Серия 31. Ловушки и предсказания

Май 1814. Павильон. Утро. Санкт-Петербург.

Неприметный дом на Фонтанке. Кабинет Бенкендорфа

Генерал Бенкендорф разбирает картотеку, доставленную им из Риги в новое здание Секретной службы на Фонтанке. Вдруг раздается стук в дверь, и после разрешения войти появляется его новый секретарь – барон фон Тизенгаузен. В руках барона пакет.

Тизенгаузен: Ваше Превосходительство, срочное донесение из Парижа! Генерал Чернышев просит помощи!

Бенкендорф (морщась): Мон Шура по пустякам не тревожит… Что там? В двух словах…

Тизенгаузен (разворачивая письмо, но даже в него не заглядывая): Давеча при весьма подозрительных обстоятельствах не своей смертью умерла Жозефина. Бывшая жена Бонапарта.

Бенкендорф (сухо): Среди проигравших такое случается… Иные тайны не желают огласки, и носители их часто гибнут… Кто виновник, известно?

Тизенгаузен (чуть разводя руками): В этом-то и проблема! Все улики указывают на царя Александра!

Бенкендорф (с невольной усмешкой): В любом преступлении ищи, кому выгодно, – и какая же в том его выгода? Qui prodest?

Тизенгаузен (сухо): По слухам, Жозефина требовала для себя особого отношения и якобы угрожала царю, что разгласит нечто важное…

Бенкендорф (небрежно отмахиваясь): Да что она могла знать? Глупая женщина… После развода с Бонапартом ее отстранили практически от всего. Ну, возможно, что-то, сказанное нашим царем тому же Наполеону в Тильзите. Иль – в Эрфурте. У Государя язык без костей. Так сколько с той поры воды утекло…

Тизенгаузен (погружаясь в бумагу): По словам Чернышева, по смерти Жозефины вскрыли ее архив, а там обнаружились письма к ней от ее дочери Стефании Богарне. Судя по ним, муж Стефании Карл Баденский все это время был французским шпионом и выдавал Бонапарту все о наших передвижениях. В итоге Наполеон смог нанести Барклаю четыре серьезных поражения подряд, погубив половину Силезской армии. При этом Карл не участвовал в тайных советах по планированию операций, но получал сведения от своей сестры – государыни Елизаветы. А та, в свою очередь, узнавала их от своего мужа – нашего царя Александра.

Бенкендорф (недоверчиво): Офигеть… И зачем нашему царю, я вас спрашиваю, губить нашу же армию?

Тизенгаузен (столь же сухо): Возможно, все дело в том, что героем в войне должен был стать кто-то один. И до этой череды поражений в глазах армии это был, несомненно, Барклай. К тому же он со своей Силезской армией был в трех шагах от Парижа, Государь же с Богемской армией сильно отстал. В итоге же короткой февральской кампании силы Барклая оказались ополовинены, а сам он отброшен от города. Париж, сдавшийся в итоге без боя, брали части именно Богемской армии, а царь Александр въехал в город на белом коне. В войсках идет разговор, что ради такого царь мог пойти на предательство…

Бенкендорф (резко): Разговоры пресечь. Передаю Александру Чернышеву все полномочия! Приказываю сыскать серьезные доказательства, что это – бред и враждебная провокация! Срочно!

1а

За два месяца до этого.

Март 1814. Павильон. Утро. Париж. Набережная Орфевр. Жандармерия

Мягкий скребущийся звук из-за двери. Начальник политической разведки граф Фуше с неудовольствием приказывает войти. Дверь в его кабинет открывается, и появляется явно испуганный министр иностранных дел князь Талейран. Князь прямо с порога бормочет.

Талейран: Граф, какое счастье вас наконец-то найти! Жандармы Видока едва у меня не срезали кошелек, пока я тут блуждал…

Фуше (безразличным тоном): Тоже мне новость…

Талейран ( с живостью): Так вот вам иная – в Париж уже вошли русские, и теперь меня ищут!

Фуше (так же мрачно и без интереса): Кто, русские? Им-то вы чего сделали?

Талейран (торопливо): Вовсе нет! Военные разведчики Савари! Пошел слух, будто это я предал нашего обожаемого Императора и открыл, метафорически выражаясь, двери врагу! Теперь Савари желает меня изловить и на месте гильотинировать!

Фуше (выходя из прострации): Это что ж, они вас с гильотиною в охапке ищут? С Савари станется – тот еще идиот!

Талейран (умоляющим тоном): Друг мой, но вы же ни одному подобному слуху не верите?!

Фуше (явно оживляясь): Кстати, а вы что, и впрямь всех нас продали русским?! И задорого?

Талейран (испуганно маша обеими руками): Да вы что?!

Фуше (снова мрачнея): Жаль! А я уж понадеялся. Вы слыхали, что творится в южных провинциях?

Талейран (с интересом): Нет, а что там?

Фуше (сухо): Герцог Веллингтон занял уже все до Лиона. А на его штыках возвратились Бурбоны. Теперь англичане ради Бурбонов и своей марионетки Луи Восемнадцатого по всему югу осуществляют реституцию… Это конец…

Талейран (весьма осторожным тоном): Позвольте, но так ли это плохо? Моя семья много чем владела до революции. Да и вы не из бедных. Если все вернут прежним хозяевам…

Фуше ( с горечью): Со времен революции прошло тридцать лет. За эти годы мы воевали, и ради наших побед строились новые заводы, мануфактуры и фабрики. Однако британцы понимают реституцию так – прежним хозяевам возвращаются их леса, пашни и виноградники именно в том виде, в каком они их утратили. При этом новые заводы и фабрики сжигают дотла. То есть вместо леса или виноградника возвращают лишь пепелище от бывшего завода, и виноград на фундаменте былой фабрики вырастет теперь лет через тридцать. Вот что британские сволочи зовут реституцией!

Талейран ( с явным ужасом): Но что ж делать?

Фуше (сухо): В Голландии русские не снесли ни одного завода и ничего, кроме баб, не попортили.

Талейран (со страхом в голосе): Вы уверены? На севере бои идут страшные. Стороны дошли до полного исступления. Везде, где проходят русские части, – сплошная выжженная земля, как при нашествии гуннов. Наши солдаты дерутся изо всех сил, лишь бы подобная участь не постигла всю Францию.

Фуше (пожимая плечами): Возможно, разница в том, что мы сражаемся, а голландцы сдались без боя? В любом случае со дня на день Париж окажется в руках русских или же бриттов. Если первыми придут бритиша, то на примерах Марселя с Тулузой должно быть ясно, что эти сволочи сделают. Тогда как примеры Амстердама с Антверпеном говорят, что все может быть и иначе…

Талейран (радостным тоном): Кстати, а эта мысль и мне пришла в голову. Открою вам страшную тайну: это я провожу сепаратные переговоры с русскою стороной, о том, как бы нам лучше заключить мир и получить все гарантии для милой Франции!

Фуше (мягким тоном): Ай, какой молодец! Ай да пройдоха! Надеюсь, вы немедля пойдете к маршалам Мортье и Мармону и уговорите их объявить Париж открытым городом! В обмен на обещание русских ничего здесь не ломать и не жечь…

Талейран (с беспокойством): А как же вы, граф?

Фуше (сухо): А я поспешу в Тюильри – к нашей с вами госпоже Марии-Луизе… Мы же не хотим, чтобы наша Императрица с малолетним Наследником пострадали от русских!

2а

Павильон. Весна. День.

Париж. Тюильри.

Покои Марии-Луизы

Императрица сидит в маленьком кресле, напоминающем трон. Она судорожно прижимает к себе своего сына – малолетнего Наполеона Второго. Перед ней на одном колене стоит граф Фуше. Начальник разведки втолковывает императрице.

Фуше: Ваше Величество, все повисло на волоске. Ваш муж искренне верит, что своею борьбой спасает Империю, но в реальности все мы знаем, что война давно проиграна. Вопрос только в том, какое наследство достанется вашему сыну…

Мария-Луиза (хрипло): Все говорят, что Францию получит король Людовик. А мы с моим сыночкой будем гильотинированы. Я не дамся! (Вдруг показывает графу спрятанный в юбках кинжал.) Моя тетка поверила, что эти поедатели лягушек ее пощадят. Но они казнили ее, а дочь Шарлотту насиловали так, что та повредилась рассудком. Я лучше убью и себя, и моего малыша!

Фуше (кивая в ответ): Да, у вашей тетушки была ужасная участь! Но я вас спасу! Мои особые люди готовы немедля вывезти вас из страны. Я лично готов сопровождать вас с малышом хоть до Вены!

Мария-Луиза (явно расчувствовавшись и пуская слезу): Я всегда знала, Жозеф, что могу вам довериться! Князь Меттерних мне тайно докладывал, что у вас с нашей Австрией весьма долгие и крепкие связи!

Фуше (чуть прикрывая глаза): Как вы помните, будучи префектом Парижа, я как мог не давал хода делу по обвинению вашей тетушки… Что же мне делать? Кого нам надо предупредить из австрийцев, чтобы те пропустили нас через линию фронта?

Мария-Луиза (вдруг морщась): Лучше пошлите человека в Северную армию, и пусть он сыщет там начальника штаба у шведского принца Бернадота по имени Нейперг. Граф Нейперг. Это единственный, кто не хотел меня отдавать корсиканцу. Лишь ему одному смогу я довериться.

3а

Павильон. Весна. Вечер.

Париж. Форт Венсенн. Тюрьма

Гремят засовы. Дверь камеры распахивается, и на пороге появляется цветущий князь де Талейран. Он широко раскрывает руки для объятий.

Талейран: Боже мой, что за встреча! Сам сынок княгини Голицыной и вы, граф! Как я рад этой встрече! Как счастлив!

Чернышев ( со смешком): Что-то припозднились вы, князь. Господин Фуше, который давеча нас навещал, прежде чем отбыть с нашим отрядом, говорил, будто все на мази и вы готовы нам сдаться. Кстати, куда это он рванул?

Талейран (пожимая плечами): По слухам, он вчера отбыл на север и вывез с собой императрицу Марию-Луизу вместе с Наследником.

Дмитрий Голицын (задумчиво): И для этого ему срочно понадобился русский полк специального назначения? Занятно. Позвольте узнать, кто и с кем у нас нынче воюет, если французскую королеву охраняет русский спецназ.

Талейран (небрежно): Не совсем… Все же в вашем Тотенкопфе не «русские русские», а скорее так… русские немцы. Из Саратова или Касселя.

Дмитрий Голицын (поднимая бровь): А это имеет значение?

Талейран (с лучезарной улыбкой): Ни малейшего! (Резко меняя тон:) Впрочем, нам сейчас важны вопросы иные – практические. Маршал Мармон хочет знать, что мы должны сделать, чтобы наша капитуляция выглядела бы максимально почетною.

