Глава 2. Артур Уайт
Артур проснулся засветло. Его организм, проживший длинную жизнь, привык к двадцати четырём часам в сутках и никак не хотел отступать от этого ритма. Сколько раз за последние четыре месяца Уайт заставлял себя сдвигать «утро»! Он переживал джетлаг каждые пару недель, но только привыкнув к новому «часовому поясу», начинал вставать всё раньше и раньше. Поэтому старался порой ложиться попозже, чтобы переключаться на более поздние часы. Вот и сейчас он поднялся часа на два раньше всех. В его комнатушке, больше по размеру похожей на лифт, всю ночь горел небольшой светильник. Всё дело в том, что гениальный «отец Согласия», как его прозвали коллеги, боялся темноты. Миниатюрная лампа, привезённая из дома, создавала уют, отбрасывая маленькие разноцветные звёздочки на стены и потолок. Каприз учёного. Один из многих.
Артур встал. Здесь, в условиях низкой гравитации, перестали болеть суставы. Это было приятно. Давно он так легко не вставал с кровати, обычно это занимало минут десять. Отрицание. Гнев. Торг. Отчаяние. Принятие. По паре минут на каждую из стадий. А на Марсе он мог вскочить словно юноша. Пожалуй, неожиданный плюс в его случае перевешивал множественные недостатки трети «жэ».
Забавно, он посвятил годы изучению звёзд и планет, законов макромира и его потенциального влияния на жизнь. И никогда не думал, что сам выступит испытуемым. Конечно же, всё потенциально вредное влияние низкой гравитации на организм было изучено уже давно, но на практике до сей поры никем не подтверждалось. Как эти молодые ребята выдержали год пути? По словам Айзека Кинга, после посадки первое время казалось, что тут притяжение нормальное. Слегка атрофированные мышцы с радостью восприняли уменьшенный вес. Всем здесь приходилось заниматься спортом, чтобы поддерживать их крепость. Рано или поздно настанет пора вернуться, и нужно быть в форме.
Артур взял зубную щетку и полотенце и прошёл в душ. Все жилые модули были сделаны по одному образцу: четыре спальни, один санузел и одна техническая комнатка, где стояли гладильная доска, стиральная и сушильные камеры, шкаф с чистым постельным бельём и утварью для уборки формировали жилой этаж – третий этаж модуля. На четвёртом этаже располагался склад, в основном заполненный продовольствием и оборудованием. На втором – миниатюрная кухня-столовая и комната отдыха, которая в их модуле скорее напоминала читальный зал. Первый этаж был со шлюзовой камерой в две стороны и с техническим помещением. Биолабораторией в их случае, а в модулях первых колонистов там находились гидропонные фермы. Ещё был нулевой этаж с очень низким потолком – там размещались аккумуляторы, шли разводки труб и кабелей, баки с водой и прочее. В оригинальных модулях вместо баков с водой были топливные баки и верхние части трёх ракетных движков для торможения и маневров. В их модуле ничего подобного не требовалось, он «садился» с помощью техники Кен-Шо.
Умывшись, Артур спустился на шлюзовый этаж и по коридору перешёл в соседний модуль. В нём вместо лаборатории был спортивный зал. Нужно немного размяться. Благо позволяли суставы и время. Как приятно было вновь, после пятнадцатилетнего перерыва, взяться за штангу, пробежаться на беговой дорожке, обвесив тело «утяжелительным» костюмом, подтянуться на перекладине. Какое наслаждение почувствовать себя сильным и способным контролировать собственное тело!
