Жертва № 5

Лето 2019 года

Первое в году погружение в море, конечно, настоящий кайф.

Да еще в середине такого суматошного лета. И перелет с каждым годом все тяжелей дается: рано встаешь, маешься в железной коробке такси по пути в аэропорт, потом проходишь все эти утомительные формальности: «Снимите ремень!.. Поднимите руки!.. Включите планшет!..» Потом, когда препоны позади, наступает короткое облегчение в аэропорту, можно слегка расслабиться, взять пивка, пусть за сумасшедшие деньги – но я не отказал себе в удовольствии, тем более на что мне теперь их беречь, эти бабки?

Надо прихватить в дьюти-фри пару-тройку мерзавчиков-вискарей, чтобы скрасить себе полет. Сидишь на своем месте, стиснутый ремнем безопасности и попутчиками, посматриваешь в иллюминатор, незаметно для стюардесс выливаешь содержимое мини-бутылочек в чай, кофе или колу, прихлебываешь, глубокомысленно листаешь журнал или смотришь кино на планшете.

Потом – посадка, блеснувшее вдалеке море, синее-синее. Радость: «О море! Мое любимое! Скоро я обниму тебя!» Быстро набегающая взлетно-посадочная полоса, удар шасси о бетон, уютный речитатив пилота. И – теплый влажный воздух, который охватывает, едва выходишь на трап.

И снова очереди на паспортном контроле. Наши люди еще по привычке собачатся, кто за кем занимал. Но погранцы уже намного добродушней. Проверяют тебя расслабленней, чем наши в Шереметьеве, с улыбочками.

Затем снова – влажная духота улицы. Очереденка на такси подходит быстро. Шофер-араб помогает погрузить чемодан. Лютая кондиционированная прохлада салона, и, как завершающий аккорд путешествия: последняя бутылочка выпивается в салоне такси прямо из горла, неразбавленной. Полчаса езды мимо пальм и отелей, и вот уже привычная гостиница, знакомый персонал.

– Добрый день, мсье. Мы рады вас снова видеть.

– Добрый, добрый. И я очень рад, что вернулся. Забыл, как тебя зовут?

– Шарль, мсье. Форму вам заполнять не нужно, в компьютере все ваши данные сохранились. Приветственный бокал игристого, мсье?

– Не откажусь.

Когда я с удовольствием глотаю замороженный шампусик, происходит небольшой инцидент. В холл вваливается целая толпа русских. Кажется, они летели с мной одним рейсом – возможно, даже бизнес-классом. И сюда прибыли вместе, на микроавтобусе «Мерседес». Однако, несмотря на «бизнес» и «мерс», выглядят они как типичные наши за границей: чрезмерно шумные, слишком толстые, чересчур вычурно одетые. Много золота, а на дамах – брюликов. Группа устремляется к стойке, сметая все на своем пути. Распаренная красная тетка в майке от «Диора» с ненавистью косится на запотелый бокал, что я держу в руках, и врезается своим чемоданом мне прямо в ногу. Черт! И пребольно! Вот гадина!

– I’m very sorry, – злобно цедит она на бегу и первой из группы подает портье свой паспорт.

Но даже этот инцидент не портит мне настроения. Я отставляю пустой бокал, быстро поднимаюсь наверх. Багаж уже доставили, коридорный с поклоном принимает мою двухевровую монету. Нет, я не буду распаковывать вещи, просто достану плавки, не зря же положил их в Москве в последнюю очередь. Теперь переодеться и бегом – на море. Вот оно, прямо здесь, под окном, зовет и манит, светится и играет. Я оглядел себя в большое, до пола, зеркало. Несмотря на блестки седины и залысины, я сухопар и довольно подтянут. Сказываются регулярные, три раза в неделю, тренировки. Да, я запросто могу рассчитывать на романчик здесь, на море.Если, конечно, успею.

Ах, как все хорошо – вот только нога, в которую заехала русская тетка, слегка саднит. И ссадина вон на бедре закраснелась. Ну ничего. Как мне мамочка в детстве говорила? «Море все лечит». Вон оно, за балконной дверью, сияет и манит. По краю горизонта водный мотоцикл тянет резиновую колбасу, «акулу», усаженную сверху отдыхающими.

Я хватаю пляжное полотенце, набрасываю себе на плечи и спускаюсь вниз. Народ во множестве плескается в бассейне, загорает и выпивает на шезлонгах. Не одна и не две пары глаз, расслабленных спиртным, оценивают «на новенького» мою фигуру. Но, нет, я здесь, у бассейна, не останусь – никогда не мог понять, отчего эти странные люди, в основном почему-то немцы, купаются в забетонированных лужах, когда рядом огромное, сияющее, неограниченное море. Все равно что настоящей живой женщине предпочитать резиновую куклу.

Короткая аллейка – и вот он, пляж. Теперь я оттягиваю сладостный момент. Перед первым погружением – и это тоже ритуал! – я выпиваю еще один коктейль в баре на пляже.

Жаль, что привычного бармена нет. Есть какой-то новенький. Он смешивает мне кир-рояль, и я, счастливый отпускник, опоражниваю его прямо у стойки.

Народу в баре полно, хоть до вечера еще далеко. На высоком табурете рядом со мной оказывается девушка, улыбается призывно. Я осклабливаюсь в ответ, бросаю: «Гутен таг», – почему-то кажется, что она – немка. Да, поприветствовать, но ничего больше. Сейчас не до девчонок. Главное – столь долгожданноепервое купание.

И я, наконец, бросаю полотенце на свободный топчан и бегом, чуть не вприпрыжку, словно в детстве, кидаюсь к морю.

Влетел, вздымая буруны, прыгнул, поплыл.

Нет, ничего лучше моря нет. И я всякий раз убеждаюсь в этом. Всяческие эрзацы – речка, ванна, бассейн – не более чем жалкие заменители. Море – это да. Море – это вещь.

И первый раз в году погрузиться в него – все равно как впервые возлечь с любимой женщиной. С той самой, недостижимой – искренней, понимающей. Принимающей тебя всего – без остатка, любого, со всеми твоими недостатками, сложностями, пунктиками и тараканами.

Скажи, сколько мужчин (и женщин) было у тебя до меня, а, море? Ты наверняка уже сбилось со счета. Мы, люди, приходим и уходим, а ты с каждым все такое же: ласковое, любящее, обтекающее, обнимающее. И я тебя отнюдь не ревную к другим.

Или же, напротив, ты гневаешься и становишься серым, сварливым, свирепым. И готово растерзать и убить. И – убиваешь!