Чернышев (со смехом): С этого и надо было давно начинать. Итак, вы должны предоставить нашему царю белого жеребца, чтобы он на нем въехал в Париж. С вашей стороны должна быть большая процессия – на подносе хлеб-соль, петли на шее у знати, красивые дети должны восторженно вопить по обочинам и бросать в сторону царя лепестки роз и свои чепчики… И вот это вот – все!

4а

Натура. Утро.

Париж. Сен-Клу.

Царский поезд

Яркое весеннее утро. Огромная русская армия широкой рекой втекает в Париж. Посреди марширующих колонн во главе царского поезда – открытая коляска на очень мягком ходу, в которой сидят государь Александр Павлович, государыня Елизавета Алексеевна, ее брат герцог Баденский Карл и князь Александр Голицын. Русский царь весьма счастлив, он в парадном мундире и приветливо своим войскам улыбается. А государыня Елизавета всю дорогу брюзжит ему на ухо.

Елизавета: Вот вы улыбаетесь, друг мой, а ведь картина-то весьма неприглядная. Мы денно и нощно создавали образ, согласно которому вы не воитель, но дипломат. И что вышло? Все ваши дипломатические успехи в том, что посреди Лейпцигской битвы брат мой перешел на нашу победную сторону!

Александр (продолжая улыбаться): Не забывайте, был еще саксонский король!

Голицын (насмешливо): Нуда… Огромное достижение.

Елизавета ( с вызовом): Именно! Это тоже было наше огромное достижение. А что теперь? Простые слуги вашего кузена тайно захватили Париж! При виде этого Наполеон отрекся, а вслед ему по очереди сдались и его маршалы! И все говорят – лишь потому, что князь Голицын и Чернышев гениально их уболтали. А я вижу, что Чернышевы с Голицыными – одного поля ягоды и злоумышляют на твой престол!

Голицын (невинно пожимая плечиками): Клевета и навет! Мин херц, поверь, клевета и навет. Ни сном ни духом! Нет, ну, конечно, всем ясно, что Голицыны – Рюриковичи, в отличие от Романовых…

Карл Баденский (настоятельно): Важнее тут то, что эти Чернышев и Голицын из свиты вашей матери, которая дружит со всеми врагами моего милого Бадена! Уверяю, мон сир, это все детали подлого плана по умалению вас и моей сестры – вашей соправительницы!

Александр ( с подозрением): Че-го?!

Голицын (невинным тоном): А ты что, мин херц, не слыхал? Во всех газетах нынче прописано, что все твои дипломатические успехи – заслуга твоей жены, милой Елизаветы Алексеевны… К примеру, в последнем номере «Таймс» наша Государыня самолично дала интервью, где всю нашу придворную кухню весьма подробно описывала.

Александр (растерянно и внимательно смотря на жену): То есть как?!

Елизавета (явно смущаясь): А что тут такого? Мне, кстати, за это заплатили весьма кругленький гонорар…

Карл Баденский (торопливо): Все это мелочи. Главное, что эти подлецы – Александр Чернышев и Дмитрий Голицын – бесстыдно нарушили дисциплину и всячески и нарочно преуменьшили ваши заслуги, Ваше Величество! Я вижу в том явный заговор, следы которого тянутся в подлый и предательский Вюртемберг!

Карета вдруг останавливается. Перед воротами Парижа стоит большая процессия, во главе которой Чернышев ведет под уздцы белого прекрасного жеребца. За открытыми воротами сдающегося города разливается праздничный звон. Государь Александр встает из своей коляски, как зачарованный, и недоверчиво смотрит на белого жеребца. А генерал Чернышев склоняется перед ним в глубоком поклоне.

Чернышев: Ваше Величество, для вашего триумфального въезда в Париж нами с князем Голицыным все приготовлено! (Зычно:) Господа, виват Царь-Победитель!

Александр, как в полусне, подходит к прекрасному жеребцу, трясущимися руками гладит его, на глазах царя слезы. Он целует жеребца в шею и лишь после этого оборачивается. По его лицу видно, что Государь счастлив.

5а

Натура. Весна. Утро.

Париж. Карета Монтегю

В Париж неслышно и незаметно вкатывается черная карета. Внутри сидят сэр Монтегю и его помощник полковник Метъюз. Сэр Монтегю из-за занавески все время выглядывает на дорогу, и настроение его от этого весьма портится. Он брюзжит.

Монтегю: Все эти русские – подлецы и поразительные сволочи! Посмотри, Джонни, они ничегошеньки тут не разрушили!

Метьюз ( с сомнением): Война же закончилась! На севере, там, где шли большие бои, и впрямь все развалено, однако Париж русские брали без боя и здесь разрушать было сложно! Опять же, русский царь, насколько я слышал, весьма боится нашего обвинения в том, что в стране у него все сплошь дикие варвары…

Монтегю ( с живостью): А разве это не так? Возьмите их башкирские полки, там же дикарь на дикаре верхом сидит и дикарем погоняет.

Метьюз (разводя руками): В Европе про этих головорезов все уже в курсе. Кстати, вразрез с мнением Блюменбаха – первый башкирский под командою князя Гагарина, в котором были башкиры с татарами, взял всю Голландию и никакими зверствами не отметился. И это притом, что они, по Блюменбаху, чистые монголоиды – пробу ставить негде. (Со смешком:) Зато второй башкирский под командою Остен-Сакена навел страху на жалких французиков! А там сплошь черкесы с чеченами, которые вроде бы явные кавказоиды.

Монтегю (отмахиваясь): Случайность. Аберрация близости. Всем должно быть понятно, что именно монголоиды и есть исчадия ада, а кавказоиды – невинные дети чистой природы и прекрасных высоких гор. (Мрачно:) Я запретил об этих эксцессах давать сообщения в прессу. Иначе теория Блюменбаха прямо на взлете станет всеобщим посмешищем…

Метьюз (пожимая плечами): А я бы не скрывал. Нужно, чтобы русский царь узнал про все эти художества. Ведь горцы пошли служить добровольцами – за чины и награды. Если царь попробует их распустить…

Монтегю ( с интересом): Получится, что всех этих дикарей русские обманули в их ожиданиях. У детей гор возникнет резонный вопрос – за что они воевали и за что кровь проливали? А ведь конница Остен-Сакена считается сейчас у врага чуть ли не лучшею. И вот все эти люди, военной стратегии и тактике самими же русскими прекрасно обученные, вернулись домой и там стали посмешищем… (Загораясь:) Они начнут мстить! А я запретил у нас в газетах про них публикации. Правда, мы всегда можем сказать, что спасали их честь и ясный образ, а вот русский царь… Интересно!

Метьюз (заговорщицким тоном): А что, если подтолкнуть русского царя прогнать не одних только горцев? Пусть еще и башкиры с татарами туда же отправятся. Русская кавалерия Милорадовича хромает на все четыре копыта одновременно. Русские казаки же еще в позапрошлом году были выбиты. Убрать чеченов с черкесами, с одной стороны, да башкир с татарами, с другой, – и вот уже Александр остался без кавалерии. А тут во Франции какая-то буча, и сам же царь со страху бежит отсюда, поджав хвост… Мы войдем сразу в Париж, и вот тогда уж привет и адью последним французским заводам и фабрикам!

Монтегю (начиная усиленно тереть лоб): Прекрасный план, Джонни! Однако русский царь всех только что победил, и ему нельзя бежать именно со страху. Он не может свое лицо еще раз так потерять… Нужно, чтобы это был не страх… (Восторженно:) Эврика! Царь должен быть осужден общественным мнением и бежать из Франции как уголовный преступник!

Метьюз (с интересом): Но какое же мы сможем приписать ему преступление?

Монтегю (с торжеством): Подвески королевы! Колье Марии-Антуанетты! Именно с них началась Французская революция, и именно ими должна Франция и закончиться. (Деловым тоном:) Немедля отправляйтесь к Карлу Баденскому. Пусть он сам или через свою сестру посоветует царю избавиться в его армии от нерусских. Как только все эти башкиры с черкесами уберутся из Франции, подскажите русской царице через брата ее, недалекого Карла, что знаменитые подвески Антуанетты были ею же самой украдены. И спрятаны во дворце Антуанетты – Трианоне. Пусть русская государыня туда пожалует с обыском. ( С мерзким смешком:) Эта глупая жадная немецкая курица точно не устоит перед подобным соблазном. Не думаю, будто она хоть что-то найдет, однако после неудачи она точно заставит царя пойти к Жозефине для получения более верных указаний. Мы же опишем в «Таймс», как русский монарх претендовал на прелести Жозефины, да и Марии-Луизы, заявляя, что жены Бонапарта должны достаться ему – Царю-Победителю, по всем татарским обычаям.

Метьюз (ошеломленно): А он, то бишь царь, точно захочет? Или там… сможет?

Монтегю (потирая ручки): Да какая разница?! Читатели будут знать об этом намерении царя, мы представим публике два тела прекрасных женщин – кем-то совершенно истерзанных, напомним, что брат царя Константин именно так уже однажды убил кого-то в России, – и все само собой сложится. Хайли-лайкли!

6а

Натура. Весна. Утро.

Дворец Пипль под Парижем

(бывшая резиденция Морица Саксонского). Парк

Двое мужчин в неприметной штатской одежде играют с детьми в парке бывшего замка Морица Саксонского. Полковник русской разведки фон Розен с интересом спрашивает своего наставника Шульмейстера.

Розен: Честно говоря, не знал, что у вас где-то есть детки…

Шульмейстер (с легкой горечью): Они не мои. В свое время, когда моя удача была со мной, я купил за хорошие деньги этот замок у прежних владельцев. Оказалось, что здесь есть приживалы – престарелая дочь и многодетная внучка знаменитого Морица Саксонского. Самого великого из французов, до Наполеона, естественно, из тех, кто когда-либо брал в руки шпагу. Их незаконный отец и дед проливали кровь за страну, отвоевали для нее всю Голландию… Кстати, именно тогда, в 1740-х годах, благодаря Морицу голландские нувориши, захватившие Англию в Славную революцию, оказались от своих голландских корней навечно оторванными. Так вот, этот великий человек столько сделал для Франции, а эти сволочи не захотели его даже у себя схоронить, ибо он, видите ли, был протестантом.

В итоге склеп его нынче в моем поместье в Майнау, потомки живут здесь, и я их воспитываю.

Розен ( с видимым уважением): Чувствую, эта история в вашей душе какую-то струнку затронула…

Шульмейстер (кивая в ответ): Я делаю это все лишь в память о моей матери. Мой прадед был секретарем самого Ракоци, но нас лишили дворянства, и маме пришлось плясать в цирке на проволоке. Прадед этих детей был сам Мориц Саксонский, но уже дочь и внучка великого Морица вынуждены побираться чуть не на паперти. Я сохранил в Страсбурге склеп покойного, а правнукам был намерен отдать вот этот замок их знаменитого прадеда.

Розен (ошеломленно): Вы открываетесь мне с изумительной стороны! Но погодите… Вы сказали, что были намерены… Что это значит?

