У городских весов
Двадцать ящиков забили магазин до отказа, так что пришлось ставить их в лавке возле двери, оставив узкий проход. Малисон сбыл все кожи, юфть, сафьян и замшу, покрыв две трети своих затрат, а на остальное выписал вексель. Капитан Парсонс дал ему расписку в получении платы за вино, так что было, что показать в ратуше. Оставалось добыть недостающие средства. Купец не потратил на эту сделку ни одной своей монеты и теперь уже твёрдо вознамерился не расставаться с серебром во что бы то ни стало. Он задумал взять долю деньгами и расплатиться с Парсонсом товарами. Зачем капитану деньги? Шкипер прибыл торговать, вот и пускай везёт на родину товар себе в прибыток.
Торговая горячка обуяла его, как случается с купцами, которых потом находят в канаве с разбитой головой.
Спровадив шкипера, Малисон хотел было зайти домой, чтобы сменить наряд на более подобающий для верховой езды и общения с людьми, приближенными к знати, как в лавку вбежал младший сын важника Петер.
– Герр Малисон, идём скорей, отец зовёт! – выпалил он, задыхаясь.
– Что случилось?
– Московиты случились!
Весовой амбар-мерница располагался у портовых складов, чтобы сподручнее было таскать крупные партии товара и грузить их с корабля на корабль. От рынка было не видать, что там творилось.
Быстрым шагом Малисон пересёк рынок и Якорную улицу, отделяющую порт от торговой стороны. На площади возле мерницы стояли гружёные хлебными кулями возы и толпились у ворот мужики с пыльными спинами возничих, в шляпах с высоким верхом-пеньком.
Пшеница была зашита в девятипудовые мешки, отмерена ещё в Москве и перевешиванию не подлежала. В Ниене её должны были сгрузить на королевский хлебный склад, откуда продадут с наценкой всем желающим или увезут в метрополию. И хотя английские купцы хитростями и прямым неисполнением закона перебивали хлебную торговлю в Москве, Холмогорах и Архангельске разным голландцам и прочим немцам, Ниен как складочное место для торговли с Русью начинал перетягивать одеяло на себя.
На шведской земле англичанам не кланялись.
Значит, дело было не в хлебе.
Малисон протиснулся в весовую. Под высокой крышей гулко звучали голоса. Возле входа были сложены круги воска. Посередине амбара к толстенной балке были подвешены кованое коромысло с чашами на цепях, напротив, у стены стояла будка важни, в которой хранились меры и гири. Около весов собрались спорщики – городской весовщик Хенрикссон, старший его сын Олаф и голландец Пим де Вриес, которого Мали-сон ни во что не ставил. Тут же теснились пятеро москвичей, из которых купец сразу узнал Якимова и с неудовольствием – дикого Тимошку Зыгина. Однако же Малисон должен был разнять спорящих и отважно встал перед весами между бюргерами и московитами.
– Чего не поделили, добрые люди? – миролюбиво обратился он к москвичам, дабы унять их, а потом по-шведски обратился к весовщику: – Сейчас их успокою. Чем они недовольны?
Хенрикссон пустился в объяснения. На челе Ивана Якимова проступило облегчение, только Тимошка Зыгин сверкнул на купца бешеными глазами.
«Привяжется же, чёрт, – подумал Малисон. – Ох, не к добру…».
Выяснилось, что москвичи привезли не только хлеб, но и воск, из-за которого разгорелся сыр-бор. Они приволокли свою фунтовую гирю и, в разгар взвешивания, выставили её для сравнения. Шведская гиря малость перетянула. Москвичи возмутились и потребовали учесть разницу или заново всё перевесить.
– Наша надёжная, вона клеймы! – гомонили москвичи как грачи, ворочая гирю и указывая на поверочный оттиск. – А немецкой – веры нету!
– Это у меня надёжная, она опечатана печатью в Стокгольме! – не знающий русского языка Хенрикссон отлично понял без перевода и повернул свою гирю, указывая на клеймо, – видимо, проделывал это сегодня не в первый раз. – Можем принести гирю в ратушу и там сравнить с образцом.
– Что ты мне втюхиваешь, немчура драная? – вскипел Тимошка, который тоже понимал шведа без толмача, своими чувствами. – Я тебя наизнанку выверну и в яму выкину!..
– Начинай прямо сейчас, – хладнокровно ответил Хенрикссон, привычный к любым выходкам за годы службы ниенским весовщиком. – Я пока пошлю за фогтом.
«Только этого здесь не хватало!» – Малисон хотел избежать вмешательства властей, потому что вслед за кронофогтом явятся солдаты из крепости, и дело легко может дойти до насилия. Он не желал доводить до беды своих и в то же время хотел поддержать славу надёжного разводящего.
– Погоди-ка, – унял он весовщика и оборотился к Якимову. – Чего вы сюда воск принесли? Отдали бы мне, у меня бы и взвесили. Я вам цену дам хорошую, чай, свои люди.
– Да вот, не сообразил, Егор Васильевич, – молвил московский старшина. – Прибыли к немцу, так и торгуем с немцем, а ты же по всему наш, русский. Вот у меня в голове и не сошлось.
– Это не беда, – сказал Малисон. – Ты ему собрался воск продать?
– Ты чего лезешь? – Пим де Вриес почуял, что его сделка вот-вот накроется, потому что русские сейчас договорятся. – Ты пришёл, и здесь самый главный?
– У нас свободный рынок, – осадил его Малисон. – Кто кому хочет, тому и продаёт, верно, Иван?