После получасовой тренировки он вернулся в душ, чтобы на этот раз основательно помыться. Переоделся в рабочий костюм и сбросил потную пижаму в бак с грязным бельём. Кто вообще всё это стирает? Он не задумывался, но ведь здесь не было обслуживающего персонала. Явно кто-то из соседей. А кто? Само собой не Генрих Ланге, который громко храпел в своей комнате. Удивительно, как он умудряется храпеть при такой силе тяжести? Как же зычно тогда он делает это дома! Возможно, стиркой занимается Чон Ха Юн, сорокалетняя кореянка, специалист по биологии и генетике. Её культура вполне могла заставить женщину тихо помогать престарелому профессору и аккуратно стопочкой складывать его чистое бельё на полке. Вот только она никогда не упоминала ни о чём подобном. Надо бы не забыть отблагодарить её за помощь. Хотя, может, всё делала Эмма Мартин? Канадка французского происхождения, тридцати пяти лет, всегда была милой, учтивой и очень-очень тихой. Так кого же благодарить? Хмм. Лучше сразу обеих.
…Артур шёл по базе от своей палатки в сторону центра. Полуденное солнце заставляло его искать тени пальм и прочей растительности. Уайта никак не оставляло беспокойство. Как всё произойдёт? Что это будет за полёт? Какой-то непонятный физический принцип. Люди им ещё никогда не пользовались. Вдруг он приведёт к необратимым последствиям для здоровья? А вдруг они попросту исчезнут? Артур посмотрел на накрытые маскировочными тентами шесть модулей, вокруг которых суетились рабочие, загружая необходимые припасы, оборудование и личные вещи участников экспедиции. Шестнадцать человек из разных стран мира утром отправятся на Марс. И будут там уже к обеду. Звучало невероятно. Впрочем, огромные космические модули, стоящие среди пальм, тоже выглядели фантастически. И быстро отстроенная взлётно-посадочная полоса. Всего за месяц США реанимировали старую базу времён Второй мировой войны. В конце полосы стоял русский гигантский самолёт «Руслан», доставивший сюда последний из модулей. Другие перед этим привезли морем. Удивительно, как быстро при политической воле можно наладить сложную инфраструктуру. Остров не имел известного наименования, хотя и был нанесён на карты. Формально он принадлежал Микронезии, но ООН арендовала его на сто лет. Когда-то давным-давно на нём построили аэродром для разведки и контроля Тихого океана во время войны с Японией. Людей на нём не было, кроме сотрудников ООН, само собой. И ещё здесь оказалось очень жарко.
– Артур, вы не хотите искупаться? Как я понял, моря мы не увидим ещё долго, а тут великолепный пляж! – раздался голос Ланге слева.
Уайт обернулся и увидел немецкого социопсихолога с брюшком, свисающим над плавками. В руках у него была бутылка с водой, а через плечо перекинуто полотенце с надписью Disney. Где он такое взял, интересно. Вообще, мысль искупаться была приятной, но сейчас их ждёт брифинг – дожидаясь его, Артур торчал в палатке, чтобы не получить солнечный удар перед полётом. А ещё тихо приходил в себя после двадцати часов в дороге. Сначала он летел в Лос-Анджелес, потом на Гавайи. Уже оттуда их, собранных вместе с разных концов света, отправили военным самолётом США на райский островок, ставший центром межпланетной коммуникации. Всех, кроме австралийского социолога Итана Мура, которого ВВС Австралии доставили сюда напрямую. Теперь, когда хоть чуть-чуть свечерело, Артур всерьёз подумывал насчёт купания.
– Я направляюсь на брифинг, – ответил он Генриху, – а вот после него пойду на пляж и останусь там уже до заката. И вам советую переодеться и приходить.
– Вот я как раз и бегу к палатке. Ждите меня там, не начинайте!
Артур кивнул и двинулся в сторону большого шатра, служившего «офисом», пока не построено здание миссии. Возле него стояли четыре машины. Две с водой, а две – с дизель-генератором. Последние сильно гудели, обеспечивая шатёр электричеством. Офис, хоть и временный, тем не менее был кондиционируемым.
Тут царила суета, туда-сюда сновали люди в военной форме с нашивками ООН и другие, похожие на дипломатов. Что-то происходило. Артур подошёл к шатру, и один из вооружённых охранников попытался было перекрыть дорогу, но рука товарища остановила его. Тот обернулся, обменялся с напарником взглядами и, безмолвно кивнув Уайту, отошёл в сторону, пропуская внутрь.
