Глава 4
Опустившись на любимый пенёк посреди пустой – совсем пустой – поляны дикого парка, Марта горько всхлипывала.
Давно уже она не давала волю слезам, разве что неделю назад, когда затосковала по своим. Но тогда её утешил Жиль, а сейчас ни посетовать, ни припасть к чьей-то груди за утешением не представлялось возможным, ибо её дракон запретил говорить о себе кому-либо. Она так редко с ним виделась, а теперь он и вовсе пропал. Всё-таки улетел! Без неё, хоть и обещал взять с собой, полетать… У-у-у…
Но даже не в том дело, что не взял. Иное страшно: вдруг с ним что-то случилось? Например, не окрепли крылья, сил ещё не накопил, да мало ли… Присядет где на лугу – а тут какой-нибудь полоумный рыцарь как выскочит! А Арман уже ста-аренький…
От плача заломило в висках, но обида – не на дракона, а на себя, бестолковую, не давала успокоиться. Как же так? Лишь теперь стало ясно, насколько ей дорог новый Друг, большой, сильный, мудрый; а она, глупышка, так и не успела ему об этом сказать, только отшучивалась. Как же ей не хватает его снисходительного «Хм-м-м…», насмешливо-добродушного подтрунивания, строгих поучений, а главное – шипящего ласкового приветствия, каждый раз музыкой звучащего в ушах: «Приш-ш-шла, детёныш-ш-ш…»
Потёрся об ногу невесть откуда взявший Маркиз и затарахтел, заурчал, прося ласки и абсолютно не признавая горести момента.
– Думаешь, не всё так плохо? – вытерев мокрые щёки, нерешительно спросила Марта. Спохватившись, нашарила в потайном кармашке платок. – Может, он не навсегда пропал? Он меня не забудет?
Котяра фыркнул, выгнувшейся спиной умудрившись показать всё своё презрение к глупым девчачьим страхам. Поточил когти о пенёк, сдирая клочья старой коры, и Марте невольно пришлось подвинуться, освобождая место. Пошевелив усами, принюхавшись, чёрный разбойник запустил лапищу в приямок между корнями и выудил на свет божий какую-то вещицу. Негодующе затряс лапой: находка прицепилась к когтю.
Сердечко у Марты ёкнуло. Она поспешно отобрала у мохнатого приятеля скомканный клок желтоватой бумаги, расправила, вытряхнув попутно несколько мурашей и земляных комочков, и разгладила на коленях. Не сразу ей удалось понять написанное: буквы, хоть и крупные, выведенные твёрдой рукой, явно привыкшей к подобному труду, прыгали перед глазами и упорно не желали читаться.
Наконец она справилась с волнением. Значки сложились в слова, до того тёплые, что Марту будто солнышком обогрело.
«Я вернусь, детёныш».
Всего-то три словечка, но каких!
На всякий случай она пробежала записку глазами ещё несколько раз. Заглянула на оборотную сторону, просмотрела мятый листок на свет – вдруг чего не заметила? Но нет, только это. Три слова, вмиг унявшие печаль. «Я вернусь, детёныш».
Значит, Арман о ней помнил! И, предчувствуя её огорчение, постарался утешить свою маленькую подружку!
Но как он смог оставить весточку? Не сам же нацарапал! Да и неоткуда на поляне взяться ни бумаге, ни чернилам… Приглядевшись к клочку, Марта поняла, что послание было начертано карандашом, твёрдым, и, должно быть, хорошо отточенным, поскольку рыхлый старый лист с бахромой по краям, будто выдранный из книги или тетради, кое-где был промят грифелем чуть ли не до дыр. Значит, кто-то приходил сюда помимо неё и слуг, приносящих еду. По словам Армана, те появлялись неслышно, когда он «с-с-спал», делали своё дело и также тихо исчезали. Вряд ли старый хитрец обратился за помощью к ним: буквы, будь они и в самом деле писаны лакеем, не выстраивались бы так ровно и аккуратно, словно начертанные не от руки, а пропечатанные в книжке. Нет, сюда заявился кто-то ещё, кому её друг доверял настолько, что рассказал о Марте и попросил о помощи.
Девушка стыдливо высморкалась. Ей уж скоро восемнадцать, почти старуха, а ведёт себя как малое дитя. Что уж так сразу кидаться в слёзы? Могут у человека оказаться какие-то дела или нет?.. У дракона, конечно, поправилась мысленно, не у человека… Могут, вполне. В конце концов, он же мужчина, а мужчине не положено отчитываться перед женщиной, да ещё такой соплячкой. Но ведь вспомнил, позаботился…
Вздохнула, смирившись.
Надолго ли он исчез? И когда? Записка не отсырела, но мураши успели в неё заползти, это да… А ведь если бы не Маркиз – так и затерялась бы. В порыве благодарности Марта подхватила на руки кота и прижала к груди. Если бы не он – ей так и мучиться от неизвестности! Сама она не догадалась бы пошарить под ногами, и добрая весть так и осталась бы меж старых корней, пока мыши-полёвки не устроили из мятой бумаги очередное гнездо. Ах, Маркиз, ты мой добрый… этот, как его… гений, да!