Но сейчас ты – ласковое, мирное, податливое. Какое наслаждение – нырнуть, долго плыть под водой, мощно работая руками. А потом, на пределе дыхания, всплыть на поверхность и долго грести, чередуя брасс и кроль. А после, когда отплыл достаточно далеко – так, что люди на берегу кажутся крохотными фигурками, – лечь на спину и подставить лицо солнцу. Которое сейчас, когда я в воде, совсем не жарит и не жалит, как на суше, – а нежно, лаская, гладит щёки, лоб и нос. И кругом – тишина, покой, умиротворение. Кайф. Наверное, высший кайф, созданный природой.

И вот именно в этот самый момент наивысшего наслаждения я вдруг ощущаю сильнейшую, чудовищную боль в спине. Сначала я даже не могу понять, что происходит, настолько случившееся неожиданно, так сильно диссонирует с окружающим – с радостью, счастьем, всеобщей любовью, – что я даже и не понимаю, что творится.

Но тут страшно болезненный укол в спину повторяется. Судорога сводит все мое тело.

И только тут, после второго приступа, я понимаю, что происходит.Они все-таки добрались до меня. Значит, здесь и сейчас? А что, похоже на…

Тут третий, еще более сильный удар боли сотрясает мое тело. Я вдыхаю, но во рту отчего-то оказывается вода. Я кашляю, дергаюсь, чуть не выпрыгиваю из воды.

«Интересно, а кто меняисполнил? – отвлеченно, как со стороны, думается мне, когда боль отпускает. – Та девчонка в баре, что улыбнулась призывно? А может, тот новенький бармен? А может, привычный и любимый портье, мсье Шарль? Или, – вдруг пришло мне в голову, – та самая толстая русская тетка внизу, у стойки? И задела она меня вовсе не чемоданом – сделала укол зонтиком, как некогда Георгию Маркову. А может, это просто приступ? Нормальный, обычный инфарктик – я слишком много сегодня, на круг, выпил: в аэропорту, самолете, в такси, в лобби и теперь вот на пляже? И сердчишко просто само дало сбой? И я сейчас чуть отлежусь на этой ласковой воде и приду в себя? И спокойно поплыву к берегу?»

Но тут меня потрясает еще один приступ, я судорожно втягиваю воздух – однако вместо него в легких оказывается вода, и я снова дергаюсь, но руки и ноги не слушаются, и снова вдох, и вода заполняет все пазухи – и, наконец, я медленно начинаю тонуть.

И – последняя мысль, уже на пределе сознания: «А ведь случилось точно так, какони обещали».

Хотя убийц не нашли, считается, что болгарский диссидент Георгий Марков был отравлен в 1978 году в Лондоне болгарским КГБ с помощью ампулы с рицином, которой выстрелили с близкого расстояния из устройства, вмонтированного в зонтик.

Павел Синичкин

Девятью днями ранее

Июль 2019-го

Судя по интонации, с которой Римка представила мне по интеркому посетительницу, та показалась ей слишком хорошенькой.

– К вам Полина Порецкая, – крайне скептически объявила моя помощница, и в кабинет вошла действительно очень красивая девочка.

Девочка – именно так я мысленно назвал ее, хотя лет ей было двадцать пять – двадцать семь. Но при этом визитерша оказалась крайне миниатюрна: росточком чуть выше полутора метров. Маленькие красивые ручки. Точеные и исключительно правильные черты лица. «Как статуэточка!» – наверняка отозвалась бы о ней моя покойная (увы) матушка. Или заметила бы, что девчонка выглядит «интеллигентно».

Для маменьки это была лучшая похвала. Всю жизнь она мечтала, чтобы я связал себя узами вот с такой, тоненькой и аристократичной. Мне же всегда были по сердцу полнокровные, румяные, боевые оторвы. Такие, как помощница моя Римка.

Впрочем, в последние свои годы родительница моя незабвенная согласилась бы, кажется, на кого угодно. Лишь восклицала время от времени патетически: «Неужто я так и не дождусь внуков?!» Да, увы, она так и не дождалась.

Хотя посетительница оказалась совершенно не в моем вкусе, но выглядела она, надо признать, исключительно красивой.

После фигур вежливости и усаживаний я спросил девушку, что привело ее в наше сыскное агентство.

– У меня умер отец. – Пауза, и, так как я не прореагировал, она продолжила: – Все считают, что он покончил с собой.

Визитерша опять остановилась, и я подсказал:

– А – вы?.. Как думаете вы?

–Я думаю, – с вызовом проговорила госпожа Порецкая, – что его убили.

– Кто? И за что?

– За этим я пришла к вам.

– Хорошо. Расскажите тогда официальную версию. Итак, считается, что ваш отец покончил жизнь самоубийством, правильно?

– Я начну сначала…

– Как вам удобнее. Начинайте откуда хотите. Но лучше, конечно, сначала.

Наверное, я все-таки на нее запал, потому и говорить стал больше обычного. Это мне самому не понравилось. И то, что стал слишком велеречивым. И тем более что – запал.

Хватит с меня служебных романов. От них одни неприятности. Что с Римкой, что с клиентками.

Спокойные, ровные отношения, без всякой примеси любви и тем более секса – вот залог нормальной, уверенной работы.

Всякого творческого коллектива, а сыскного агентства – тем более.

Если предаваться самокритике, имеется у меня один недостаток: я очень влюбчивый.

Чересчур.

Слишком часто и не по делу воспламеняюсь. И это определенно вредит работе. Чего стоят только мои взаимоотношения с Римкой!

Мы с ней без счета сходились, расходились, жили вместе, разбегались навсегда. А потом снова встречались, и опять нас, в конце концов, бросало в объятия друг к другу.

Попутно у меня, конечно же, случались романы, и Римка узнавала и бешено ревновала, устраивала сцены. А у самой-то тоже рыльце в пушку! Чего стоил хотя бы этот ее казах из-под Пскова! И ведь хватило же у того раскосого скобаря наглости заявиться к ней сюда, в Москву, с цветочками! Ох, как далеко и надолго после этого Римма Анатольевна была мною послана!

Но сейчас-то мы, кажется, оба перебесились, и у нас, слава богу, установился ровный, спокойный, выдержанный нейтралитет. Похоже, мы остановились на правильном градусе, что она – просто моя коллега, младший товарищ, соратница в нелегкой работе.

Ее это, кажется, тоже устраивало, и она больше не устраивала взбрыков типа разойтись навсегда или, того хуже, сойтись навеки.

И мне совершенно некстати сейчас завести роман на стороне – причем на глазах у Римки. Чтобы моя соратница презрительно щурилась, фыркала, метала молнии и отпускала язвительные замечания.