В шатре тоже было шумно, ближе к центру, отделённому перегородками от «комнат», собралась небольшая толпа. Кто стоял, а кто и расположился на раскладных стульях вокруг смутно знакомого лысого человека, одиноко сидящего в президиуме. Все о чём-то переговаривались друг с другом, кто-то кричал, а кто-то перешёптывался. «Прилетел только что» – краем уха услышал Артур, пробираясь к эпицентру и протирая запотевшие очки о рубашку.
– Профессор Уайт? – неожиданно с незнакомым акцентом окликнул его человек из президиума, привстав со своего места. Артур нацепил очки на нос и прошёл напрямую к нему, чтобы пожать руку. Возникло неприятное чувство, что он должен знать его имя, а, вот ведь дела, забыл! Сейчас будет конфуз. Странно, что все в шатре затихли, словно наблюдая за ним. Отлично – ещё и публичный конфуз.
– Приятно наконец-то увидеть вас лично, – человек протянул ему руку, и Артур, не глядя, пожал её, почувствовав что-то странное в этом рукопожатии, – меня зовут Вол-Си Гош, я прилетел, чтобы доставить вас на Марс…
Когда он после душа спустился на кухню позавтракать, там на высоком барном стуле перед узким столом уже сидел Ланге с взлохмаченными вокруг лысины волосами и пил чай. Перед ним стояло блюдо с хлебом и коробочка с разогретой китайской едой. Пахло рисом, курицей и специями. Пачка апельсинового сока дополняла картину. Генрих что-то лениво жевал и при виде Артура поспешно проглотил и еле заметно улыбнулся.
– Доброе утро! – заявил он и жестом пригласил Уайта присоединиться. – Вижу, ты уже при параде. Я так и знал, что душ был занят тобой. Сейчас поем и тоже умоюсь.
Артур и правда был при параде. Годы работы в университете заставили его пристраститься к костюму с галстуком. Аккуратная белая рубашка, вельветовый коричневый пиджак и неизменные очки на носу. Здесь это смотрелось крайне нелепо, но Уайт прилетел на Марс работать и не видел смысла менять свои гардеробные «пристрастия». Ланге же сидел в простых штанах и в водолазке. Как он любил упоминать: практично и легко. Что ж, отсутствие аккуратности в его случае полностью компенсировалось гениальностью и собранностью. По крайней мере, здесь он смолил трубку только вне помещений. Возможно, из уважения к дамам – Эмма негативно реагировала на кислый дым в воздухе. А снаружи очистительная система Кен-Шо фильтровала и восстанавливала его, наполняя запахами неизвестных Артуру цветов.
– Не рановато ли для китайской пищи? – усмехнулся Уайт. – Есть у нас что-то более традиционное?
– Там есть овсянка, – Ланге махнул рукой в сторону шкафчика. Это была хорошая идея. Артур включил чайник, достал тарелку и засыпал в неё мерной ложкой нужный объём хлопьев. Потом в чашку налил апельсинового сока и присел рядом с Генрихом ждать, пока вскипит вода.
– Ты не пойдёшь в спортзал? – спросил он.
– Схожу в обед. На сытый желудок что-то не хочется, – виновато произнёс Ланге. Правильно, чувствуй себя виноватым, это необходимый ежедневный ритуал.
– Какие планы после душа? – уточнил Артур, встав, чтобы наполнить тарелку водой из вскипевшего чайника.
– Через час Тамош ждёт группу. Мистер Волков написал мне, сказал, что пойдёт с нами, – ответил немец, облизывая ложку, которой поглощал китайскую курицу с рисом.
– Мне он звонил вчера вечером, – вспомнил Артур. – Обсудили с ним, к каким занятиям ему лучше присоединиться, чтобы быть более полезным. Этику я ему рекомендовал в первую очередь, да он и сам к этому склонялся.
– Не находите удивительным, что военный инженер оказался столь философски подкованным? – спросил Генрих и отхлебнул чай из чашки.