Шульмейстер (разводяруками): Реституция! Реституция, друг мой! Под этим названием можно скрывать что угодно! Да, я купил этот дворец на мои честно заработанные средства, но вы же знаете лягушатников! Местные суды погрязли в кумовстве и коррупции. Кому-то то ли из роялистов, то ли из бонапартистов мой замок понравится, они знают, что я не француз, и – вуаля!

Розен (с интересом): Тогда зачем мы сюда с вами приехали?

Шульмейстер (сухо): Кроме этих двух деток, у меня нет никого. Перед ними у меня обязательства. Поэтому мы среди войны пересекли все границы и линии фронта – только лишь для того, чтобы я смог продать здесь мебель и все прочее ценное, чтобы потом – когда все уляжется – я бы смог купить для них новый дом. (Вдруг мрачнея:) Вернее, для нее…

Розен ( с интересом): В смысле?

Шульмейстер (с горечью): Увы, я «слишком долго плавал». У моего Оскара открылась чахотка. Исцеления нет… ( С чувством:) Господь дал мне дар, я могу отнять практически любую жизнь. Ах, почему я не умею спасти единственную!

Пока мужчины разговаривают, к ним подбегают дети.

Это Оскар и Аврора Дюпен. На лице Оскара играет явно болезненный, зловещий румянец. Его старшая сестра Аврора восклицает.

Аврора: Господа, а вы знаете, к нам этой ночью опять приходила она! Розовая Дама!

Розен (невольно улыбаясь): Кстати, и я тоже, можно сказать, капельку «розовый». Моя фамилия – Розен!

Аврора (чуть кокетничая): Нет, вы не понимаете, она и впрямь Розовая. Как щеки у нашего Оскара! Она умеет исполнять все наши желания!

Шульмейстер (мягким тоном): И какие же у вас желания? Подскажите, и в мире нет ничего невозможного…

Оскар (серьезным тоном): Я не хочу умирать. Я очень боюсь.

Шульмейстер (сдавленным голосом): Ты сказал это Даме?

Оскар (пожимая плечами): Я ее не видал. Ее лишь Аврора увидела.

Шульмейстер (оборачиваясь к девочке): А ты что?!

Аврора (запинаясь): Ой, об этом я не подумала… Я попросила у нее розовое платье, новую лошадку для Оскара на колесиках и еще всяких сладостей… Какая же я все-таки дура!

Шульмейстер (еле слышно): Ты не дура… А платье и лошадку, мне кажется, Розовая Дама для вас точно сыщет.

От ворот замка какой-то шум. Появляется молодой офицер в черной форме отряда «Тотенкопф» с вооруженными спутниками. При виде Розена и Шульмейстера офицер козыряет и спрашивает.

Курц: Капитан Курц. Я ищу Карла Людвига Шульмейстера.

Шульмейстер (сухо): Я перед вами.

Курц (чеканя): По приказу командования я должен вас арестовать и срочно препроводить в замок Вельсе…

Розен ( с негодованием): Позвольте! Но я – полковник вашей же зондеркоманды, а Шульмейстер – мой офицер. Не думаю, что генерал фон Бенкендорф мог отдать подобный приказ.

Курц (щелкая каблуками в ответ): Так точно. Однако позвольте заметить, что Тотенкопф находится под прямым управлением королей. Мы – отряд особого назначения, и у меня есть приказ от прусского короля Фридриха Вильгельма!

Розен (с досадой): Какая-то чертовщина. Хорошо, я отправлюсь с вами в Вельсе, ибо Александр Христофорович велел мне…

Курц (прерывая Розена): Это возможно. Прошу вас обоих следовать за мной!

Шульмейстер (поворачиваясь к детям): Вы уж простите, дела! Думаю, когда я вернусь, Розовая Дама все ваши пожелания выполнит!

7а

Натура. Весна. Ночь.

Дорога на Страсбург

Дробный топот копыт. По дороге во главе небольшого отряда со шведскими знаменами во весь опор несется граф фон Пейперг, задыхаясь от быстрой скачки.

Нейперг (рычит): Ура, в бой, лишь вперед! Фуше, враг… Прочь страх! Эй, выходите – вот клинок! Пыль, гром, кровь, мрак! Нигде не отступать – мой вызов! Марию никому не уступлю! Пускай отступятся австрийцы от Луизы, иначе я… Иначе я… Зарэжу! Зарублю и затопчу!

Бернадот (с хохотом, силясь угнаться за другом): А также задрючу и проглочу!

Нейперг (с яростью): Это не шутки! Черт меня подери!

8а

Павильон. Весна. Ночь. Вельсе.

Допросная комната

В полутемной комнате, освещаемой лишь коптящим факелом, охранники усаживают за длинный стол Розена и Шульмейстера. На другом конце стола сидит полковник барон фон Шлоссер, который, щурясь, читает какие-то бумаги. Когда охранники выходят, Шлоссер поднимает голову и подслеповато смотрит на прибывших.

Шлоссер: Мое имя Шлоссер. Барон фон Шлоссер. Я назначен по совету Александра фон Бенкендорфа на должность руководителя прусской секретной службы. Я хорошо знаю, кто вы. Вы же со своей стороны должны понимать, что присягу верности я давал Пруссии. Все ясно?

Розен (сухо): Так точно.

Шлоссер (чуть ударяя ладонью по столу): Итак, о чем идет речь. После нашей победы над Антихристом во Франции возник вакуум власти. Англичане прочат на трон брата казненного короля – принца Артуа, или Людовика Восемнадцатого. При этом сами британцы делают все, дабы распалить местное возмущение. Они уничтожают французские заводы и фабрики. Вы понимаете, к чему это приведет?

Розен (с сомнением в голосе): К уничтожению французской промышленности?

Шлоссер (пожимая плечами): Это очевидно. Но не исключаю, что джентльмены уже просчитали и все последствия. Французы массово лишены куска хлеба, а именно на юге Франции – в тех краях, где поднялся Наполеон Бонапарт…

Розен (с интересом): То есть вы хотите сказать, что британцы нарочно подталкивают юг Франции к народному возмущению?

Шлоссер (похрустывая суставами пальцев): Возможно. Ручаться не буду, но, на мой взгляд, все на это указывает. Нас же больше волнует не то, что Наполеон попробует вновь прийти к власти, но то, что произойдет после его повторного поражения.

Розен (хмуря лоб): Не понимаю…

Шлоссер (сухо): Британцы проталкивают на трон Луи Восемнадцатого. Однако, раз мы уверены, что Наполеону его удастся снести, – что же будет потом? После свержения Луи Восемнадцатого и падения Бонапарта. Повторного.

Шульмейстер (негромко): Тогда на престол взойдет брат покойного Луи Шестнадцатого и нынешнего Луи Восемнадцатого, Карл. Карл Десятый.

Шлоссер (согласно кивая в ответ): Все так. И поэтому мы, Пруссия, не так давно перекупили этого дурачка у австрийцев. А те продвигают на трон свою креатуру – Наполеона Второго…

Розен (с кривой усмешкой): Молокососа на трон? А править будет Мария-Луиза, за спиной у которой встанет Меттерних?

Шульмейстер (еле слышно): Ненавижу австрийцев…

Шлоссер (холодно): Мы в курсе. По нашим данным, сейчас Мария-Луиза с малолетним сыном в сопровождении графа Фуше движется в сторону Австрии. Граф на крючке у австрийцев всю свою жизнь, однако для безопасности ему пришлось привлечь людей из Тотенкопфа… (Делает неопределенные движения рукой в воздухе.) И что же у нас получается? Австрийский агент везет по прусскому Рейнланду в сопровождении пруссаков малолетнего мальчика, кой, если вырастет, начнет гадить Пруссии.

Розен (со странным смешком): Похоже, какая-то ерунда получается…

Шульмейстер (еле слышно): Слишком много свидетелей. По-тихому мальца придавить не получится…

Шлоссер (высокомерно и холодно): В самом деле? Это говорите мне вы, бывший лекарь нашей покойной королевы Луизы?! Вы советуете мне смерть Луизы внимательно изучить и подробно расследовать?

Шульмейстер (нервно): Как сочтете нужным… Прошу прощения, влез не в свое дело, ваше превосходительство…

Шлоссер (с подозрением оглядывая Шульмейстера): Не слышу былого энтузиазма, друг мой. Неужто вы у нас потихоньку стареете?

Розен (торопливо и с неким смущением): Простите, барон… У моего учителя сейчас умирает воспитанник. И он одного возраста с известным нам мальчиком… (Иным тоном:) Посему в крайнем случае…

Шульмейстер (еле слышно): Не надо… Я сам. Малыш от моего средства не умрет, но угаснет… Почти что уснет…

9а

Павильон. Весна. Вечер. Страсбург.

Университет. Комнаты Марии-Луизы

Заплаканная Мария-Луиза мечется по маленькой комнате.

Ее пытается успокоить граф Фуше.

Фуше: Не волнуйтесь, Ваше Величество. Мальчика в дороге слегка растрясло, надобно положить для него в карету подушек побольше и спокойно продолжать путь. В Вене вас ждут!

Мария-Луиза ( с отчаянием): Черта с два! Я отцу не нужна, нас и так у него выше крыши! Ему нужен мой сын, дабы через него в будущем править Францией!

Фуше (разводя руками и говоря успокоительно): Возможно, и так… Однако столь малому ребенку все же нужна мать! Вас примут как дочь и королеву-мать при грядущем французском императоре!

Мария-Луиза (нервно и с раздражением): Вот три раза – ха-ха! Напи, может, и примут в Хофбурге или Шёнбрунне, но я… Я была замужем за презренным у нас итальяшкою! Который к тому же проиграл войну! Я для них теперь порченая… Боже мой!

Фуше (утешающим тоном): Но Ваше Величество! Ваш отец очень мил… Он даже нынешнюю свою жену Изабеллу Баварскую содержит в чистоте и уюте, хоть та по поведению – форменное животное…

Мария-Луиза (с горечью): Мой отец в чистоте содержит вовсе не Изабеллу, а вернувшийся с нею Тироль!

Фуше (терпеливо): Но ведь и вы везете ему целую Францию!

Мария-Луиза (начиная рыдать): Францию?! Моя Франция нынче болеет в той комнате, и у нее сильный жар! А я никто, вы понимаете, граф, никто! Я лишь разумная двуногая матка, которая дала моему отцу отдаленные права на прекрасную землю! И чем быстрее я уберусь с его глаз, тем ему будет легче! Уверяю вас – меня удавят в первую же неделю по приезде в чертов Шёнбрунн! ( С отчаянием:) Боже, почему он не едет?! Он же клялся! Он мне обещал!

Фуше (задумчиво): Так мы здесь сидим, ибо надо излечить вашего мальчика, или потому, что далее дорога на юг, прочь от Голландии и маршала Нейперга?

Мария-Луиза задумывается, затем ее внимание привлекают шум множества ног и чьи-то голоса, которые приближаются. Она с надеждою восклицает.

Мария-Луиза: Это он, мой милый Нейпи! Он приехал за нами, как обещал!