Да и потом, крутить с клиенткой – непрофессионально. Спать с тем, кто тебе деньги платит, – как-то фу. Сие выставило бы меня, да и агентство наше сыскное, моим именем названное, не с лучшей стороны.

Поэтому я сразу решил найти в сегодняшней посетительнице, такой всей из себя няшной, изъян. Чтобы перестать в нее влюбляться.

Может быть, голос? Знаете, бывает у женщин, особенно тонкокостных, голос – как болгаркой пилят. Потом долго его из головы приходится выковыривать. Но у этой тембр звучал приятно: низкий, грудной, бархатный. И говорила она ясно, просто, умно. Вдобавок наша беседа никакого флирта совершенно не предполагала – еще бы, гибель родителя! Но, видать, в ней случившееся перегорело, потому что изъяснялась визитерша не без доли кокетства – видимо, ей органически присущего. Как и миниатюрные формы, а также правильные черты лица.

– Начнем с того, что два года назад умерла наша мама…

– Вы сказали «наша»? – перебил я ее. – Вы не одна в семье?

– Нет, не одна, – ответила девушка сухо. – Есть еще моя сестра. Родная. Старшая. Юлия Игоревна. Семь лет разницы.

Довольно неприязненный тон, которым говорилось о ближайшей родственнице, и поджатые губки заставляли предполагать, что отношения между сестрицами не задались. Я сделал себе зарубку на будущее.

– А что – ваша мать? Она тоже погибла насильственной смертью?

– Нет, слава богу! Хотя не скажу, что ей повезло больше, чем папе. У нее оказался рак. Лимфома. Диагностировали слишком поздно. Четвертая стадия. Три года она боролась. Химия, облучение. – Глаза девушки повлажнели. – Отец все время был с ней рядом и всячески поддерживал. А когда она… – девушка моргнула и сделала над собой усилие, – она ушла, отец впал в натуральную депрессию. Он не мог ничего: ни работать, ни отдыхать нормально, ни даже следить за собой.

– Выпивал?

– Сначала – да, мы думали, что дело в спиртном. Ушел, дескать, в запой, потом похмелье, и все такое. Но, во-первых, раньше он никогда проблем с алкоголем не имел. А главное, алкоголь ситуацию не объяснял. Вроде и пить он перестал, а становилось только хуже. Лежал на диване, глазами в стенку. Я уговорила его посетить психиатра. Точнее, даже привезла врача к нему – он категорически не хотел даже выходить из квартиры… И она – психиатра нам порекомендовали женщину, доктора наук, – диагностировала у отца клиническую депрессию. Знаете, – прервала Полина саму себя, – сейчас «депрессия» стало модным словом. Все кричат: ах, у меня депрессия! Ноготь сломала, и сразу: депрессия! А ведь большая депрессия – серьезное заболевание, – сказала клиентка явно с чужих слов, возможно, той самой психиатрички. – И его следует лечить. Вот и с отцом врач долго говорила наедине, а потом прописала антидепрессанты. И попросила, чтобы первое время, неделю или даже две, отец был под постоянным наблюдением кого-то из близких. Ну, я взяла отпуск и первую пару недель была с ним рядом неотлучно…

Я пометил для себя, что Порецкая, рассказывая об уходе за отцом, использует единственное число: «я взяла отпуск», «я привезла врача» и так далее. Что, спрашивается, делала в это время ее сестра?

– И что же отец? Выздоровел?

– Да! Совершенно! Через две недели пошел на работу как ни в чем не бывало. Он, конечно, продолжал наблюдаться у врача, но стал сам ездить к ней в медцентр. Она уменьшила ему схему, но принимать антидепрессанты, сказала, нужно долго. Однако месяца через четыре он их и вовсе бросил. И чувствовал себя превосходно.

– А какие именно таблеточки он принимал?

– А вы что, в них разбираетесь?

– Я разбираюсь очень во многом, Полина. – Фу, прозвучало ужасно. Нет, я определенно распускал перед ней хвост, пусть непроизвольно.

Девушка усмехнулась и молвила:

– Ему прописали ***. И ***. И ***. В конце концов, именно эти таблетки его и сгубили.

– Он что, покончил с собой с их помощью?

– В полиции считают, что да. Но я не верю, что онсам это сделал. Ему – помогли.

– А чем занимался по жизни ваш батюшка?

– По образованию он инженер-энергетик, занимал хороший пост в крупной госкомпании, поэтому, конечно, и он, и все мы держали в тайне род его болезни, и я бы и вас тоже попросила не распространяться об этом…

– Тайна клиентов – наш приоритет, – с глубокомысленным видом откликнулся я и подумал, что прозвучало прямо-таки как слоган: «Детективное агентство «Павел»! Тайны клиентов – наш приоритет!» Определенно я стремился произвести на девчонку впечатление. Как говаривала моя маменька: «Натуру в штаны не спрячешь».

– Теперь расскажите мне о другом: после смерти вашего батюшки кто ему наследует?

Тут девушка явно занервничала:

– Наследуем мы с сестрой.

– Только вы двое?

– Да. В равных долях.

– Было завещание?

– Нет. Но так ведь по закону полагается, верно? Других наследников, кроме нас, не имеется. Мама умерла; бабушка с дедушкой, отцовские родители, тоже ушли довольно давно. Других детей у отца не было. Значит, сейчас мы с Юлькой наследуем поровну.

– Много ли того наследства?

– Вы беретесь за мое дело? – глянула она мне прямо в глаза.

– Да.

– Значит, в нашем с вами контракте наверняка будет пункт о неразглашении.

– Естественно.

– Тогда я вам скажу. Отец наш был человеком небедным. Он два дома за границей купил и на нас с Юлькой записал. Один в Испании, в Каталонии, на меня. Второй, во Франции, – на сестру. Мы, естественно, спрашивали его, какая примерно стоимость. Тогда, десять лет назад, в момент приобретения, когда все было еще хорошо и с ним, и с мамой, он сказал, что цена каждого дома около «лимона» евро. Плюс – две квартиры нам с сестрой обеим в Москве сделал. Квартиры не самые блестящие и в плохих районах, Юлии Игоревне вообще неважная досталась, в Гольянове. Мама его убеждала, что лучше бы он нам здесь более качественное жилье купил, чем в заграничную недвижку вкладываться. Но он же упрямый, говорил: «Выйдем на пенсию, будем к дочуркам в гости ездить. Месяц – на Коста-Брава, месяц – на Лазурке». Вот и попутешествовали. На кладбище к ним обоим теперь ездим.

– Но упомянутая вами недвижимость, как я понимаю, и без того на вас с Юлией Игоревной записана? А что вы после смерти отца наследуете?