– Не нахожу. Он – русский. Загадочная душа. Их отношение к жизни всегда было несколько… потусторонним. Кстати, завтра прилетает настоящий русский философ, – тут Генрих закивал, – вот и сравните его с Волковым! – Артур улыбнулся и аккуратно поставил тарелку с горячей кашей на стол.
– Его зовут Пётр Григорьев, да-да, я помню. Я тут почитал некоторые его сочинения. Удивительно, но он ещё десять лет назад предполагал развитие этики именно в направлении Согласия! Думаю, он нас ещё удивит! – восторженно заявил немецкий социо-психолог.
Артур не читал Григорьева. Тот не публиковался на английском, и сейчас, в спешке, его труды, как и труды всех участников миссии, переводились на разные языки для лучшего восприятия друг друга членами группы. Генрих, видимо, читал его на русском. Талантище.
– Вы его на русском читали? – высказал мысли вслух Уайт, подув на ложку с кашей, перед тем как отправить её в рот. Каша была отличной, с орехами и ягодами.
– Нет, что вы. Я не знаю русского. Но Пётр публиковался на немецком, он свободно на нём говорит и пишет. Так что мне попадались кое-какие его работы и раньше, а сейчас я прочитал большинство, у него четыре тома философских текстов. Я, кстати, обратил внимание на один интересный трактат, называется «Ди унфермайдлихкайт дес бёзен», как бы это перевести… – Ланге прищурил глаз и задумчиво потеребил взлохмаченные остатки волос на голове, – «Неизбежность зла», вот. Наверняка он теперь напечатан и на английском, я вам искренне рекомендую его почитать.
Вот дела. Ланге ещё хватает времени изучать труды земных философов, в то время как они здесь напрягают последние извилины в попытке осознать витиеватые приёмы продвижения этики Согласия.
– Генрих, сейчас я, увы, не в состоянии вместить в свою голову что-то ещё. Вы посещаете только уроки Тамош, а я ещё и к Мунш-Са, и к Натич хожу…
– К Натич Аш я тоже забегаю, – перебил его Ланге, – она же считает психологию и социологию частью биологии, так сказать. Но вы тогда выслушайте хотя бы в моём пересказе, о чём говорит Григорьев в своём трактате. Поверьте, это очень важно.
Артур посмотрел на дно чашки. Капельки апельсинового сока. Ну и ладно. Не тратить же воду. И налил чай прямо в неё. После чего поправил очки на носу и внимательно посмотрел на Генриха. Тот чуть не подпрыгивал на стуле от нетерпения, на его лице было написано: «Умоляю, послушай меня!» Ладно. Уайт вздохнул и кивнул. Придётся потратить драгоценное время. Но только пока завтрак не закончился.
– Так вот, в этом трактате Пётр рассуждает о проблемах вечного стремления к добру. На примерах из истории просвещённых держав он сделал вывод, что избыточное добро как бы провоцирует появление избыточного же зла. Не в библейском смысле, он даёт добру и злу другие определения. Добро у него – стремление к человечности, а зло – к животной природе.
– То есть, по сути, Согласие – типичное добро, а Несогласные – зло по его концепции? – уточнил Артур, и Генрих быстро закивал головой.
– Именно, – продолжил он, – однако в концепции теории Согласия, изложенной Лиаром Хош Миссом миллион лет назад, «Добро» навечно воцаряется во Вселенной. Путь Согласия описан как единственный. В то же время у Григорьева постулируется равновесие природы. То есть если верить ему, применительно к нашей общей ситуации, то в ответ на создание Согласия, развивающего мир в сторону абсолютного Добра, где-то возникает сила или идея, которая, вероятно, уничтожит его.
– То есть Вселенная видит, что Рим стал слишком просвещённым, и создаёт варваров, чтобы его разрушить? – скептически спросил Артур. – Действительно, Генрих, это какая-то мистика уже. Да и не может русский доморощенный философ оказаться умнее миллионов лет эволюции философской мысли Согласия.
