читала, из них большая часть – чёрно-жёлтые книжки Донцовой. Несколько, – там и сям, что-то другое: мужик в кепке «под Ватсона» – помятый «Спорт-Экспресс», стройная деваха в стильных очках, сидящая наискосок – что-то академическое, в хорошей твёрдой обложке. Стоявший несколько станций у «нерабочей» двери всклокоченный парень пересел напротив Николая и продемонстрировал раннего Олега Дивова, – лучшего, вероятно, русскоязычного автора последнего десятилетия. Но на душе почему-то стало нехорошо. Тревожно.

На «Технологическом Институте» двери поменялись и люди пошли с другой стороны, со спины. Ох, что-то в вагоне было неправильно. Вывернув голову, Николай осмотрел вошедших, непроизвольно двигая плечами под курткой, чтобы разогреть мышцы. В спине хрустнуло, и по телу потекло тепло. Трое пацанов-подростков, один со свисающими с шеи наушниками плеера. Высокий мужик в потёртой куртке-«пилоте», с прямым лицом и короткой стрижкой: по типажу – младший офицер из настоящих, боевых частей. Оплывшая тётка, сразу оглядевшая всех с подозрением – захотят ли они встать, если свободного места не окажется. Мальчик лет десяти с то ли молодым дедушкой, то ли староватым и непохожим дядей. «Дядя» был в смешных не мужских меховых наушниках, в каких ходят обычно девочки, разве что чёрных. Николаю неожиданно стало страшно, и он опустил глаза. Он знал за собой вполне сформировавшуюся привычку в незнакомой обстановки оценивать окружающих на предмет потенциальной опасности, более того, – находил её полезной, но такого чувства как сейчас, не испытывал, пожалуй, никогда. Не слишком пристально разглядывая ботинки пары напротив, он припомнил ощущение, которое пережил во время последнего клинического разбора – локальной, сиюминутной опасности. Сейчас было что-то подобное, только посильнее. Паранойя начинается?

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Фрунзенская»». Не вошёл и не вышел ни один человек, в выходные дни станция была не слишком популярна. Ощущение опасности не исчезло. Более того, оно стало направленным. Слева.

Расслаблено поведя равнодушным взглядом по фигурам, Николай попытался определить, что именно привлекает его внимание. Офицер в «пилоте» посмотрел спокойно, оценивающе. Столкнулись глазами. Не он. Тётка мрачно о чём-то думает. Пацаны болтают, тесно приблизив головы друг ко другу. Рыжая спит, её парень, похоже, расслабился. Стильная девушка была справа. Пацан в синей шапочке-«петушке» тупо смотрит себе под ноги, опустив голову; его поводырь разглядывает окружающее. Снова страх. Николай перестал поворачивать голову, и вместо этого повернулся всем телом, устраиваясь на сиденье вагона не прямо, а наискосок, как сидят страдающие от геморроя люди. Движение, похоже, было вполне естественным, – в окружающем не изменилось ничего. Теперь он сидел вполоборота к офицеру, который глядел прямо на него, это здорово мешало. Выждав секунду, Николай ответил взглядом. Выражение глаз мужика было другим, легко читаемое спокойствие в них сменилось на что-то сложное. Вопрос.

Николай едва-едва, на считанные миллиметры покачал головой в разные стороны. Если не иметь в виду ничего, то на такое движение никто внимания не обратит. Офицер в ответ качнул подбородком вниз, тоже на самую каплю. Видел его Николай определённо в первый раз в жизни. Привет из прошлого? Или воображение вразнос пошло?

Из вагона отчаянно хотелось выйти. Станция «Электросила». Осталось недолго: во всех смыслах. Сердце стучало, разгоняя кровь по телу, готовясь к чему-то. Почему дедуля в наушниках вызывает такой страх? Или это мальчик? Тогда тоже – почему? Дед вдруг поднял голову и начал поправлять воротник на своём пуховике, разглядывая людей в вагоне. Николай старался не смотреть на него, но сам чувствовал его ходящие туда-сюда взгляды. Вместе с так и не поднимающем глаза мальчиком тот стоял в торце вагона, и смотреть ему было удобно. «Московская». Офицер встал, перекрывая проход между рядами сидений, и закрывая страшную пару спиной, через секунду поднялся и Николай, стараясь не дрожать. «Всех порублю» – подумал он, – «Выйти из вагона, там будет куда бежать». Это было непоследовательно, но что уж подумалось.