– Квартира в Москве ему принадлежала, по нынешним временам – почти что в центре, на Ленинградском проспекте, в районе «Аэропорта». Дача в Краево, в тридцати километрах от МКАДа. На счетах, как оказалось, у него скопилось миллиона три рублей в общей сложности. Плюс мамины драгоценности, которые он все бережно сохранил.

– Значит, получается, что самые заинтересованные персоны в смерти вашего отца – вы с сестрой, так?

Она дернулась. Потом протянула:

– Я-то нет.

– А кто – да? На сестрицу вашу Юлию намекаете?

– Что уж тут намекать! В открытую говорю. Хотя, конечно, вряд ли она сама, своими руками, но… Как говорится, кому выгодно… Понимаете, именно с Юлькой у отца страшный раздор случился. Все из-за Костика, мужа ее нынешнего. Короче, она с ним давно начала встречаться. А он какой-то мутный. Провинциал, приехал из Кировской области. Образования толком нет. Работает – пластиковые окна вставляет, но не работяга, слава богу, а что-то вроде прораба. Разводит клиентов на заказы, обмеры всякие делает, потом качество проверяет, а если какие претензии – с заказчиками улаживает. Короче, непонятно, что она в нем нашла, даже мне в свое время Юлька внятно не сумела объяснить, когда у нас еще доверительные отношения были. Присушил ее чем-то. Хотя ничего особенного. Бледный тип с верткими глазами. Хотя смазливый, конечно. И подкачанный. Но ни одеваться толком не умеет, ни вести себя в обществе. Короче, когда он появился, родители (а он давно у Юльки в жизни возник, мама еще жива была) довольно резко ей высказывали, что он ей не пара. Да и я в подобном ключе выражалась. А она взбрыкнула и говорит: не ваше дело, жизнь – моя: как хочу ее строю, с кем хочу – встречаюсь… Ну, и продолжала с ним жить. А тут как раз с мамой все завертелось, не до Юльки и тем более ее Костика стало. А потом мамочка ушла – два с небольшим года назад, в мае, цвели тюльпаны, вишни, а мы ее схоронили. Потом с отцом эта неприятность…

– Вы говорили – вы за ним ухаживали? А Юля? Она что, обиду затаила? За то, что ее избранника не приняли?

– Ну, если честно, я всегда как-то ближе с отцом была, Юлька – с мамой. А потом она несерьезно к его заболеванию отнеслась: «Подумаешь, депрессия! Всем тяжело! Пусть возьмет себя в руки! Он же мужик!» В итоге отец выправился, но, если честно, трещина между ними осталась. Папа наш довольно самолюбивый был и обидчивый. А затем случилась одна история. Как раз на Новый год. Не на этот, а на прошлый, полтора года назад. У нас, когда мама еще жива была, сложилась традиция: встречать всем вместе, на даче. Иногда друзей приглашали – родители или мы, но далеко не часто и самых, что называется, отборных. А чаще были вчетвером. Мама готовила разные вкусняшки, мы с Юлькой подключались, иногда отец тоже что-то изображал по кулинарной части. И вот на позапрошлый Новый год отец предложил эту традицию продолжить. Он как раз от своей депрессухи оправился, от лекарств отдохнул, в хорошем настроении пребывал. Боль от ухода мамы слегка смягчилась. Ну, и предложил нам собраться, как в былые времена, – мы ведь даже предыдущее Новогодье вместе встречали, когда мамочка совсем плоха была: обритая, худая, с кислородным баллоном… Конечно, нам ее ужасно не хватало, и горько было на том же месте встречаться, но раз отец сказал – значит, надо. Нас мама в таком патриархальном, антифеминистическом духе воспитывала: мужчина в доме глава, он всегда прав, его следует слушаться. Короче, собрались мы на даче. Она на востоке от Москвы расположена, в месте сейчас совсем не модном. Но родители домик и участок там купили, лишь только Юлька родилась, в самом конце советских времен, когда и выбирать особо не из чего было. Потом, со временем, отец там, в Краеве, новый дом отстроил. У нас с сестрой там все детство прошло, столько воспоминаний. Сосны, лес, речка… В общем, тридцать первого декабря я пораньше на дачу приехала, прямо с утра, отцу помочь. В тот год тридцать первое число на выходной выпало. Отец пребывал в прекрасном настроении, смеялся, шутил. Ну, нарядили мы с ним вместе елки – одну настоящую, что прямо на участке растет, а другую – дома, пластиковую. Стали резать неизбежный оливье. Очень хорошо себя чувствовали, и я радовалась, что у батяни депрессуха его прошла, как не бывало. Отец предложил немного выпить, проводить старый год. Смешали по коктейлю. Короче, радовались – но вот только Юльки все не было. Обещала она в пять приехать, максимум в шесть – а вот уже семь, восемь вечера… Ну, мы с отцом привыкли, что она непунктуальная, но все равно: три часа опоздания – это ни в какие ворота не лезет. Я ей стала звонить – она трубку не берет. Наконец, является. Уже в десять вечера. И не одна.

Порецкая сделала театральную паузу и, так как я не переспросил, вывалила сама:

– С ним. С Костиком.

– С тем самым типом, коего ваши родители категорически не одобрили?

– Именно.

– А вы ждали, что она с ним придет?

– Нет! И разговора такого не было!

– А вы, Полина? Вы-то были одна?

– Ну конечно!

– И часто вы лично своих избранников в дом приводили? Да на Новый год?

– Я – два раза, точно помню. Но не в тот день.

– А сестра?

– Она – всего однажды, на первом курсе. Тогда родителям ее ухажер тоже не понравился, они его за столом зачморили, Юлька потом плакала.

– Значит, в этом смысле случился рецидив.