Последнюю фразу он повторил по-русски, и Якимов сразу закивал – дескать, товар его, а значит, решает он.
Пим де Вирс покраснел, словно собирался вскипеть, а Малисон спросил москвичей:
– Сколько он предлагает за фунт воска?
– Мы ещё не договорились, – усмехнулся Якимов. – Я хотел десять эре, он начал с шести, но поднял до семи и тридцати двух пенязей.
– Значит, торг не окончен? – у Малисона от сердца отлегло. – Вы же не условились? – сказал он по-шведски, повернувшись к де Вриесу.
– Как не условились? Условились! – возмутился голландец.
– И на какую цену?
– Твоё какое дело!
– А вот он говорит, что нет.
– Не суйся в мои дела! – Пим де Вриес топнул ногой, из-под туфли взлетела пыль. – Я тебе говорю, и это моё последнее слово!
– Серьёзное заявление, – благодушно заверил его Малисон и развернулся к москвичам: – Я вам как на духу скажу, можете сами проверить в ратуше. На таможне с морского фунта воску с капитана возьмут пошлины вывозной один риксдалер и тридцать восемь эре по установленному закону. Это одна пятидесятая от условной стоимости воска. В корабельном фунте четыреста русских фунтов. То есть за наш фунт получается отпускная цена двадцать один эре и двадцать четыре пеннинга. Вот и считайте, во сколько раз на вас этот чёрт наживётся.
– Вон как. А я ввозную пошлину платил двадцать пять и четырнадцать за морской фунт, – в серых глазах Якимова напряжённо билась мысль – считал.
Большой палец елозил по суставам. Начиная с мизинца – один, заканчивая нижней подушечкой указательного пальца – дюжина. На том большой палец левой упирался в первую подушечку левого мизинца – одна дюжина, а правый начинал отсчёт заново. Малисон слагал, делил и множил более в уме, но мог объяснить на пальцах любой расклад цен, если кто-то не понимал устный счёт или не верил на слово.
Ввозная пошлина по суше составляла одну сотую условной цены груза. Малисон не стал мешать Якимову – пусть упражняется.
– Торгуйтесь с де Вриесом, если хотите, – рассудил он. – А хотите, я возьму всё или часть.
Его добродушие примирило московитов, только Зыгин опять остался недоволен.
– Ты здесь главный толмач? – заступил дорогу Тимошка, когда купец собрался уходить. – Прочно стоишь при немцах?
– Вот так, – молвил купец, поднося к его носу крепко сжатый кулак.
У Малисона были мясистые руки с веснушками, поросшие рыжими волосами. Кулак получился большим и тяжёлым.
– Вдовец?
– Нет.
– Эвона-а, – протянул тот, не спуская глаз с кольца на левой руке. – Перебежал, значит.
– Забор между нашими Церквами не до неба, – мягко сказал Малисон. – Латыши в православие перекрещиваются, когда на Русь приходят, а если сюда пришёл поселиться, будь вежлив, прими местный закон. Чай, здесь живут не латиняне, а шведские люди веры евангелической – народец вроде нашего, я их в Архангельске повидал.
Тимошка сплюнул ему под ноги и отступил.
Из весового амбара Малисон вышел как из бани.
После умиротворения москвичей сам бог велел поправить силы.
Кабак к полудню гудел как улей. За ближайшим столом сидел добрый друг, Клаус Хайнц из магистрата, знаток всех секретов Ниена, хлебал вчерашние щи и довольствовался пивом – выскочил из ратуши на обед. Малисон подсел к нему, велел подать жареной рыбы для себя и по чарке тминной водки – кюммеля им обоим. Дружбу с главой всех писарей водить было полезнее, чем даже с бургомистром, а Хайнц жил неподалёку и питал к радушному купцу самое благое расположение. Как и Малисон, Клаус был среди шведов и мекленбургских немцев малость чужеват, и держался вместе с юстиц-бургомистром обособленно от бюргеров из германских северных земель.
– Как идёт торговля? – вежливо приветствовал Хайнц.
– Вашими молитвами, – купец сразу перешёл к делу. – У меня есть отличное вино. Больше ни у кого такого нет и не будет, по крайней мере, до следующей навигации. Я взял всё у шкипера с «Лоры». Скажи своим в магистрате, что есть кларет, хорош под мясо и вообще дивно вкусен. Пусть берут у Малисона, а тебе полмарки с каждой бутылки. По рукам?
– Бургомистров это заинтересует, – прикинул Хайнц.
Выпили за сделку. Малисон залил кюммель пивом и хриплым голосом спросил:
– Что слышно про убийство?
– Ищем, – пожал плечами Хайнц.
– Есть подвижки?
– Пока очерчиваем круг причастных к перевозу по реке. Я убедился только, что паромщик здесь ни при чём.
– Мореходы? – сразу же предположил купец.
– На них подумали первым делом, но доказательств нет. Ты поспрашивай, может быть, кто и видел, как в порту спускают на воду ялик и гребут куда-то в ночи. Поговори с лодочниками, они тебе доверяют.
– Поспрашиваю, – заверил купец. – Буду сегодня в Спасском, расспрошу и там. Я тебе так скажу, на реке всегда кто-то есть. То рыбаки на вечерней зорьке ловят или на утренней, то моряки в Спасское сорвутся, потому что в «Бухте радости» они всё повидали, а в «Медном эре» не отпускают больше в долг. То постоялые солдаты отчалят по тем же делам, в особенности, если у питухов найдётся родня за Невой. Народец шастает, – подтвердил купец, который с другими бюргерами ходил охранять улицы Ниена. – Ты ночную стражу опросил?