Вчера она не смогла сюда прийти, потому что вечер прошёл в обустройстве гостей. Для Марты подобные хлопоты были внове. Конечно, и без неё нашлось, кому позаботиться: матушка Аглая, оказывается, ещё с утра, после отъезда сына, захлопотала, нагнав прислугу в гостевые комнаты, коих в Гайярде было немало – целый этаж в отдельном крыле. Нужно было проветрить покои, смахнуть несуществующую пыль с мебели, перестелить постели, а главное – жарко протопить, ибо, как пояснил господин Винсент, их пожилой гость – с Востока, с весьма тёплых краёв, и наши чуть прохладные ночи могут показаться ему настоящей суровой зимой. А ещё, конечно, загодя назначили для гостьи горничную, а для её почтенного батюшки – камердинера, из тех, что уже прислуживал заморским гостям и не терялся от всякой иноземной блажи, а исполнял всё, что ни прикажут, бестрепетно.
Так-то вот. Замок, да ещё и государя всей провинции – это вам не деревенский домишко, где, если останется на ночлег кто из родни; там-то всю голову сломаешь, думая, то ли на чердак гостей спать отправить, то ли в холодную летнюю половину: натаскать тюфяков, да пусть гости для тепла сами надышат… Тут-то, в герцогских покоях, как успела нашептать Гердочка, места на всех хватает с избытком, приезжие порой могут не видеть хозяина целыми днями, но ничего, не скучают, находят себе занятия… Только это как-то не по-людски, совсем-то к людям не выйти, рассудила Марта. Может, не слишком прилично интересоваться, как разместили господина купца, поскольку он всё-таки мужчина, и в комнаты к нему самой заглядывать ни к чему, но уж за его дочерью ей, как хозяйке, нужно обязательно присмотреть. Хоть она, наверное, из благородных… Однако юная герцогиня хорошо помнила, каково это – очутиться в новом доме, где ничего и никого не знаешь, да ещё когда ты растеряна и порядком не в себе после пережитых ужасов.
Жиль ведь всё-всё рассказал про бедняжку Фатиму, ещё когда они возвращались из суда, а потом добавил, что пригласит её с отцом в Гайярд. «Тут ведь большая политика замешана, девочка, – сказал задумчиво. – Упустишь контроль – и османца перехватит бритт, и неизвестно, чем оно потом обернётся. Нет, пусть лучше у меня на глазах побудет. Отдохнёт, успокоится, и уж после этого никакой Гордон его не переубедит. Купец умный человек, выводы сделает правильные, а главное – поделится с ними со своим… своими друзьями… А дочь…»
Герцог поцеловал супругу в пушистую макушку. Драгоценная мантилья давно уже была сорвана и откинута куда-то прочь, в затемнённый уголок кареты, небрежно, без всякого почтения к кружевной вязи. Она мешала целоваться, покалывая щёки в самый неподходящий момент крохотными узелками плетений, а потому и отправилась в изгнание.
«Тут ведь ещё один интересный момент, милая. Тебе нужна подруга, или хотя бы собеседница, причём, из посторонних, ничего о тебе не знающих. Совсем скоро тебе придётся выходить в свет, пусть нечасто и ненадолго. Не бойся, голубка, я тебя не оставлю ни на минуту. Но ты будешь на виду у всех, и жаждущих перекинуться с тобой словечком окажется немало. Надо учиться общаться, и не просто с другими людьми из иных сословий – с подданными. Понимаешь? Начни с этой девушки. Она по возрасту ненамного старше, и вы в какой-то мере схожи: обе из разных миров, немало перенёсшие. Не думаю, чтобы она слишком часто выходила из мужниного дома, ей, наверное, и сейчас многое в Галлии в диковинку. Поэтому, если у тебя и будут какие-то промахи в поведении – она этого не заметит. А ты от неё можешь кое-чему научиться, ты девочка наблюдательная, умница».
Вроде бы Марта и помнила, что Фотина-Фатима – подданная, но когда увидела, как та узнаваемо ёжится под своим богатым платьем – будто шов чувствительно задевал рубец на поротой спине – растеряла всё ранее заготовленное величие и серьёзность. Лишь всплеснула руками и кинулась к молоденькому докторусу, который уже держал наготове баночку с пахучей мазью. Этой самой мазью они с Доротеей сами обработали раны Фатимы, очень уж воспалённые к тому времени. А доктор посматривал издалека и указывал. Морщился страдальчески, будто самому спину жгло, и всё цедил сквозь зубы: «Пропустили левый бок, ближе к пояснице, там ещё кровоподтёк, смажьте… Ягодица левая, рубец на рубце, в перехлёстье язвочка…» Может, и в самом деле его жгло. Вдруг он из тех кудесников, что на себе чужую боль чувствуют? Говорят, раньше были такие.
Ох, как много хотелось Марте рассказать старому дракону, как много…
И что Фатима оказалась такой чудесной, даром, что в шелках, а под шелками – такая же простая и застенчивая, как некоторые Мартины деревенские подружки. И глаза в пол опускает, особенно при мужчинах, но не от робости, а потому, что так положено, по их восточному этикету
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.