– Да! Я сразу заметила, что отец потихоньку начал закипать: и от опоздания, и от того, что она с этим чушком заявилась. А Юлька с Костиком еще такие загадочные: у нас для вас будет важное объявление. Я родителя потихоньку старалась отвлечь, но папаня смурнел прямо на глазах. Короче, сели мы кое-как за стол, старый год проводили, и тут Юля оповещает: прошу, мол, любить и жаловать, мы с Костиком поженились! Не решили пожениться, не просим, папочка, твоего благословения, а ставит перед фактом: расписались! Отец тут, конечно, натурально припупел. Ничего даже не сказал, просто встал из-за стола и вышел. Молча. И из дома выскочил – прямо в чем был. Ну, мы втроем остаемся, настроение испорчено. Молчим. За пятнадцать минут до Нового года пошла я батюшку искать. А он в бане сидит холодной, только печку затопил, еще не прогрелось, и вискарик пьет. Льда разбавить или воды нет – так он сосульки с крыши бани нарвал и с ними. Я стала его уговаривать: да наплюй, что ж теперь делать, это ее жизнь, оставь Юльку в покое, не порть самому себе нервы и праздник. Короче, вытащила все-таки за стол. Кое-как шампанское открыли, Новый год встретили. Обстановка натянутая, все молчим, в зомбоящик пялимся. А потом Костя что-то такое ляпнул – я уж и не помню что, довольно невинное. Да он вообще товарищ немногословный. Три слова в час хорошо если скажет. И ничего особенного не выдал – просто ошибку речевую допустил. Типа, «ло’жить». Не надо, мол, мне больше оливье ло’жить. И тут отец как сорвался! И на Костика понес, и на Юльку. На зятя новоявленного кричал, что тот провинциальное хамло деревенское, со свиным рылом в калашный ряд нацелился, и тому подобное. А Юльке: а ты, гадина, дождалась, пока мама умрет, чтобы втихаря этого колхозника в дом втащить, да я тебя прокляну, лишу наследства! Я пыталась отца угомонить, но где там! Прямо понесло его. Честно говоря, я бы после подобного тоже – или по лицу родителю дала, или из дому сбежала. Ну, они и сбежали. А Костик по факту оказался еще гораздо обидчивей, чем отец. Тогда-то он вытащил Юльку из-за стола, оделись они, уселись в машину – и деру. И уже потом выяснилось – зятек мой тогда ведь выпившим порулил. На въезде в Москву его дорожная полиция тормознула. А он и с ними как-то резко себя повел – в итоге лишился прав на год. Домой они тогда добирались на такси, а машину их мне потом (Юлька не водит) пришлось перегонять, а вскоре они ее продали.

– Дело, в общем, прошлое. Полтора года прошло. Они в итоге так и не помирились?

– Я честно пыталась ситуацию уврачевать. И с одной стороны, и с другой. Ну Костя оказался остолоп и дуболом еще тот. У него на все один ответ: я, говорит, понял, тесть меня знать не хочет – ну так проживем и без него, пусть подавится. А вот Юльку я все-таки в итоге с отцом помирила. Долго я с ней и с ним сепаратно переговаривалась, но потом они встретились: в центре, в кафе. И я третья с ними, как посредник. Вроде примирились они. Тому еще помогло, что увиделись они где-то в марте, когда пузо у моей сестрички заметно стало. Короче, они даже поцеловались на прощание – хотя довольно формально. Особой теплоты я как-то между ними больше не замечала. В июне прошлого года Юлька родила. Отец внучка долго не видел, хотя хотел, инициативу проявлял. Но сестрица моя как-то отбояривалась. И даже на крестины папу не пригласила – в сентябре прошлого года Матвейку крестили. Похоже, она боялась, что папаня с Костиком опять схлестнутся. Зато когда тот отбыл на побывку к себе на родину, в Кировскую область, Юлия Игоревна батюшку позвала – дала возможность малыша потетешкать. Но это, по-моему, единственный случай был, когда дед с внучком встречался. Хотя созванивались регулярно. Особенно когда Костик на работе задерживался или Юлька одна с малышом гуляла.

– Вы все друг от друга отдельно проживаете?

– Да, я говорила, отец и Юле, а потом и мне подарил на совершеннолетие по квартире в Москве. Малогабаритки, однокомнатные, не в лучших районах – на разживу, как он говорил. Вот Юлька Костиком и разжилась, – съязвила Полина.

– Значит, у зятя с вашим батюшкой отношения так и не наладились?

– Нисколько. Больше того! Где-то перед нынешним Новым годом, то есть спустя год после кардинальной размолвки, отец как-то в выходной пригласил меня к себе домой – в нашу родительскую квартиру, где он проживал один. Был довольно грустный, утомленный, какой-то потерянный. Напоил меня чаем и завел разговор, что он хочет составить завещание.

– Завещание? С чего вдруг? Сколько вашему батюшке лет-то было?

– Пятьдесят четыре.

– По нынешним временам довольно нестарый еще возраст. Может, он захворал?

– Я его переспросила. Он отмахнулся: все, говорит, у меня в порядке. Но мне тогда показалось: лукавил он, чего-то недоговаривал, что-то у него со здоровьем было. Хотя впоследствии, по результатам вскрытия, я забегаю вперед, нам с Юлькой сказали, он в норме был. Согласно возрасту и конституции.

– Тогда почему вдруг пришла мысль о завещании?

– Отец так объяснил: я, говорит, не хочу, чтобы то, что мы с мамой наживали, досталось Костику. Я ему: при чем здесь Костик? Там ведь и Юлька есть, дочь твоя, и Матвейка – твой родной внук. «А Юля, – говорит отец, – тоже виновата, что такого морального урода в нашу семью привела». Короче, оказался он совершенно по отношению к Косте непримиримым – да и к Юле, получается. И сказал: «Все имущество, что на меня записано – квартиру эту на «Аэропорте», дачу нашу в Краеве, – я отпишу одной тебе». Я тогда стала отца уговаривать: не надо этого делать, не нужно никаких завещаний, это несправедливо, пусть все будет по закону, поровну, ты нас с сестрицей навеки рассоришь! А он и слушать не хочет! Больше того! Стал говорить, что отберет даже Юлькин домик на Лазурке, на нее записанный. Я – ему: «Да как это можно?!» А он: «Можно! У меня, знаешь, Пьер какой ушлый (это адвокат его, француз), в любую сторону закон повернет, что дышло!» Я снова и снова пыталась отца переубедить – но он ни в какую, переменю завещание, и все тут.

– Переменил?

– Похоже, не успел. Или передумал. Во всяком случае, ни у нотариуса нашего, ни у отца в сейфе никакого завещания не обнаружилось. И Пьер на мой запрос ответил, что с недвижкой на Лазурном берегу все осталось по-старому: хозяйкой является единолично Юлия Игоревна Камышникова, урожденная Порецкая.

– Значит, если разобраться, главным бенефициаром гибели вашего батюшки явилась ваша родная сестра?

– Нет!!! Я такого не говорила!

– Как же не говорили? Сами сказали: отец хотел изменить завещание, лишить Юлию наследства. И вот, в итоге не успел. Следовательно, именно ей смерть его на руку.

– Нет! Не говорила я этого! Что вы? Юлька? Родного отца? Убила или заказала? Не может быть этого!

– А зять ваш, Константин?

– Да он вообще тюфяк и тюлень!

– Но этому тюфяку и тюленю, однако ж, хватило мозгов и хватки, чтобы в примаки к такому обеспеченному столичному семейству записаться. А убивают нынче и не своими руками. Может, нанял кого ваш тюфяк?