– Нет, я думаю, в данном контексте всё не совсем так. Вселенная не создаёт варваров. Просто Добро слишком пассивно и человеколюбиво. Варвары захватили Рим потому, что за него никто не хотел умирать. Рим отучил своих граждан бороться. Варвары пришли с численным перевесом в армии, но общее население города было в сотни раз больше орды. Однако оно покорно сдавалось или не было способно организовать достойное сопротивление. Вспомни также исламское вторжение в Византийскую Империю и последующее Монгольское завоевание Китая и Персии.
– Но Китай и Персию трудно назвать Добром. Просто они были более… – начал говорить Уайт, но Ланге его перебил:
– Были более цивилизованными! Именно! Ведь цивилизация и есть путь к Согласию. Люди становятся менее жестокими и меньше сопротивляются злу. А варвары сметают их, занимают троны. Однако Григорьев в трактате описывал это вовсе не только и не столько как борьбу стран. Он показал это как борьбу идей. Среди его примеров было и то, как коммунистическая идеология, которую не смог сокрушить нацизм, рухнула под тяжестью стремления людей вовсе не к политическим свободам, а к личной собственности, то есть от банальной жадности. Добро, некая гуманистическая идея, которая движет нас вперёд, к Согласию, в конечном счёте оказывается беззащитной перед Злом – животными инстинктами, в силу того что сильно опередило своё время. Чем ты добрее в его понимании, тем более подвержен влиянию зла. Отсюда и название трактата «Неизбежность зла». Добро, оставляя нишу насилия незанятой, даёт Злу распространиться настолько, что само гибнет.
– Да, но факт того, что Согласию больше миллиона лет, опровергает это! Будь всё так, оно бы рухнуло давным-давно, – покачал головой Артур, уже допивший чай.
– Когда-то римляне считали, что их город вечный, и ничто никогда не сможет низвергнуть его. Такой ли большой срок – миллион лет, Артур? Они же сами сказали, что цивилизации и расы существовали в нашей галактике задолго до Согласия. Может быть, на протяжении миллиардов лет. И что такое последний миллион лет на этом фоне? Первое ли это Согласие? Последнее ли? И что его погубит: конные варвары или природная жадность людей? И неужели философы Кен-Шо и других рас не задумывались над этим? Какие ответы они дают сами себе? Вот какие мысли у меня вызвал трактат Григорьева.
Артур мысленно представил себе миллиард лет. Вообразил несчётное число уничтоженных миров. Сотни объединений вроде Согласия, которые падают под натиском полчищ Несогласных, в свою очередь канувших в Лету так давно, что от них не осталось даже зондов, бороздящих просторы космоса. Это давило. Так сильно, что хотелось опустить руки. Но нельзя. Надо жить и разобраться во всём. Даже если у человеческой цивилизации в запасе «всего» миллионы лет жизни – это гораздо больше, чем без Согласия.
…После открытого брифинга на острове, где присутствовали и дипломаты, и даже агенты безопасности, для новых учёных организовали короткое закрытое заседание. Они все столпились вокруг Вол-Си Гоша. Артур слышал неровное дыхание коллег и видел их ошарашенные взгляды. Да, одно дело – знать, что ты будешь работать с инопланетянами, другое дело – стоять рядом с одним из них. Артур раньше видел Вол-Си Гоша на видео. Но это было совсем не то же самое, что сейчас.
Сначала Уайту показалось, что тот был лысым, но волосы на его голове росли только сзади. Сейчас, когда он, переминаясь с ноги на ногу, поворачивался ко всем по очереди, можно было хорошо разглядеть слегка кучерявые рыжие волосы не более дюйма длиной, покрывающие заднюю часть черепа от макушки и ушей до самого низа шеи. Может, на спине они тоже росли, но её не было видно под неким комбинезоном. Ноги Вол-Си Гоша смотрелись непропорционально короткими, казалось, что им не хватает дюймов пять-шесть. На руках было по четыре пальца, из-за чего верхние конечности выглядели длиннее. Вероятно, из-за этого ноги и производили впечатление коротких.