Дверь в комнату распахивается, и появляются капитан Курц и Розен с Шульмейстером в нарядах ученых лекарей. Мария-Луиза при виде лекарей даже вскрикивает от расстройства, граф Фуше с изумлением хочет что-то сказать, но сразу же осекается, а Курц говорит.

Курц: Господа, весьма дурные вести из Франции. Русский царь возжелал познать всех жен Бонапарта. Жозефина ему не далась и предпочла смерть утехам этого слизняка и сатира, но за вами уже скачет погоня. Вам надобно срочно выезжать в Вену! Мои люди будут, разумеется, биться, но кто сумеет остановить злобу и похоть диких варваров?!

Мария-Луиза ( с отчаянием): Мой сын тяжко болен! Я с места не тронусь, покуда не смогу его вылечить!

Шульмейстер (вежливо, чуть откашливаясь): Мы здесь как раз ради этого. Спешу представиться – доктор Мальвуазен со своим ассистентом. Я профессор медицины здесь, в Страсбурге!

Мария-Луиза (с подозрением): Француз? Я не могу французам довериться! Они только что проиграли большую войну и не спасли свою Францию! Как же я могу доверить им лечение моего сына?!

Курц (жалобно): Но русские уже совсем рядом! И где я возьму лекаря не француза посреди французского Страсбурга?

Мария-Луиза (решительно): Ничего не знаю! Но сына французскому эскулапу я не отдам!

Розен (чуть покашливая и говоря с заметным немецким акцентом): Кстати, я немецкий студент профессора Мальвуазена. Раз я немец, то мне-то вы своего сына доверите?!

Мария-Луиза (бледнея от ярости): Ах, вы немец?! Предатель! Изменник родины! Да чтоб я моего лялечку французской подстилке доверила?!

Розен (сухо): На мой взгляд, больная пережила столь серьезное потрясение, потеряв трон, что наяву стала бредить. (Курцу с Шульмейстером:) Вы ее, конечно, подержите, пока я введу ей снотворное?

Курц (засучивая рукава): Ну, раз нет иного выхода…

Мария-Луиза (жалобно): Нейпи! Нейпи, спаси меня! Где ты?

Дикий грохот и крики за дверью. Она снова распахивается, и в нее вбегает граф Нейперг со шпагою наголо.

Нейперг: Я здесь, моя прелесть!

Розен (выхватывая свою шпагу и с чувством): Черт знает что!

В ответ Нейперг, не останавливаясь в движении ни на миг, ловким ударом бьет фон Розена по голове. Тот окровавленный падает. Тем временем вслед за Нейпергом вламываются кронпринц Бернадот и его спутники. В комнате сразу становится людно и тесно. Шульмейстер каким-то образом оказывается под фон Розеном и делает вид, что его тут и не было. Граф Фуше узнает Бернадота и восклицает.

Фуше: Слава богу, это вы! Как раз вовремя!

Мария-Луиза (вешаясь на шею Нейпергу): Ты успел! Ты приехал, мой Нейпи! Я тебя так ждала…

Нейперг (задыхаясь от счастья): Лизон, я так счастлив! Бежим же, убежим на край света!

Мария-Луиза (крича от счастья): Я согла-асна-а-я!

Фуше (растерянным тоном): Но позвольте, а как же ваш сын?

Нейперг (небрежно и начиная целовать Марию-Луизу): Этот пащенок? Мне он не нужен!

Мария-Луиза (задыхаясь от счастья в объятиях Нейперга): Этот плод греха и насилия нужен моему отцу! Вот пусть он о нем и заботится!

Нейперг (подхватывая свою любовь на руки и вынося ее прочь из комнаты): Я самый счастливый человек на земле!

Бернадот (устремляясь вслед за другом): Черт побери! Подожди же товарищей!

Нейперг (издалека): Догоняйте нас! А-ха-ха!

Шульмейстер тем временем поднимается из-под тела упавшего фон Розена, разглядывает его рану и деловито бормочет.

Шульмейстер: Рана неглубока и, в сущности, не опасна. Этот одноглазый не стремился убить… ( С нервным смешком:) Однако и рука у него! Мог бы стать палачом/ (Оборачивается к Курцу.) Кстати, раз девицу увезли, мы, может, пройдем к больному и начнем наше «лечение»? Или для вас «излечение» девицы тоже было б желательно?

Курц (немного растерянно): Думаю, нам было приказано «спасти от болезни» в первую голову именно мальчика. Так что… (Запинается, явно пытаясь вспомнить псевдоним Шульмейстера:) Дорогой…

Фуше (будто невзначай): Зовите его просто – Шуля… У него много имен, но так называть его много проще. Вы в курсе, что это человек Савари?

Курц (хватаясь за эфес шпаги): Мне жаль, граф… Но…

Фуше (быстро): В сущности, мне лишь нужно доставить мальца ко двору его дедушки. Живым и вроде бы невредимым. И если я правильно понимаю, именно это и есть специализация вашего Азазеля. Так зачем же нам с вами ссориться из-за этого?

1б

Павильон. Весна. Вечер. Париж. Тюильри

В бывшем будуаре Жозефины по сторонам с интересом оглядываются Государь Александр и его наперсник князь Голицын. Александр трогает рукой какую-то занавесочку, потом слегка передергивается и бормочет.

Александр: Честно говоря, все тут сплошное мещанство с эклектикой. Почему-то, в отличие от парадных комнат дворца, здесь нет ничего интересного… Кстати, Сандро, как тебе слоники на камине?! Никогда бы не поставил себе эту гадость…

Голицын (разводя руками): А по мне, мин херц, весьма мило. Уютненько. Любопытно – почему очередная королева Мария-Луиза тут не устроилась?

Александр (небрежно): Ах, ну да, ведь ты еще туда не ходил. Там голо – как в склепе. Прежняя, Мария-Антуанетта, любила кисею, безделушечки и все такое, так что для Марии-Луизы кисея с безделушками и прочее рококо стали табу. Дабы не возбуждать местный плебс.

Голицын (задумчиво): М-да… Несчастная женщина… Думаю, в частной жизни Антихрист и впрямь был чудовищем…

Александр (хихикая): А чего же ты еще хотел от Антихриста?

Слышен быстрый и дробный топот ног. В бывшую комнату Жозефины врывается Государыня Елизавета, сопровождаемая своим братом – герцогом Карлом Баденским. Елизавета в совершенном восторге.

Елизавета: А здесь так мило! Не то что у нас в Зимнем или в том же Царском Селе. Жаль, развернуться негде – дворец маловат! Алекс, ведь теперь это будет наша с тобой заморская резиденция?

Александр (небрежно): Думаю, нет. Слишком все маленькое. Я вообще-то планировал, что наш с тобою заморский замок будет называться Версаль…

Карл Баденский (презрительно): Версаль?! А вы в курсе, что восставшие парижане в бывших покоях Людовиков построили отхожее место? Да и все остальное там изрядно изгажено.

Голицын (на ухо царю): Не вели казнить, вели слово молвить… Не надо в Версаль. Чернышев мне как-то рассказывал, что Полина его признавалась, будто Антихрист сперва тоже думал – Версаль… Да на беду там место открытое, и злодеи способны в этот дворец проникать отовсюду. Лишь поэтому Наполеон вроде бы и не пожелал его восстанавливать.

Александр (озабоченно и негромко, так, чтобы жена и шурин не слышали): А что мой кузен Бенкендорф? Он прислал уже список дворцов, где за границею можно мне останавливаться?

Голицын (сухо): По мнению Бенкендорфа, лучше всего оборону держать именно в Тюильри. Но вообще-то он не советовал здесь задерживаться. Из самых верных источников у него есть наводка, что со дня на день бритоны взбунтуют французов супротив нашей армии. С точки зрения безопасности он советует немедля покинуть Париж и сделать ставку в Брюсселе или, лучше того, – в Амстердаме.

Александр (морщась, как от зубной боли): То бишь вместо того, чтобы получать триумф и лавры безусловного победителя, мне предложено гостем поехать к моей сестре Анне в ее королевство Голландию… Черт знает что… Я подумаю. (Оборачиваясь к жене:) Дорогая, обстоятельства изменились. Мы именно здесь, в Тюильри, расположимся.

Елизавета (с восторгом): Прекрасно! Но давай тогда посетим Жозефину. Она мне должна объяснить, как здесь и что. И самое главное – как тут всякие шкафчики открываются. А то я, не поверишь, все ногти уже обломала, пытаясь здесь все осмотреть…

Александр (устало): Да, душа моя, будет все, как ты захочешь…

2б

Натура. Весна. Вечер.

Дворец Мальмезон под Парижем. Садик

Государь Александр везет на кресле с колесиками бывшую жену Наполеона Жозефину Богарне. Та в совершенно растрепанных чувствах и весьма картинно сопливится.

Жозефина (со всхлипом): Ах, представьте, сударь мой, сие сенная болезнь! Почти такая же, как у вашей маменьки. Что-то каждую весну так цветет, что я аж дышать не могу! Скажите, друг мой, зачем вы меня вывезли в сад? Неужто нельзя было поговорить в моем доме – на людях?

Александр (вкрадчиво): Дорогая, на свете есть вещи, о которых нашим слугам знать вовсе не надобно… Особенно про нашу царскую жизнь!

Жозефина (сразу пугаясь): Ах, вот вы о чем… Но, клянусь, это не моя тайна. Я про насилие над Шарлоттой Французскою и мальчиком услыхала буквально на днях. Но это совершил Робеспьер, я о подробностях ни сном ни духом…

Александр (задумчиво): А что, у Робеспьера был сын? Это мысль! Нам как раз нужен якобинский… (чуть помявшись) почти король, ну, в общем, наследник Конвента, именем которого мы смогли бы отменить грядущую реституцию…

Жозефина (явно нервничая и сконфуженно): Боюсь, младенчика удавили прямо на руках его матери. Именно тогда Шарлотта Французская умом и тронулась. Но то были не мы, а термидорианцы какие-то!

Александр (сразочарованием в голосе): Удавили? Как жаль. Из этого могла бы выйти неплохая интрига. Голова мальчика могла много стоить… Впрочем, я хотел вас спросить не о том…

Жозефина (оживляясь): Кстати, если вам нужен мальчик, так у меня для вас другой есть. Сын казненного Людовика Шестнадцатого – Людовик Семнадцатый! Представьте, а вот он не погиб!

Александр (с удивлением): В самом деле? И как же ему удалось спастись из узилища?

Жозефина (с игривостью): А вы не поняли? Именно ради спасения малолетнего Людовика его старшая сестра Шарлотта и решилась этому кровавому Робеспьеру во всем соответствовать! А он в те дни был во Франции – царь и Бог! Мальчишку легко подменили в камере. (Долго ждет, пока Александр думает над ее словами, но затем не выдерживает:) А о чем вы хотели поговорить?