– Мне эта мысль, – призналась Полина, – если честно, приходила в голову. Но я все равно не могу в это поверить.

– А у вас?..

– У меня – что? – напряглась она.

– Есть кто-то? И вы своего молодого человека отцу показывали?

– Да, мы встречаемся – именновстречаемся, а не живем вместе. И знакомить его с отцом я сочла преждевременным.

– Тем более что у вас перед глазами – неприятный пример сестры.

– Ах, не в этом дело! Просто я так и не поняла – тот ли Геннадий человек, который мне нужен, ясно вам?

– Давно вывстречаетесь?

– Мы с ним с детства знакомы, авместе – четвертый год.

– Значит, вашего Геннадия отец не знает и дел никаких с ним не имел?

– Именно так.

– Расскажите тогда мне, пожалуйста, по возможности, подробно: как скончался ваш батюшка.

Крошка полезла в свою объемистую сумку «Прада» и достала файлик с парочкой отксеренных листов.

В тот самый момент я понял, что же в красотке было не так. Какой в ее наружности имеется дефект. Она пришла в деловом костюме, блузка с довольно низким вырезом, и тут я углядел, что у нее совершенно некрасивая грудь.

Считается, что мы, мужики, обычно клюем на большую грудь, и это чистая правда. У Римки, к примеру, несомненный третий номер, и это мне нравится. Однако и тут бывают нюансы. Среди сильного пола встречаются, конечно, любители (извините) плоскодонок – дело вкуса. Однако самое главное все-таки не объем, а форма. Полновесная и красивая – вот идеал. Пример – Мэрилин-секси-Монро в фильме «В джазе только девушки». И, конечно, ее (форму) наметанный глаз заметит в самой глухой кофточке. А если уж минимальное декольте – тем паче.

Так вот, у моей визитерши грудь просто никуда не годилась. Два далеко расположенных друг от друга отростка, как бы торчащих по отдельности и не имеющих отношения друг к другу. Фу.

Наваждение, которое меня охватило при первом взгляде на клиентку, а затем накрывшее при звуках ее голоса, сразу отступило.

Моя Римка может спать спокойно. Относительно этой посетительницы, по крайней мере.

А Полина между тем начала рассказывать об убийстве отца – по порядку и многословно, как обычно делают все женщины. Да и тяжело ей, наверное, было повествовать о смерти близкого человека.

– Это случилось чуть больше месяца назад, в пятницу седьмого июня. Я всю ту неделю была в командировке, в Санкт-Петербурге, и, знаете, Северная столица в июне – восторг. Теплынь, около тридцати градусов, на пляже у Петропаловки купаются… Белые ночи… Короче, я давно запланировала: прихватить тот уик-энд, за свой счет, и вернуться на «Сапсане» в воскресенье вечером. У меня в Северной Пальмире есть друзья – познакомились мы на курорте три года назад, молодая супружеская пара. Мы с ними всю субботу провели вместе, ездили в Петродворец. Потом пошли в ресторан, затем в клуб поехали – в общем, оторвались по полной. В гостиницу, на улице Марата, я добралась на такси, уже когда солнышко встало, решила наутро завтрак проспать, хотя завтраки там прекрасные, повесила на дверь табличку «Просьба не беспокоить», надела очки для сна, воткнула беруши и провалилась. Просыпаюсь в воскресенье в половине двенадцатого, смотрю: на телефоне четыре не отвеченных, все от сестры. Звоню Юльке, а она в панике: вчера позвонила отцу – они все-таки перезванивались время от времени, когда Костик не слышал. Мобильник отца, говорит она, недоступен. И городской тоже не отвечает. И так весь вчерашний день, всю субботу напролет, и сегодня – тоже. Хотя никуда отец не собирался, говорил, что дома будет хозяйственными делами заниматься. Я тогда сказала Юльке: поезжай к нему, проверишь. А она: тебе легко говорить, а я на даче, и у меня, ты не забыла, Матвейка на руках. Ну, Костика, говорю, отправь. А она: ты что?! Как это Костя к отцу вдруг поедет?! Я и подступиться к нему не смогу с такой просьбой! Я ее спрашиваю: чего тыот меня хочешь? А она: приезжай! «Как я поеду, я в Питере, я последним «Сапсаном» в двадцать тридцать выезжаю – ты что, не знаешь, что сейчас самый сезон, я свой билет за три месяца покупала!» А Юлька кричит: «Отец все имущество тебе оставляет, а ты даже по минимуму о нем позаботиться не можешь!» – «Стоп, – говорю я, – откуда ты знаешь про то, какое он завещание хочет написать?» – «А вот знаю!» Короче, мы с ней поругались, однако я скорей в Москву не бросилась. Это смешно: поезд у меня и так в полдевятого вечера, она мне дозвонилась в двенадцать. Что может принципиально измениться за это время? Хотя, разумеется, отдых у меня насмарку пошел. Катались мы с друзьями на кораблике по Мойке-Фонтанке, а я только о об отце и думала и ему названивала. А он не отвечал, и мобильник его находился вне зоны доступа, а на домашнем – длинные гудки. Сестра тоже, как потом выяснилось, звонила ему, тайком от Костика, с дачи. И, как назло, телефона никакого из отцовских соседей у меня не было.

– А ваш друг? – перебил я. – Геннадий, как вы говорите?

– Ой, да ну нет! Зачем бы я его еще в это мешать стала?! Они с отцом и не знакомы вовсе!

– Берегли, значит, Геночку своего? – усмехнулся я.

– Можете считать и так, – глаза ее полыхнули подавленным гневом. Я в то время непроизвольно подумал: «А ведь замечательное алиби у Полины Порецкой получается. Она сама в Питере, у нее куча свидетелей – коллеги, друзья, персонал гостиницы. И друг ее Геннадий хоть и в Белокаменной, но ни о чем не ведает, не знает. Но, с другой стороны, если случившееся –убийство и в нем замешана она, зачем ей вообще было приходить ко мне и прибегать к моим услугам? Спустила бы все на тормозах – самоубийство, значит, самоубийство».

А девушка продолжала свой рассказ:

– Короче говоря, восьмого июня в воскресенье я прибыла в столицу за полночь – получается, это уже понедельник наступил, девятое. Я вызвала, прямо из поезда, такси по сложному маршруту, смоталась к себе домой за ключами, а потом сразу к отцу. Машину отпустила. Поднимаюсь к нему – в квартире свет горит, а его нигде нет и не откликается. Я все комнаты обошла, заглянула в ванную – а он там. В воде.Под водой. Весь уже окоченел, и вода остыла.

Слезинки, одна, и вторая, выкатились из ее прекрасных карих глаз.

Она смахнула их.