Когда он стоял лицом к Артуру, на лице инопланетянина отчётливо выделялись фиолетовые глаза и скулы. Если у людей с Земли они шли от носа к верху ушей, то у Кен-Шо были практически горизонтальны. Возможно, из-за того, что уши располагались ниже, и форма их была иной. Трудно описать – казалось, будто ушная раковина приплюснута сильнее, чем у людей. Нос имел довольно похожую форму, с небольшой горбинкой, чуть шире снизу и чуть уже сверху. Губы тонкие, ресницы короткие рыжие. Зрительно выделялось отсутствие клыков, но зубов во рту в целом было больше, чем у землян. Однако улыбка Вол-Си Гоша выглядела достаточно приветливо по людским меркам.
– Дамы и господа учёные, – обратился пришелец к присутствующим. – Честно говоря, этот разговор должен был состояться на Марсе, но Айзек Кинг уговорил меня прилететь сюда лично, чтобы вам было не так страшно отправляться на другую планету на нашем корабле. Мне довольно сложно стоять среди людей, глазеющих на меня, словно я какое-то экзотическое животное. Надеюсь, что вы прекратите это делать в скором будущем. Чтобы вы понимали, о чём я говорю, например мисс Райт, вам было бы приятно, если полный зал людей другой расы пялился на вас из-за физических отличий?
О господи, он зацепил Алисию Райт, известного чёрнокожего психолога, специалиста по межрасовым вопросам среди прочего. Однако та отрицательно помотала головой и улыбнулась, поняв аналогию. После чего Артур заметил, как ощутимо спало напряжение, все немного расслабились, поняв, что с инопланетянином нужно вести себя так же, как с представителем другой расы, подчёркнуто не замечая отличий. Вол-Си Гош тоже, видимо, почувствовал, как все успокоились, и поэтому снова заговорил:
– Итак, продолжим. Меня зовут Воулщ-Си Гоошч, но можете называть меня Вол-Си Гошем, или просто Вол-Си. Сейчас мы с вами отправимся на Марс, как я уже объяснил на общем собрании. Все вы присоединитесь ко мне в малом шаттле, а ваши модули мы потащим следом.
– Простите, Вол-Си Гош, а как в итоге они будут крепиться к вашему шаттлу? – спросил один из русских братьев-близнецов, Андрей или Валентин, Артур их ещё не научился различать.
– Андрей Сташевич, – ответил пришелец, который, видимо, видел те самые отличия, – дело в гравитационном резонаторе. На каждый ваш модуль прикреплён такой прибор, который будет соблюдать заданное расстояние от нашего шаттла. Как будто для него центр притяжения будет находиться в конкретной определённой точке.
Да уж. Предстоит много работать, чтобы понять теоретический принцип и технологию, которая стояла за такими простыми словами, как «гравитационный резонатор».
– А каков вообще принцип движения ваших кораблей? Тоже гравитационный? – уточнил его соотечественник Роберт Смит, ведущий мировой специалист по квантовой физике.
Если братья Сташевичи были высокими мужчинами в полном расцвете сил, лет под сорок на вид, со светло-русыми волосами и веснушками на лице, то доктор Смит – лет на пятнадцать старше, очень маленького роста, со слегка смуглой кожей и кучерявыми неаккуратными волосами с проседью. Ещё он носил усы, видимо подражая Эйнштейну, хотя ничем не походил на него. В нём угадывались черты всех национальностей мира, казалось, в его крови – гремучая смесь азиатской, европейской и выходцев с Полинезии. Тем не менее этот коротышка, чуть младше Артура, являлся чёртовым гением, значительно продвинувшим человечество в знаниях о микромире.