Александр (небрежно): А?! Да нет, пустое… Герцог Баденский от своей жены, вашей дочери Стефании Богарне, вдруг узнал, что вы, пока жили в Трианоне, сыскали там знаменитые подвески Марии-Антуанетты, но потом снова их спрятали. Моя жена услыхала и захотела на столь изумительные подвески хотя бы одним глазком посмотреть…

Жозефина (с возмущением): Стефания что-то сболтнула этому высокомерному долдону? Да нет, какая-то ерунда! В глаза я этих подвесок не видела!

Александр (вскипая): Не забывайтесь! Помните, кто я и кто вы! Если будете упорствовать – на дыбе все расскажете! Вам понятно?

Жозефина (показывая язык): Да пошел ты!

Александр (резко отталкивая от себя кресло-каталку Жозефины): Даю на размышление три дня! А после – или вы мне отдаете подвески, или же – дыба!

Жозефина (с вызовом): Ути-пути, какой мы страшный!

Государь в ярости поворачивается и почти выбегает из садика. Жозефина вскакивает из своего кресла и бежит в дом. Там ее встречают перепуганные слуги.

Жозефина: Жюль, Гастон, готовьте мне ванну! Ах, как же хочу я помыться после разговора с подобным ничтожеством!

Служанка Марселина (с ужасом): Он что, вас трогал?

Жозефина (со слезами на глазах): Обещал меня мучить на дыбе, ежели я не исполню все его требования! А я не могу!

3б

Павильон. Весна. Утро. Париж.

Тюильри. Покои Александра

Дверь в спальню Александра с треском распахивается. На пороге спальни стоит белая как мел Государыня Елизавета, которая дрожащими губами еле слышно бормочет.

Елизавета: Алекс, сделай же что-нибудь! Ты меня обязан спасти!

Александр ( с неудовольствием, потягиваясь в кровати): Душа моя, на тебе лица нет. Кто тебя так напугал?

Елизавета (хрипло и в совершеннейшем ужасе): Ты же сказал мне, что Жозефина через три дня все расскажет. И вот я ни свет ни заря приезжаю к ней в Мальмезон и начинаю искать. А вокруг тихотихо, все как будто вымерло… Я захожу в спальню, а она там и… холодная… А я как раз перед этим разгребла все ее ящики… А тут еще слуги… Я испугалась, закричала и убежала… Сделай же что-нибудь!

Александр (небрежно): Совершенная ерунда. Пусть туда поедет Санглен. Он у нас дока по всему щекотливому… Кому заткнет рот, кого припугнет, вот все и сладится. Думаю, дело не стоит и выеденного яйца!

4б

Павильон. Весна. Вечер. Париж.

Тюильри. Столовая

В залу, где царственная чета ужинает, вихрем врывается князь Голицын. Он с испугом оглядывается и бормочет.

Голицын: Вот вы здесь кушаете, а в Париже – волнения! Улицы все гудят! В Гранд-опера и «Франс Комик» срочно изменили репертуар. Везде ставят Шекспира – «Антония и Клеопатру»!

Александр (хмурясь): Прости, Сандро, ты себя со стороны хоть когда-нибудь слышишь?! При чем здесь Шекспир и всенародное возмущение?! Да и вообще – плевал я с горы на всех этих французишек! Моя армия в случае чего мигом их успокоит.

Голицын (судорожно): Ты не понимаешь, мин херц, даже в нашей армии разброд и шатания. По твоей милости императрица Жозефина с собою покончила! Приняла яд, так как ей вроде гадюку нашли, но та кусаться отказывалась. Париж не Египет, и гадюки тут не такие кусачие!

Елизавета (невинным тоном): Не поняла… Она что, умом тронулась от национального поражения?

Голицын (не обращая на Елизавету внимания): Прости уж, мин херц, меня в Мальмезон ты с собою не брал, так что я знаю все лишь со слов ее слуг. А они говорят, что ты дал Жозефине лишь три дня подготовиться. Ну, там, чтоб подмыться, а после, мол, на сеновал или же в будуар, я не в курсе. А коли откажется – посулил ей дыбу и пытки. Так Жозефина всех слуг собрала, сказала, что лучше смерть, чем твоя постель, – ну и все.

Александр (растерянно): Погоди, Сандро, ты мне какие-то сказки рассказываешь… Делать мне нечего… Я и не думал требовать от старушки женских прелестей!

Голицын (пожимая плечами): Ну, не знаю, мин херц! Ты с таким хитрым видом от нас уезжал. Все говорил, что там прекрасные парники и клубника уже с марта растет, вот ты и отправился к Жозефине – полакомиться. Насчет клубнички. У нас весьма однозначно все тебя поняли. А «отправиться по клубничку» с твоей легкой руки стало уже крылатою фразой.

Александр (с легким отчаянием): Да как ты не понимаешь, Сандро! Дело было секретное и государственной важности! Видишь ли…

Елизавета (с вызовом): Брат мой, герцог Баденский, с неделю назад проболтался, что невестка моя Стефания Богарне как-то сказывала, что мать ее Жозефина отыскала-таки в секретном отделении в каком-то шкафу Трианона знаменитое колье Марии-Антуанетты, с кражи которого и началась вся Французская революция. А потом она его снова спрятала, а забрать из тайника не успела, ибо Бонапарт с ней развелся стремительно и ее сразу в Мальмезон выселили. Я от этой вести спать не могла. Перерыла вверх дном Трианон, где вроде бы колье было спрятано, и Тюильри, откуда Жозефину силою выселили. Ни следа!

Голицын (озаряясь понимающею улыбкой): А когда вы ничего не нашли, ты, стало быть, мин херц, принял весь удар на себя! Так вот зачем ты в Мальмезон-то отправился!

Александр (с облегчением): Ну конечно! Я, собственно, и дал Жозефине три дня на то, чтобы она нам отдала сворованное Марией-Антуанеттой колье!

Голицын (начиная невольно посмеиваться): А чтобы комар носа не подточил, вы с нею делали вид, что говорите исключительно про пылкие чувства, в общем – лямур и тужур…

Александр (задумчиво): Разве? Ну… Может быть… (Явно смущаясь присутствием жены:) Я, право слово, не хотел выглядеть как скупщик краденого, так что, возможно, на словах перед слугами я и представлялся чуть более пылким, чем следовало. (Поворачиваясь к Государыне:) Однако поверь мне, мой свет, ничего скабрезного…

Елизавета (с претензией): Ну как же, душа моя… Ты везде любишь распустить слух, какой ты у меня в постели гигант да герой… Эх ты… Голицын (сухо): Прости, мин херц, но от великой любви дамы не травят себя и не вешаются. Боюсь, что картина в глазах всего мира выглядит весьма неприглядною. Теперь-то ты понимаешь, почему все в Париже и Лондоне срочно кинулись посмотреть трагедию про то, как траванула себя Клеопатра…

Александр (жалобно): Ну и пусть! Я же ведь ни при чем!

5б

Павильон. Весна. День. Париж.

Мальмезон. Комнаты Жозефины

В опустелом доме Жозефины гулко и мрачно. За стеной кто-то плачет. По спальне покойной бродят Чернышев и Дмитрий Голицын и все там осматривают. Рядом с ними заплаканные слуги Жозефины – Гастон с Марселиной. Голицын их терпеливо расспрашивает.

Дмитрий Голицын: Итак, вы сами, своими глазами, не видели, как ваша госпожа приняла яд?

Гастон (угрюмо): А вы, ежели что, небось собрали бы толпу поглядеть, как себя травите? Любое животное уползает помирать в потайной уголок! Никто не убивает себя на людях!

Чернышев (разглядывая корзинку с гадюками): Позвольте, но ведь змей она прикладывала к своей груди при свидетелях?

Марселина (рыдая взахлеб): Все так… Ы-ы-ы! При нас!

Чернышев ( с интересом): Однако изумительные существа… Димон, подь сюды! (Показывает змею.) Узнаешь?

Дмитрий Голицын (с отвращением): Этих гадов терпеть ненавижу! Все, что знал по Сорбонне, – давно уж забыл. Помню только, что на спине у них должен быть особый рисунок. «Каинова печать». Без нее змея будет неядовитая.

Чернышев (задумчиво): И я, друг, об этом. Видишь ли, не знаю, какие тут змеи, но, на мой взгляд, это – ужик. Мы таких на Москве-реке когда-то ловили. У него щечки желтые. (Оборачивается к слугам:) А что, покойница именно этой змее давала себя укусить?

Гастон (утираясь и чуть спокойнее): Нет, монсеньор, на этой она тренировалась. К груди сперва безвредных, как бы в шутку, прикладывала. Марселина испугалась сперва, а я сразу понял, что это лишь уж…

Дмитрий Голицын (сраздражением): То есть на людях покойница давала по себе ползать лишь безвредным змеям?!

Марселина (чуть всхлипывая): Она говорила, что должна поначалу привыкнуть. Ибо дюже они холодные и противные… Но потом там была и гадюка!

Чернышев (требовательно): Где? Покажите!

Гастон (кивая в сторону корзинки): Да вместе с прочими. Во втором отделении.

Чернышев (с осторожностью еще раз заглядывая в корзинку): Димон, погляди. Тут еще одна. И впрямь – «каинова печать» по спине, все как в книжках. Только какая-то она больно квелая…

Дмитрий Голицын (тоже склоняясь над корзинкой рядом с товарищем): А скажу тебе почему! Приглядись, у нее зубов нет. Все ядовитые зубы у этой чертовки кем-то повыдерганы. Не мудрено, что она тут лежит и скучает!

Чернышев (морща лоб): И что же это у нас получается? На людях покойница разыгрывала трагедию, показывала всем, как по ней змеи ползают, но при этом змеи эти были безвредные совершенно ужи иль гадюки, которые никого укусить не могли. Занятно?

Дмитрий Голицын (задумчиво): Тут только что сказали точную истину: коль решится человек руки на себя наложить, так делает он это в тиши, чтоб никто не смог отвратить его от задуманного.

Чернышев (с восторгом): В самую точку! Помнится, в бытность мою заместителем Витька Кочубея случилась у нас подобная мерехлюндия. Некий удод целый год домашних своих собирал и грозил, что вот-вот сведет у них на глазах счеты с жизнью. И пару раз даже вроде совсем было… Но то бритва у него оказывалось тупой, то слуги из петли его вовремя вынимали. И все его жалели и от смерти злой отговаривали. Но жене этого хмыря однажды надоело, она и траванула его. Все облегченно вздохнули – мол, наконец-то отмучился. А чертовка сия поперлась в церкву и все там попику выложила – мол, сними с души грех. А батюшка-то был не дурак, да и уговорил отравительницу сдаться самому Виктор Павловичу. Большой скандал тогда вышел…

Дмитрий Голицын ( с интересом): То есть ты думаешь, что ежели человек на людях на себя примеряет роль Клеопатры, то в реальности о грядущей смерти он и не думает?!

Чернышев (сухо): Уверен, что нам с тобою, Димон, надобно сыскать того, кто этими спектаклями на людях покойницы Жозефины не постеснялся воспользоваться. А кому интересно на нашего царя возвести на ровном месте напраслину?