– Я сразу в «Скорую» позвонила и в полицию. А потом – сестре. Тут все и завертелось: сначала патрульные приехали, потом следователь с оперативником и экспертом… Короче, проводили осмотр места происшествия, меня начали допрашивать… да что мне вам рассказывать, вы, наверное, знаете, как положено?

– Да, я в милиции служил, – кротко ответствовал я. – Еще застал времена милицейские, до перемены вывески.

– В общем, месяц с тех пор прошел, вот вынесли постановление: в возбуждении уголовного дела отказать в связи с самоубийством. В ходе следствия провели судебно-медицинское и судебно-химическое исследование, мне на руки их результаты не дали, но на словах пояснили: смерть, говорят, наступила в ночь с пятницы седьмого июня на субботу восьмого, то есть когда мы с Юлькой еще и думать ни о чем не думали, и отца не хватились. Вот что здесь пишут, в отказном материале: суицид доказывается, во-первых, состоянием бокала из-под шампанского, из которого он пил: на дне и на стенках, помимо алкоголя, содержатся остатки психотропных препаратов, в достаточном количестве, чтобы они сами по себе вызвали летальный исход. Но, кроме того, гражданин Порецкий Игорь Николаевич, после принятия большой дозы антидепрессантов в сочетании с алкоголем, дескать, улегся в ванну, там заснул, в результате чего произошло утопление. Никаких опять-таки следов физического воздействия на тело, как то: травм, ударов, порезов, – не наблюдается. Ну и пишут: в результате опроса гражданок Порецкой и Камышниковой (нас, значит, с Юлькой), гражданина Камышникова Константина Матвеевича (Юлькиного мужа), а также психиатра, доктора медицинских наук, Бобылевой Эл Эм, которая наблюдала потерпевшего, установлено, что он страдал клинической депрессией, что могло послужить причиной самоубийства. Записи с камер наружного наблюдения, а также показания соседей свидетельствуют, что гражданин Порецкий седьмого июня в пятницу прибыл в свою квартиру около двадцати часов вечера в одиночестве, больше из нее не выходил, и никто к нему не являлся. Следовательно – да, он сам себя убил.

Девушка снова изготовилась заплакать – теперь, как мне показалось, не от скорби по папане, а от осознания неправедности, творящейся в мире. Но она покусала верхнюю губу, глубоко вздохнула и сдержалась.

– Вот их версия: пришел отец в пятницу с работы один, около двадцати часов, сильно выпил, шампанского и виски, а потом достал свои лекарства, растворил их в шампусике и улегся в горячую ванну умирать. Да, они и меня допрашивали, и Юльку: а откуда, мол, у отца взялись психотропы? Ну, мы рассказали про его срыв после смерти матери – но ведь с тех пор два года прошло! А следак, оказывается, и психиатриню отцовскую нашел, ее допросил, а нам теперь говорит: что вы хотите, депрессия и суицид очень часто рука об руку ходят. Но в том-то и дело: не было у отца в последнее время никакой депрессии! Мы же с ним общались, я же видела! Тогда, после смерти мамы – да, он явно не в себе был. А теперь – нет, ни капли! И потом: если это самоубийство, он бы написал! Он бы оставил записку нам с Юлькой или хотя бы одной мне, он бы не бросил нас в неведении!

– Чаю хотите? – сочувственно прервал я.

– Да что там чай!

– А я хочу. – Я нажал интерком и попросил Римку сделать две чашки.

– Сочувствую вашему горю, – сказал я, – и понимаю ваше желание в смерти батюшки досконально разобраться. – И добавил осторожно: – Но пока я, честно говоря, не вижу оснований для того, чтобы оспаривать выводы следственного комитета об отказе в возбуждении дела.

А тут и послушная, верная моя Римка явилась – с подносиком, где громоздился мой начальнический бокал и изящная чашечка, специально для клиенток, а также конфеточки и сушки. Метнула моя помощница на гостью ревниво-изучающий взгляд, убедилась, что мы тут не снюхиваемся, а занимаемся делом, и удалилась.

– Моя правая рука, – сказал я громко, чтобы и до Римки донеслось, – помогает мне во всем. И вообще, Римма Анатольевна – сложившийся детектив. Вы пейте, пейте. Может, сахару?

– Да что вы! – воскликнула гостья с видом, будто я предложил ей цианистого калия.

Чайная пауза пошла Полине на пользу, слегка утишила страсти, и девушка проговорила рассудительно:

– Расследуйте это дело! Я хочу знать! Дело же не только в отсутствии записки!

– А что еще вас беспокоит?

Она снова заторопилась, стала говорить сумбурно, сбивчиво:

– Я следователю об этом говорила, а он только руками разводит и смеется!.. Во-первых, нигде нет отцовского мобильника. Нигде! В квартире – я все перерыла. Машину его осмотрела: думала, может, он в салоне его забыл или выронил. Я даже на работу ему звонила, чтобы стол его коллеги обыскали, – но и там ведь аппарата нет!

– Отсутствие телефона – это серьезно, – кивнул я и сделал пометку.

– Вот именно! – воскликнула девушка, одушевляясь. – А еще, вы представляете, в квартире у него, в холодильнике, стояла сырная тарелка. И свежеприготовленное блюдо. Ну, скажите: если вы собрались покончить жизнь самоубийством – будете вы сами для себя готовить?

– А с чего вы взяли, что свежее? Может, неделю там простояло?

– У меня, извините, вкусовые и обонятельные рецепторы в порядке. Отец явно именно тогда, в пятницу, кухарничал.

– Он что, любил стряпать?

– Да не так чтобы очень, но временами находило на него, по вдохновению. Вот ключевое слово: «по вдохновению»! То есть когда душа поет и сердце радуется. А радость на душе и суицид – как совместить? Да и потом: с какой стати он стал себе, одному, готовить? В пятницу вечером? После работы? А после этого – с собой кончать?

– А что за блюдо-то Игорь Николаевич состряпал?

Девушка усмехнулась:

– Тушенные в сметане куриные сердечки. Это у отца коронный репертуар. Он четыре-пять блюд освоил, когда еще мама была жива, время от времени их презентовал, чтобы гостей удивить, когда на него стих находил. И это блюдо, куриные сердечки, его коронка. Он рассказывал, что оно – как память о голодном советском детстве: денег в семье не было, и моя бабушка покойная, его мать, часто субпродуктами всю семью потчевала. Бараньи желудки на рынке покупала, мозги коровьи, вымя – всякую такую требуху. Сердечки куриные – из той же обоймы. А у него довольно вкусно получалось. Кроме того, отец биточки из баклажан, бывало, стряпал, салат из креветок с ананасами и яблоками, жареные бананы со шпигом – все необычное, но достаточно простое в готовке, чтобы удивить. А тут – кого, спрашивается, он хотел поразить, если дело обстояло так, как следователь говорит? Значит, пришел один, никого не ждал, сам себе приготовил, поел, выпил – и лег в ванну умирать?