Открылись «наружные» двери станции, затем собственно двери вагона, и он вышел, мазнув глазами по напряженному лицу офицера. Выйдя, Николай немедленно шагнул вправо и прижался спиной к прохладному мрамору стены: на «Московской», как и на нескольких других станциях питерского метро, участки между автоматическими дверями были «глухими», и не просматривались из вагона. Двери закрылись: не вышел больше никто.

– Вам плохо?

Остановившаяся женщина средних лет посмотрела участливо: бледный, прижавшийся к стене, на лбу пот. И на наркомана не похож.

– Да, – честно ответил Николай. – Сейчас вот сяду.

Сердце колотилось о рёбра, как забивающий сваю копер. Пройдя под взглядом женщины десяток метров в сторону эскалатора, и даже не посмотрев, нужный ли это выход, он действительно сел на одну из монументальных скамеек, дотронувшись спиной до не обратившей на него никакого внимания целующейся юной парочки.

Женщина постояла и ушла. Постепенно стало действительно легче. «Что это было?» – спросил он себя сам. Упавшее давление, сердечный приступ?.. Такое может переживаться как приступ страха, но не в 25 же лет. И давление действительно упало, – пульс был не особо наполненный. Кофейку бы сейчас… С сахаром, ложки две. И после него – стакан кефира, чтобы успокоить желудок. Дурацкое сочетание, если не расценивать кофе просто в качестве лекарства, как привык делать он.

Неторопливо проходящая мимо девица в длинной светло-бежевой куртке фыркнула на Николая: бледный, небритый, сидит и щупает себя за пульс. Не в её вкусе. Тем не менее, когда парень поднялся и пошёл в сторону эскалатора, она чуть задержалась, посмотрев на него спереди-сбоку. Рост высокий, лицо спокойное, походка ровная и даже лёгкая, несмотря на серьёзную, не мальчишескую фигуру. Вероятно, толстый свитер под курткой, но куртка здорово потёрта, – она бы заставила такую сменить. Возвращается, наверное, откуда-нибудь, от какой-нибудь дуры. Девушка вздохнула. Ей не везло в жизни. Не повезло и сейчас: парень остановился как вкопанный, и останавливаться вместе с ним, в пяти метрах впереди было бы совсем уж странным, привлекающим к себе внимание, поэтому она ушла. Жаль, он, вроде, хороший.

«Пакет в руках», – думал в это время стоящий посреди пятачка между эскалаторами, обтекаемый немногочисленными людьми, Николай. – «Тот парень с пакетом с персиками и газетами, перепутавший палату, на которого я обратил внимание. Ночью – это был он?».

Проходящий молодой мужик небрежно толкнул стоящего Николая плечом, и он медленно пошёл вперёд, не обратив внимание на попытку развлечься и продолжая размышлять. Память на лица у него была откровенно плохая, почти как на фамилии и телефонные номера, и заключить, что это был действительно тот самый человек, напавший на него этой ночью, он так и не смог. Более того, пока он поднимался по эскалатору, то начал уже сомневаться в правильности своего первого, неожиданного «пробоя». Если и не он, то что-то такое в них было общее. Это можно было проверить в понедельник, – ткнуться в палаты и не слишком навязчиво поспрашивать: обе палаты были женские, а женщины в больницах поговорить любят, какой бы повод у них не был. Ладно, до понедельника подождёт.

Эскалатор вынес Николая наверх, и он прошёл сквозь толкучку подземного коридора, ведущего к выходу в парк. Наверху шёл дождь, и идя мимо мокрых, торопящихся людей, он с наслаждением ловил его, холодный, ртом.