6б

Павильон. Весна. Ночь. Париж.

Пале-Рояль. Курительная

Огромная толпа офицеров собралась вокруг князя Дмитрия Голицына и с интересом слушает его рассказ о давешнем посещении театра.

Дмитрий Голицын: И вот представьте, господа: актер, игравший Августа, тогда Клеопатре и говорит: «Сударыня, извольте мне отсосать, иначе тиски, петля и дыба!»

Денис Давыдов (с восторгом в голосе): Что, неужто так и сказал? Да у них тут свобода! Меня за меньшее из кавалергардов выперли!

Ермолов (с громогласным гоготом): А как же! Демократия! Гласность! Ты спасибо скажи, что речь пошла про Цезаря Августа, а то ведь его меньшой брат приказал бы ягодицы раздвигать да зажмуриться!

Денис Давыдов ( с интересом): Да зачем же зажмуриться? Мне чтоб понять… Для личностного развития…

Чернышев (покровительственно посмеиваясь): Мал ишшо, чтоб тебе такое рассказывать… Другим тоном:) Одного не пойму: зачем грозить даме дыбой и пыткой, ежели все мамзели вокруг и так на все буквально согласные.

Ермолов (с хохотом): Иваныч, друг мой, ты когда на себя в зеркалото смотрел? Ясен перец, тебе любая готова все на свете отдать, да еще будет приплачивать! А теперь представь себе нашу бледную немочь! Уловил? Тут без дыбы и плетки даже ледовитую парижанку заманить не получится!

Денис Давыдов ( с хихиканьем): Ледовитые парижанки?! Мамзели? А из этого можно сделать новый романс…

Дмитрий Голицын (устало): Однако, господа, на мой вкус, что-то и где-то протухло, коль побежденные смеют так злословить за спиной победителей… Наш Христофорыч подобного не позволил бы…

Чернышев (кивая в ответ): Соглашусь. Но каким же надо быть чудаком, чтобы нашу всеобщую победу взять и походя – буквально изгадить?!

Дмитрий Голицын (жестом отзывая Чернышева чуть в сторону и тому на ухо вполголоса): Послушай-ка, мон Шура… В свое время мне довелось брать Бастилию… И в те дни я считал, что все мы делаем правильно. Ибо этот козел наверху и его коза всех достали. Однако же… Помнится, ты мне сказывал, что вы с Полиной ходили к некой девице Ленорман…

Чернышев ( с понимающим смещком): К Маньке, что ль? (Начиная посмеиваться:) Без устали безумная девица вещала – вижу Бонапарта павшим в прах… А тот злился и сажал ее в дурку на цепь. Помню! И что?

Дмитрий Голицын (с осторожностью): Видишь ли… Будущее мне кажется неопределенным и темным. Раз эта безумица не побоялась самому Бонапарту страсти предсказывать, может, и мне она…

Чернышев (с видимым удивлением): А ты и впрямь веришь во все эти глупости?! Что же – отведу! Дамочка и впрямь занимательна!

7б

Павильон. Весна. Утро. Париж.

Тюильри. Столовая

Царская чета садится завтракать. С ними за столом вездесущий князь Александр Голицын. Место напротив Голицына пусто. Он будто невзначай спрашивает.

Голицын: А что, герцог Карл еще в постели? Кто рано встает, тому Бог подает…

Александр (небрежно): Думаю, он опять всю ночь играл в карты.

Голицын (с ядом): Позволь узнать, на какие шиши? Баден был разбит много раз и, следовательно, разграблен. Да и доходов от транзитной торговли последние года два у него уж нет…

Елизавета ( с обидой): Это еще почему? Нам в Бадене за транзит денежка завсегда капает.

Голицын (с хитринкой): И какой, по-вашему, нынче год на дворе? Тысяча восемьсот четырнадцатый от Рождества Христова. Два года назад братец ваш вывел армию Бадена супротив русских, и мы его пощипали. Говорят, уж по осени баденцы настолько обеднели, что не сумели оплатить проход на тот берег Березины через порядки Чичагова… Однако у брата вашего, кажись, денег куры не клюют. Проигрывает их, да на парижских дам полусвета тратит без счета.

Елизавета (с сердцем): Все бы вам, Александр Николаевич, на нашу семью возводить пустую напраслину…

Александр (строгим тоном): Сандро, уймись! Не к месту сей разговор, да и не ко времени!

У дверей в столовую какое-то движение. В дверях появляется дальний родственник, младший кузен князя Александра – князь Дмитрий Голицын, нынче важный чин в контрразведке. Он явно подает какие-то знаки своему родственнику. Государь делает разрешительный жест.

Александр: Это ко мне! Я велел разобрать дело со смертью Жозефины со всем тщанием. Европа должна нынче знать, что я к смерти ее не причастен никаким образом! (Громко:) Входите, князь!

Дмитрий Голицын (деревянным шагом заходя в столовую и странно косясь на царицу): Ваше Величество… Весьма серьезное дело…

Александр (небрежным тоном): Я внимательно слушаю. Вы смогли меня оправдать?

Дмитрий Голицын ( с явным облегчением): С этим все хорошо. Доказано, что к смерти Жозефины вы не имели касательства.

Александр (в свою очередь с облегчением): Славно! Делает жест, разрешающий контрразведчику удалиться.) Вы свободны! (Замечает, что молодой князь Голицын с места не движется, и обеспокоенно спрашивает:) А в чем проблема?

Дмитрий Голицын (делая странные жесты): Тут… Обнаружились письма к Жозефине от ее дочки Стефании. Герцогини Баденской…

В столовой повисает напряженное молчание. Затем старший князь Голицын с лукавым видом спрашивает.

Голицын: И что же там, в этих письмах?

Дмитрий Голицын (ледяным голосом): Герцогиня Стефания пишет матери, что муж ее, герцог Карл Баденский, весьма опасается своего устранения от русского двора кознями зловредного, по его словам, князя Александра Голицына…

Голицын (сокрушенным голосом): Поклеп и навет!

Дмитрий Голицын (продолжая, будто не заметив ремарки старшего кузена): Карл Баденский просил у жены совета и помощи в том, как бы ему в военном деле прославиться и таким образом очернить в глазах царя князя Голицына…

Голицын (с чувством): Вот мерзота!

Дмитрий Голицын (доставая очередную бумагу из папки): В другом письме герцогиня Стефания пишет матери, что боевые успехи Карла Баденского стали затмевать успехи прочих всех русских армий, однако точные планы союзного командования мужу ее пока недоступны. Просит дать ему еще неделю-другую, прежде чем он все для ее отчима выяснит.

Александр (шокированно): То есть как это?! Ведь отчим Стефании – Наполеон! (Елизавете:) Это что же, твой брат сливал все наши планы самому Бонапарту?!

Елизавета (зеленея лицом): Алекс, клянусь, это не то, что ты думаешь!

Дмитрий Голицын (продолжает, не обращая на перепалку внимания): В третьем письме герцогиня Стефания своей матери пишет, что мужа ее русские начали подозревать, ибо четырехкратная победа французов при Шампобере, Монмирале, Шато-Тьерри и Вошане вызывает вопросы необычайной осведомленностью французов по поводу всех планов пруссаков и русских. По словам Стефании, Барклай начал следствие и поэтому Карл Баденский просит срочно разбить его армию… Вернее, герцог Баденский хочет подставить под удар вюртембержцев, чтобы русские на него больше не думали…

Александр (потрясенно): Не может быть!

Дмитрий Голицын (сухо): И наконец, есть еще одно письмо. В нем Стефания Баденская заклинает свою мать немедля бежать из страны, ибо ей пришлось мужу признаться, что она про его дела с отчимом Жозефине докладывала. А тут, как на грех, Карл Баденский вдруг узнал, что русский царь Александр ездил к Жозефине на личную встречу и там о чем-то долго беседовал. По словам Стефании, Карл Баденский отчего-то решил, что теща его с головой русскому царю выдала, и при жене обещал «навсегда заткнуть грязную пасть старой шлюхе»!

Александр (сдавленным голосом): Я хочу выслушать версию шурина моего – Карла Баденского. А следствие – засекретить! Срочно!

Дмитрий Голицын (сухим тоном): Боюсь, Ваше Величество, это никак не возможно. По вашему приказу все наши действия шли открыто и при свидетелях. Вчера вечером мы обнаружили эту тайную переписку Жозефины, и ее дворецкий Гастон сразу ударился в бега. Он был задержан лишь под утро и показал, что за деньги пустил в Мальмезон в ночь смерти Жозефины герцога Карла. Он уже предупредил герцога о том, что все наружу вдруг вылезло. (Официальным тоном:) Карл Баденский этой ночью бежал. Мы взяли его архив, из которого следует, что герцог последние полгода регулярно получал большие суммы из Франции, а еще мы обнаружили очень много записок брату от Государыни Елизаветы, в которых есть подробные планы нашей кампании. Особенно касающиеся всех февральских событий, приведших к поражениям при Шампобере, Монмирале, Шато-Тьерри и Вошане… Командующий русским экспедиционным корпусом Барклай выписал ордер на арест доказанной французской шпионки – урожденной принцессы Баденской Елизавет Алексеевны!

Елизавета ( с визгом): Алекс, это мятеж! Прими меры!

Голицын (наклоняясь к уху белого как бумага царя): Послушай, мин херц… А ведь все эти бумаги обелили тебя! Отныне в деле с Жозефиною ты чист, аки агнец! Вот что тут важное!

8б

Павильон. Весна. Вечер. Париж.

Пале-Рояль. Курительная

Огромная толпа офицеров собралась вокруг стола, за которым Дмитрий Голицын и Александр Чернышев рассказывают о своих находках. В курительной угрюмая тишина, будто кто-то умер. Генерал Чернышев говорит дрогнувшим голосом.

Чернышев: Что ж, братцы… Давайте помянем всех наших… Шампобер, Монмираль, Шато-Тьерри, Вошан… (Хрипло:) Твою ж мать… Сколько же там полегло…

Ермолов (с потемневшим лицом): И что теперь? Что с сукой герцогом? Что с Лизкой поганою?

Дмитрий Голицын (сухо): Герцог бежал. Мы думали перехватить его на дороге в его чертов Баден, но сей заяц умчался на юг. В армию Веллингтона. Его сейчас, возможно, англичане допрашивают. (Мрачно:) А может, и награждают… Затейники.

Ермолов (хрипло): Поня-ятно… (Залпом выпивает стакан водки.) А с Лизкой че-как?

Чернышев (пожимая плечами): Государь распорядился отослать жену домой. В Санкт-Петербург под большою охраной. Бессрочный арест. (Негромко:) Принято решение немедленно ехать в Англию и требовать от англичан выдачи предателя Карла.

Раевский (задумчиво): То есть, насколько я понимаю, – наше пребывание здесь на этом закончено? Ведь Франция должна быть оккупационной зоной не нашей, но именно британской армии?