– Может, просто купил в кулинарии да разогрел?

– Я понимаю, что сейчас все, что угодно, купишь, – но такое нигде не видела. Сердечки в сметане! И потом, я знаю его кулинарный почерк. Его это рук дело, и к доктору не ходи.

Стряпня непосредственно перед самоубийством выглядела и впрямь странно, и я сделал в своем блокноте вторую пометку.

– Значит, ваш отец в тот день, в пятницу, поел и выпил. А сколько тарелок на столе стояло? Бокалов?

Полина скривилась.

– В том-то и дело, что одна тарелка. И пустой бокал из-под виски. И еще другой, для шампанского, в ванной комнате, на столике. Но ведь убийца мог замести следы, все вымыть.

– И все-таки факт не в пользу убийства.

– Зато, – с азартом набросилась на меня девушка, – отец прямо в тот вечер, когда его не стало, в пятницу – я чек нашла у него в брюках, смятый, – купил французское шампанское. И нарезку сыров. И фрукты. А шампанского знаете сколько? Шесть бутылок! Шесть! «Дома», извините, «Периньона»! По пять тысяч бутылка, итого на тридцать штук чек – мой отец, конечно, не бедный человек, но зачем ему перед суицидомстолько шампусика, сразу шесть бутылей?

– Может, чтобы уйти красиво? – глубокомысленно предположил я.

– Упившись шампанским? Пятью литрами в одно лицо? Согласитесь: если предположить, что он в тот вечер, в пятницу, ждал кого-то, к свиданию готовился – тогда и шампанское, и сыр, и собственноручные сердца в сметане – совершенно объяснимы! К свиданке он готовился!

– Много он того шампанского выпил?

– Одна бутылка пустая валялась. И одна – наполовину. Остальные не тронуты.

– А у вашего батюшки женщина после смерти вашей матери была? Любовница?

– Я не знаю. Правда не знаю. Скорей, конечно, да. Но он никогда ни о каких своих дамочках со мной не говорил, никого на семейные наши праздники не приводил и ни с кем нас не знакомил. Но если разобраться, он далеко не старый еще был и хотя мамочку нежно любил, но жизнь-то продолжается, что поделаешь. Я все понимаю, и я бы его новую пассию приняла. Но, повторяю, никого не знаю, не видела, не слышала.

– Вы говорите: следователь установил, что отец вернулся в тот вечер домой в одиночестве?

– Именно.

– Может, к нему забежала на огонек соседка-красотка из его же подъезда?

– Ох! Дом у нас старый, построен в начале пятидесятых, и публика в основном – семьдесят плюс. Хотя многие сдают жилье, конечно. Поэтому я ничего не исключаю.

– А из квартиры ничего не исчезло?

– Мобильник его. И другая странность. Бумажник у отца лежал, где обычно, и карточки его дебетовые-кредитные в целости-сохранности – но налички в портмоне всего триста рублей. Очень на отца не похоже. Очень. Он всегда говорил – да и учил нас,девочек своих – как он меня с Юлькой и мать называл: вы всегда должны иметь с собой наличку, мало ли зачем может пригодиться. Хотя бы тысяч пять-десять. А тут вдруг всего три сотни.

И это я пометил как явную улику возможного преступления.

– А разные ценности, что в доме были?

– Драгоценности мамины в порядке, хоть они и не все в сейфе лежали, и сам несгораемый шкаф не тронут, и в нем деньги на месте – папа наличку на черный день откладывал, на случай чего. Все осталось в неприкосновенности. Зато пропало нечто другое. Никто этого не заметил, и ни в какой протокол не записали, но я потом обнаружила. Знаете, у отца исчезла гантель…

– Гантель?

– Да, шестикилограммовая. Всегда у него в спальне лежала.

– Он зарядкой занимался?

– Обычно ходил в спортклуб, три-четыре раза в неделю, – а когда совсем не успевал, дома качался. Так вот, я у отца в квартире где-то недели за две до убийства была, поесть ему привозила, и вообще, пообщаться, и гантельки обе на месте присутствовали. А теперь вот – одной нет.

Я записал у себя четвертым пунктом наряду с пропажей телефона и наличных и явлением свежеприготовленной еды и элитной выпивки – таинственное исчезновение гантели.

– Есть и еще кое-что… – Порецкая-младшая на секунду задумалась, формулируя. – Знаете, отец продолжал спать на все той же родительской двуспальной кровати. И знаете: она оказалась застелена совершенно свежим бельем, на нем вообще еще никто не почивал!

– Значит, вам кажется, что Игорь Николаевич готовился к интимному визиту?

– А к чему? Шампанское – раз, приготовленное своими руками блюдо – два, свежее белье – три… Явно для гостьи старался. А что было дальше, никто ведь не докопался. А похоже, что неизвестная особа пришла к нему, выпили-поели, потом она подсыпала ему отравы и сбежала. И вот ведь что: значит,знала заранее, что у отца в аптечке антидепрессанты имеются? Значит, они раньше встречались? Близко знакомы были? Или кто-то ей про таблетки подсказал?

– А какой мотив, вы считаете? Ограбление? По почерку похоже, что орудовала разбойница на доверии, проститутка-клофелинщица. Но добыча-то невелика. Сколько кэша ваш отец при себе мог иметь? Тысяч тридцать, пятьдесят?

– Сейчас и за тысячу убивают. Вдобавок мобильник. Айфон последней модели у отца был. Больше ста тысяч стоит. Для какой-нибудь продажной девки, понаехавшей из города Кирова или Коврова, – целое состояние.

– Конечно, Полина, во всем надо разбираться, но судя по тому, что вы рассказываете, похоже, что орудовал чуть ли не профессионал – практически все предусмотрел, не оставил никаких следов. Возможно, это какая-то разборка по бизнесу?

– Однако отец – не хозяин бизнеса, не владелец. По сути, наемный служащий, в госкорпорации.

– А ваш батюшка важный пост занимал? Может, помешал кому-то?

– Пост – важный. Он начальник управления. И в последнее время, насколько я знаю, очень крупный контракт вел – он мне рассказывал, но экивоками, вскользь, однако я понимала, дело нешуточное и счет там на сотни миллионов шел – долларов. Они в тендере на строительство электростанции в одной южноамериканской стране с китайцами мощно зарубились.

Подробнее об этом в романе Анны и Сергея Литвиновых «Брат ответит».

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читать фрагменты других книг