– Роберт Смит, Вселенная четырёхмерна, вам уже знакомы такие концепции. Представьте, что это пространство второго порядка, то есть аналог сферы в четырёх измерениях. Одновременно нужно понимать, что сфера не совсем ровная: там, где больше вещества, она продавлена вглубь, – тут ряд присутствующих, включая и Артура, закивали, а часть вытаращила глаза, например Ланге. – То есть от каждой точки до центра Вселенной практически одинаковое расстояние, не считая искажения гравитацией. Микросвязи ти-частиц, образующих всё вещество во Вселенной, не дают ни разорвать пространство, ни сжать его сильнее. В итоге в силу аналога поверхностного натяжения, мы, как и вся материя, находимся на сверхтонком слое четвёртого измерения, который Кен-Шо называют нулевым слоем.
Артур задумался. Идея оказалась действительно не нова, но в подобном изложении казалась достаточно стройной. И настолько интересной, что он практически не обращал внимания на сильный поток охлаждённого воздуха из кондиционера. Раздались торжествующие возгласы. Уайт осознавал, что они значили не только радость от того, что люди смогут улучшить свою жизнь, но и восторги учёных, которые только что поняли, к каким тайнам Вселенной они прикоснулись и куда скоро погрузятся с головой…
Женщины Кен-Шо отличались от мужчин чуть сильнее, чем на Земле. Во-первых, неожиданно, они были выше за счёт более длинных ног и худощавее. Причёску носили слегка длиннее. Черты лица были вполне женственными, даже милыми, скулы не так сильно выдавались, как у мужчин. Тамош Нуч-Гош, жена Вол-Си, считалась красивой по земным меркам. Волосы она красила в зелёный цвет и носила какое-то подобие серого комбинезона с укороченными брюками, демонстрирующими её ноги. И у неё был очень мягкий голос, который завораживал даже такого старика, как Уайт.
– Что является нормой насилия в обществе? – задала она неожиданный вопрос. Ланге, сидящий рядом с Артуром, крякнул.
– Тамош, вы, наверное, хотели сказать «пределом насилия»? – уточнил Томас Прайс, семидесятилетний британский философ кельтско-ирландского происхождения, с аккуратной короткой стрижкой и столь же короткой бородкой. Он обычно одевался даже более вычурно, чем Артур, но сегодня на нём были просто брюки и свитер поверх рубашки. За манеру носить рубашки Уайт его очень сильно уважал – даже без костюма Прайс выглядел элегантно, особенно, если сравнивать с принципиально игнорирующим дресс-код Генрихом. Одним словом, у Томаса в голове был порядок, и этот вопрос он задал явно для того, чтобы сохранить его и в дальнейшем.
– Томас, – Тамош, до того ходившая вокруг круглого стола, села на своё место за ним, – я не ошиблась в вашем языке. Именно «норма». Дело в том, что мы давно поняли, что полностью лишённое насилия общество теряет индивидуальность, а значит, им становится легко манипулировать. Поэтому в Согласии запрещены медикаменты, подавляющие насилие. Так что бы вы назвали нормой насилия?
– Я бы предположила, что это уровень естественной реакции на раздражители, с учётом индивидуальной культуры общества, – неуверенно высказала мысль Алисия Райт, сложив руки лодочкой у миниатюрного подбородка. Хотя по её глазам было видно, что она предпочла бы, чтобы эта норма была на уровне нуля. Алисия, кстати, как и Артур с Томасом, носила деловую одежду: серую юбку и блузу того же цвета, на которую ниспадала аккуратная причёска под каре.
– Алисия, в какой-то степени вы правы, животная естественная реакция никуда не девается. В нашем мире встречаются убийцы. Даже маньяки, хотя редко. Однако, говоря о норме, я имела в виду не общие слова. Какой уровень насилия, как вы считаете, позволяет называть общество морально здоровым, а какой нет?
М-да, вопрос… Нельзя же количественно задать норму по числу убийц на миллион жителей? Что об этом думает Сунил Кумари? Артур посмотрел на маленького белобородого индийского гуру, одетого в традиционный белый тюрбан и цветную курту. Глаза Сунила, сидящего в позе йога прямо на стуле, были закрыты, и он ничего не говорил. Однако, судя по всему, внимательно слушал. Он вообще больше слушает, чем говорит. К слову о культуре, так сказать.