Чернышев (разводя руками): Получается – так. То есть мало того, что они укрывают от нас заведомого предателя, но и мы же передаем им все нами завоеванное за спасибо. Именно потому, что они приютили гниду-предателя!

Денис Давыдов (ошалело): Да они там, наверху, охренели вконец!

Раевский (злым голосом): А я уверен, что все так и было задумано! Всем же известно, что смена царствий у нас случилась с британскою помощью! А что, если эти удивительные новеллы есть просто плата нашего царя бритишам за то, что они его, стервеца, у нас царем сделали?! Ведь, не будь смерти Павла, точно бы царем стал Константин.

Денис Давыдов (торопливо): Погодь, дядь Коль, так ведь Константин всех нас в войне Двенадцатого года – пить дать предал!

Раевский (сухо): Не факт. Его царь Александр объявил в том годе предателем и посреди войны посадил в равелин. Так он и другого брата своего, Николая, объявил оккупантом и прусским агрессором за победы в Бобруйске и Витебске. И потом все мы были свидетелями, как Константин повел гвардию в самоубийственную атаку после того, как граф Милорадович при Дрездене обмишулился. Чудом же не погиб! Просто чудом. Я тебе так, Дениска, скажу – предатели так себя не ведут! Это что ж получается! Есть утверждение Государя, что один его брат предатель, а другой – прусский прихвостень. А на деле царские братья у нас на глазах, безусловно, геройствуют, и это факт! А на стороне царя одни слова! Так, может, и впрямь у нас есть предатель?! Только он – один, и в пользу Англии. Вот шарада и сходится! А то и Барклай, по словам царя, был предатель, и Кутузов, и Николай, и Константин, и Багратион с Остен-Сакеном! Не слишком ли много предателей?!

Денис Давыдов (нервно): Дядь Коль, охолонись… Меня по тайным приказам затаскали за меньшее!

Ермолов (обнимая Раевского за плечи): И то верно, Николаш… Всем уже давно все понятно. Давай нынче просто помянем павших, всех наших… А про дела в другой раз. В ином месте. А то – слишком много в сем лягушачьем вертепе всяких разных… (Ухмыляется.) В общем, замнем-ка для ясности!

1в

Павильон. Весна. Вечер. Париж.

Салон мадемуазель Ленорман

На уютных диванчиках в салоне мадемуазель Ленорман генералы Александр Чернышев и Дмитрий Голицын ведут светскую беседу с руководителем французской полиции «Сюртэ» – местным вором в законе Видоком. Чернышев и Видок старые друзья, и их беседа от этого выглядит особенно теплой.

Чернышев: И что ж в ответ сказал ваш новый король? Как его, Людовикус?

Видок ( со смехом): Его по сей день зовут принц Артуа. Но, конечно, для всех прочих он называется не иначе как Луй Восемнадцатый. Не берите в голову, подобные Луи – что в лесу валуи. С виду гриб почти царский, а приглядишься – та же поганка! Разве что благородная. Вы в курсе, что русское название поганого гриба происходит от имени династии Валуа? Судя по письмам к царице Елизавете, это был вклад мадам Помпадур в русскую словесность и всемирное грибознание.

Чернышев ( с интересом): То есть мадам Помпадур делала все, дабы очернить павшую когда-то династию?

Видок ( со смехом): А разве якобинцы с бонапартистами были лучше? Мазать говном ушедших правителей – национальная забава Франции. (Чуть задумавшись и сменив тон:) Ваш нынешний правитель тоже не большого ума и не имеет наследников. Это значит, и у вас грядет смена династии. Так я, Видок, вам советую: не плюйте в свое славное прошлое! Оно отомстит… (Сокрушенно вздыхая:) Довольно взглянуть на нас, французов, и на то, до чего мы нынче дошли!

Дмитрий Голицын (задумчиво): Послушайте, Эжен… Вы позволите мне называть вас по имени? (Получает в ответ благосклонный кивок.) Странное дело, я впервые встречаю во Франции человека, которому на его страну не плевать… И что же я вижу? Это не государственный муж, не военный, а профессиональный преступник… Как же вы дошли до того, что честные люди во Франции оказались преступниками, а во главе страны встали проходимцы с мздоимцами? Видок (небрежно): Натуральный отбор! Мне, чтобы стать королем преступного мира, приходилось шустрить и порой напрягать в мозгу серые клеточки! А им, ей-богу, столь же нужна тренировка, как и обычным мышцам у кулачного бойца или же фехтовальщика. А что делали те, кого нельзя называть? Удосужились лишь родиться, а потом все им в их сраной жизни было подано на блюдечке с золотою каемочкой! Кушайте, не обляпайтесь. Моя Мари приучила меня к Гранд-опера, и мы смотрели там как-то «Женитьбу Фигаро». Вы не поверите, я узнал в герое себя, и мне стало тошно – сколько нам, простолюдинам, приходится приложить труда, дабы хоть как-то сравняться с высокородными болванами да олухами! Поверьте, «Женитьба» – весьма печальная вещь, ибо там по полкам разложено, как и почему у нас произошла эта чертова революция! (Снова резко меняя тон:) Простите, князь, я забылся. Вас мои слова про знать не касаются.

Дмитрий Голицын (задумчиво): Все в порядке, Эжен… Ваше объяснение для меня весьма кстати… Матушка из Москвы пишет, что отчина моя в упадке и запустении. Москвичи почему-то все верят, что город сможет поднять из руин лишь их природный хозяин из дома Голицыных. Мой старший брат, к сожалению, погиб, а кузен Александр ныне руководит в Синоде… Все стрелки на меня указывают, а я здесь, в Париже, и не возьму в толк – с чего в Москве мне начать и на кого опереться.

Видок (с чувством): Хотите совет? Кто у вас на Руси король преступного мира?

Чернышев (негромко): Известно, кто. Бывший куафёр императора Павла – безродный сирота граф Кутайсов. Царь Александр его прогнал со двора, однако граф, судя по всему, не пропал…

Видок (с ухмылкой): Безродный, нищий малец сумел подняться из грязи и получить графский титул… Думаю, карьера его была с моей сходна. (Обращаясь к Голицыну:) Хотите совет? Сделайте этого Кутайсова у себя в Москве главным. Будете при нем, как граф Альмавива при Фигаро. Ей-ей, оно того стоит! (Со странным смешком:) Ах, простите… Я имел в виду – он при вас будет, как Фигаро при сиятельном Альмавиве!

Дмитрий Голицын (будто не слыша Видока): Занятно… Я вспоминаю историю, что якобы Кутайсов на императора Павла обиделся, потому что тот не хотел выдать за сына его, князя Багратиона, дочку свою Екатерину Павловну. Граф тогда самовольно убыл в отставку. Павел весьма осерчал и опалился на графа, но без Кутайсова строительство Михайловского замка пошло наперекосяк… Боже мой. Я всегда знал эту историю, но почему-то не делал верного вывода! То есть у меня под рукою в Москве есть старенький граф Кутайсов… ( С восторгом:) А ведь это и есть для восстановления первый камень! Я отстрою Москву краше прежнего!

Дверь в комнату раскрывается, и на пороге появляется гражданская жена Видока – Мари-Анн Ленорман. Ее, видимо, никогда нельзя было назвать очень хорошенькой, однако она, несомненно, мила и непостижимым образом сразу заполняет собою всю комнату, хоть при том выглядит костлявой и стройной. При виде гостей Мари Ленорман без всяких церемоний целуется с Чернышевым, восклицая.

Ленорман: Полина все плакала, думая, что люди Наполеона тебя наверняка убьют, а я точно знала, что жизнь твоя будет долгой и потрясающей. Ты знаешь, что тебе суждено пережить нас с Эженом и даже Полинушку? Ты с нею на связи? Как она?

Чернышев (сухо): Насколько я знаю, где-то в Италии. Свергает неаполитанского короля. Считает этого арапчонка Мюрата предателем. Пишет, что итальянцы схватили его и она, Полина Боргезе, как самая знатная, требует смертной казни. Самое смешное, что Боргезе поднялись на мятеж супротив Бонапарта, а Полин требует казни Мюрата, за то, что тот ее брата предал. (Сокрушенно вздыхая:) Боюсь, она никогда не страдала последовательностью в мыслях…

Ленорман (с заразительным смехом): Милая Полин, и эта ее непосредственность! Собственно, именно за нее мы Полину и любим. А что с вашим сыном?

Чернышев (разводя руками): С каким таким сыном? Полин родила настоящего Борджиа, и мои ей поздравления.

Ленорман ( с чувством поглаживая Чернышева по плечу): Понимаю. Я делала ему гороскоп, ничего особенного, но необычайно силен дом потомков. Уверяю вас – мальчик станет первым из великих Боргезе, и все будут отличать их от Борджиа! ( С лукавой усмешкою:) Судя по крови, их будут знать не как великих негодяев и отравителей, но – разведчиков с диверсантами!

Чернышев (облегченно вздыхая): Главное, чтоб не вешателями! Кстати, о предсказаниях. Это князь Дмитрий Голицын – сын знаменитой в былой Франции “Princesse Moustache”! «Усатая княгиня» была в девичестве Чернышева, то бишь она моя тетушка, отсюда мы с Дмитрием – кузены. Ему нужно, чтобы вы ему погадали.

Ленорман (садясь за столик с картами и с интересом разглядывая Дмитрия Голицына): Рада знакомству. Что бы вы хотели знать, князь?

Видок (негромко): У него проблемы, Мари. Похоже, именно нашего князя назначат сожженную Москву восстанавливать. А там наши «пуалю» весьма поднагадили. Князю надобно знать, сможет ли он преуспеть и с чего ему начать в этом деле.

Ленорман (бросив странный взгляд на сожителя): Какое изумительное желание. Обычно просят женщину или деньги… С деньгами проще. И что же ты ему посоветовал?

Видок (невинно пожимая плечами): Французский опыт всем уже показал, что с улицей лучше всего управляются те, кто на ней вырос.

Ленорман (с непередаваемой усмешкой): Кто-то навроде тебя, мой Эжен?

Видок (небрежно): Например, граф Кутайсов. Грузинский сирота из города Кутаиса. Я бы на месте Дмитрия Васильевича серьезно подумал о принятии такого на службу…

Ленорман (делая отметающий жест): Я поняла. Впрочем, карты все скажут. (Обращает внимание на перстень на пальце Голицына.) Господи, я знаю этот талисман… (Шокированно:) Но… По слухам, он же ведь был утрачен! Откуда он у вас?!

Дмитрий Голицын (демонстрируя всем перстень): Мне его после ранения в Бородинском сражении на удачу подарила милая матушка, а ей дал сам Калиостро. За то, что, когда великий маг за кражу колье Марии-Антуанетты был схвачен, мама его из узилища выкупила. Вы про него что-то знаете?

Ленорман ( с ажитацией): Ну конечно, знаю! Это камень самого Сс-салаз-зара!

Чернышев ( с интересом): Какого еще Салазара?