– Я вот думаю, что нормой является постоянно снижающаяся величина. Понятно, что она не достигнет нуля. Но ноль – это асимптота, – заявил Итан Мур, в меру молодой австралийский социолог. С позиции Артура, если волосы у человека ещё сохранили свой цвет, то он считался молодым. Итан был блондином, в нём угадывалось то ли голландское, то ли скандинавское происхождение. Он носил очки с непомерно толстыми линзами и постоянно крутил головой, будто потеряв собеседника из виду. Может, так оно и было.
– Это тоже можно добавить, Итан, – сказала Тамош, – но вы назвали производную величину. Мне же интересно, какой вы видите норму насилия в каком-то конкретном срезе времени.
– Возможно, уровень должен быть таким, чтобы люди хотели идти служить в армию и полицию, – робко и негромко сказал Дмитрий Волков, пришедший всё-таки на урок. – Если люди совсем перестают верить в насилие, то перестают хотеть защищать свой народ, планету, Согласие и его идеалы. И тогда нам всем скоро наступит конец. Ни одна технология не спасёт тех, кто сам не готов идти и стрелять во врага.
– Дима, всё верно. В вопросах гуманизма нельзя стать беспомощным перед лицом Несогласных. История знала тысячи случаев нападения на Согласие. Их нужно предотвращать. И ради этого приходится терпеть некоторый уровень насилия. Но это не всё. Вторую причину кто-то может назвать? – на лице инопланетянки возникла уважительная улыбка. Артур задумался. Всё же Волков – молодец. Интересный у него ход мыслей.
– Тамош, вам обязательно нужно познакомиться с трактатом «Неизбежность Зла» Петра Григорьева, который прилетает завтра, – уверенно заявил Генрих, – мне бы очень хотелось понять ваше мнение на его счёт!
Учительница этики улыбнулась. Что ж, и правда, весьма интересно узнать её мнение. Может у Кен-Шо уже давно есть ответ на все вопросы, и они зря волнуются. Внезапно Ланге вскочил и начал быстро шагать туда-сюда по комнате. Вскочить тут было непросто, ведь в модулях Кен-Шо гравитация составляла девяносто пять процентов земной, её создавали с помощью грави-резонаторов. Каждый раз, заходя сюда, Артур ощущал, насколько стар. А выходя, порхал как мальчишка. Стоит задуматься над переездом на Марс навсегда.
– Я думаю, – Генрих остановился, прищурил глаз и поднял палец вверх, и посмотрел туда сам, будто привлекая внимание к чему-то, на что указывал, – что лишённое насилия общество станет не только беззащитным, но и состоящим из немотивированных манекенов. Развитие остановится.
– Генрих прав, – кивнула Тамош. – Несмотря на всю гуманность нашей идеи, склонность животного начала к насилию напрямую коррелирует со стремлением к развитию. Межличностная конкуренция людей приводит как к прекрасным творениям и открытиям, так порой и к насилию. Полностью уничтожить вероятность его возникновения можно, лишь превращая нас в существ без воли к жизни.
Вот это да! Артур испытал шок. То есть гуманное Согласие проповедует минимальное насилие во имя развития? Он осмотрелся. На фоне белых, слабо светящихся стен, белого же с голубыми искорками стола, состоящего, как Уайт считал, частично из каких-то полей, а также на фоне мягких серых подобий стульев, их пёстрая компания выглядела несуразно, как и эмоции на лицах людей. Его взгляд остановился на гуру Кумари. У того впервые за урок распахнулись глаза, причём так широко, словно решили покинуть глазницы. Вращая ими, индийский философ перемещал фокус зрения с Тамош на несуществующую точку на потолке, куда всё ещё указывал Ланге – его зрачки двигались то туда, то обратно. А рот был раскрыт, будто он что-то собирался сказать, но внезапно потерял дар речи. Да уж, если слова Генриха смогли смутить даже такого беспристрастного человека, что уж говорить об остальных!