Ленорман (мотая головой): Нет, не «Салазара» – а Сс-салаз-зара. Произносить буквы нужно с присвистом, так, чтобы было похоже на шипение. Сс-салаз-зар был лучшим учеником и воспитанником самого Великого Змея. Того самого искусителя, который предложил Еве яблоко… Это был величайший маг и волшебник, но все его творения отмечены печатью великого искушения! Сам Сс-салаз-зар пал жертвой своих же творений, став из величайшего мага порочным преступником!

Дмитрий Голицын (нервно): Так вы хотите сказать, что кольцо это порождает порок с преступлениями?

Ленорман (с живостью): Вовсе нет. Согласно легенде, это кольцо было выковано в лучах звезды Альтаир. Звезды Орла. А орел не может быть порочным преступником. Однако само изображение звезды Орла всегда делается в виде орла пикирующего, с распущенными когтями, в миг, когда он на добычу с небес камнем падает. Отсюда и толкование – человек в лучах Альтаира добьется всего, чего сам захочет, однако же… Падение есть падение. Один раз удалось точным ударом убить крупную дичь, другой раз удалось, пора и честь знать. В этом и есть суть искушения кольца Сс-салаз-зара. Оно исполняет ваши желания, но вы сами должны найти в себе силы, чтобы кольцом сиим больше не пользоваться. Иначе в очередной раз вместо роскошной добычи будет падение. В бездну. Так, как это произошло с Калиостро.

Чернышев (обеспокоенно): Димон, послушай, я не суеверен, однако же… Может быть, твои желания не стоят того, чтобы всем рисковать?!

Дмитрий Голицын (хрипло и сглатывая): Спасибо, Мари-Анн, гадать мне не надобно. Этого объяснения достаточно. Мое желание – возродить из пепла Москву. Восстановить златоглавую… Ежели это исполнится, все остальное – не важно… Пусть дальше для меня лично хоть бездна…

2в

Павильон. Весна. Вечер. Париж.

Салон мадемуазель Ленорман

Мадемуазель Ленорман с интересом смотрит на двух пришедших к ней генералов – Ермолова и Раевского. Оба они крепко сбитые, коренастые и чем-то друг на друга похожи. Ленорман облегченно вздыхает и восклицает.

Ленорман: О боже, я поняла. Вы тоже родственники!

Ермолов ( с подозрением): Чего это вдруг? Кто вам сказал? Кто нас с Колей выдал?

Раевский (примирительно): Прости, Алехан, но мы ведь и впрямь меж собою похожие. ( С интересом:) Вы сказали – «тоже родственники». Вы это о ком?

Ленорман (садясь за столик, небрежно): Вчера вечером были у меня двое – Чернышев и Голицын. Из контрразведки. Они тоже были похожи и, как оказалось, кузены.

Раевский (задумчиво): А ведь и впрямь. Наталья Петровна ведь была Чернышева в девичестве.

Ермолов ( с неодобрением): Чего ж они это скрывают? Развели, понимаешь, у себя в разведке семейственность…

Раевский (сухо): А мы че? Ты еще скажи, что наши семьи нарочно послали нас с тобой в армию.

Ермолов (сварливо): Так я об этом и говорю! Вон пара кузенов живут душа в душу, а мы с тобой только и знаем, что лаемся!

Ленорман (примирительно): Господа, попрошу… Чем я вашему визиту обязана?

Раевский (насупившись): Собственно, вчера Чернышев на пару с Голицыным рассказывали в Пале-Рояль про гаданье у вас всякие чудеса. Мол, раскинули карты вы на них, и там выяснилось, что обоих ждет совершенно чудесная будущность…

Ермолов (угрюмо): Вот и нет. Голицыну нагадали, что он все вниз будет скатываться, но в какой-то миг откажется от всего и пойдет резко наверх, а Сашке Чернышеву ровно наоборот. Он всю жизнь идти будет наверх, но под конец лучший друг его предаст и от этого он сразу рухнет. При этом потомки про них обоих забудут со временем. Вот и взял меня интерес – неужто и нас с Коляном забудут когда-нибудь?!

Ленорман (ловкораскладывая карты): Вопрос поняла. Что ж, карты говорят, что потомки никогда не забудут ни Раевского, ни Ермолова. Однако ж…

Раевский (обеспокоенно): Что там?

Ленорман (делая странное лицо): Есть поверье, что когда на гаданье приходят два кузена, то они меж собой сильно связаны. Как две стороны одной и той же медали. Поэтому итог для них двоих общий, но частности в гадании будут обратные. Так, у Чернышева с Голицыным общими окажутся карьера и деньги. Великая карьера и огромные состояния. Но подробности жизни при этом у них строго обратные. То же самое и у вас. Я вижу для вас обоих воинскую стезю и карьеру блестящую. Но денег особых ни у того, ни у другого мной не замечено.

Ермолов (с кислой миной): Не, ну это и так всем понятно. Одно дело богатейшие Чернышевы с Голицыными, а другое дело нищие Ермоловы да Давыдовы… (Бросая взгляд на кузена:) Да еще ссыльные польские инсургенты Раевские. Ясен день, что денег нет и взяться им неоткуда! Так и я умею предсказывать!

Ленорман ( с раздражением и начиная горячиться): Ах, так! Ну так вот вам в вашей жизни отличия. Вы (указывая на Ермолова) возглавите военный мятеж супротив Государя! Вы долгие годы будете воевать против собственного царя, но при этом он обратится к вам же за помощью как к патриоту и спасителю Родины, а своих сторонников объявит предателями.

Раевский (аж поперхнувшись): Погодите! Вы сказали, что судьба у нас с ним одна, но подробности при этом обратные. Ума не приложу, как должна тогда моя судьба выглядеть…

Ленорман (сухо): Вы, напротив, будете служить верой и правдой своему Императору. Но в отличие от кузена вас при этом ославят предателем. Вас убьют, как предателя…

Раевский (бледнея): То есть как? По приговору суда?

Ленорман (делая неопределенные движения рукой): Этого я не сказала. Карты говорят, что вы будете верны Императору, но при этом кто-то еще убьет вас, как предателя. (Снова делая нетерпеливое движение рукой:) В общем, потомки обоих вас будут помнить как героев и патриотов Отечества…

3в

Павильон. Весна. День. Париж.

Салон мадемуазель Ленорман

Смех. Из гостиной Ленорман выходят очередные русские офицеры, громко обсуждающие услышанные от нее предсказания. Другие, ожидающие своей очереди, с интересом предсказания выслушивают, над «всем этим бредом» посмеиваются, однако не уходят из очереди. Судя по эполетам, давно прошли генералы с полковниками, настал черед молодых, младших офицеров, в прошедших войнах никак не прославившихся. Вот один из них заходит в кабинет к Ленорман.

Муравьев-Апостол: Капитан Сергей Муравьев-Апостол. Адъютант генерала Раевского…

Ленорман (начиная снова раскладывать карты): То есть вы – родня тому Раевскому, что у меня уже был?

Муравьев-Апостол (сухо): Вовсе нет. Мы, Апостолы, были в прежние времена гетманы Правобережной Украины. (Чуть помявшись:) До той поры, пока не захватили нас клятые москали! Раевские и прочие Ермоловы, да Давыдовы против нас – так… шушера…

Ленорман (странно взглянув на гостя): При этом эта «шушера» уже с генеральскими эполетами, а потомок гетманов – простой капитан. Как занятно. Я думала, что в России чин прямо связан со знатностью.

Муравьев-Апостол (нервно бледнея): Все это временно. Мы, Апостолы, еще свое слово скажем! Посмотрим еще, чей будет верх! (Взрываясь:) Вы же сами видите, что происходит в русской армии. Наверх идут одни только немцы или сплошь москали…

Ленорман (с интересом): А вы, стало быть, не москаль…

Муравьев-Апостол (сухо): Нет. По рождению я питерский. Но вплоть до 1809 года жил и воспитывался у вас здесь, во Франции. Моя мечта – сделать мою Украину второй Францией!

Ленорман (аж поперхнувшись): То есть как?! Ваша же Екатерина приказала всем русским из Франции срочно выехать…

Муравьев-Апостол (желчно): Эта немецкая сучка лишила меня и моих родителей нашей Родины. Мы не покорились старой образине. Мы – потомки гетманов, а не холопы немецкой кабатчицы! Ее приказы нам не указ!

Ленорман (невинным тоном): Занятно. И что же такого случилось в 1809 году, что вы вдруг почувствовали себя сильно русским?

Муравьев-Апостол (неохотно): Наполеон Бонапарт и царь Александр объявили в Эрфурте о вечном союзе России и Франции. Это значило, что русские отныне «естественные друзья французов», и всех русских эмигрантов в Париже тут же стали забривать во французскую армию. Мы насилу успели бежать.

Ленорман (со странной усмешкой): Ах, вот оно что… То есть вы не попали на все предыдущие войны… Но хотя бы в войне 1812 года принимали участие?

Муравьев-Апостол (злобно): К нам, западенцам, у москальских начальников никогда не было большого доверия. Поэтому я больше все по тылам… А потом дурная звезда. Я был адъютант Ожаровского, которого в самом конце войны недобитки Нея наголову разбили под Красным… С той-то поры ко мне и приклеился ярлык «невезучего». А там – все одно за другое цепляется…

Ленорман (сухо): Ну что ж, суть вашего гороскопа мне стала понятнее. (Чуть подумав:) Вы знаете, я не хочу вам рассказывать то, что мне говорят карты.

Муравьев-Апостол (со злостью): Это что же получается – ущемление прав малых народностей? Нет уж, скажите! Мною за это гадание были большие деньги уплочены!

Ленорман (явно раздражаясь): Простите, мое гадание вам не понравится!

Муравьев-Апостол (с нажимом): Тогда верните мне мои деньги! Шарлатанка!

Ленорман (с яростью): Вас по приговору суда повесят. Под барабанный бой, как изменника!

Муравьев-Апостол (торжествующе): А вот и врете! Я военный, а военных в России не вешают! Только расстрел!

Ленорман (ядовито): Поверьте, для вас эти москали сделают исключение!

4в

Павильон. Весна. Вечер. Париж.

Салон мадемуазель Ленорман

Какие-то крики, шум и ругань в гостиной. На пороге комнаты для гадания грудь в грудь столкнулись вольноопределяющийся граф Федор Толстой и адъютант царя Польского Михаил Лунин.

Федор Толстой: Позвольте, сейчас моя очередь!

Лунин (наглым тоном): Зато я – старший по званию!

Федор Толстой (с угрозою в голосе): Милостивый государь, вы что, на дуэль нарываетесь?!

Лунин ( с вызовом в голосе): Молчать! Не то прикажу на конюшне вас выпороть!

Федор Толстой (с яростью): Да я ж тебя, гниду…

Лунин (громогласно): Господа, нижний чин угрожает мне, офицеру, рукоприкладством! Обратите внимание, не я первым начал!

Ленорман (появляясь из гадальной): Господа, прошу не шуметь. (Федору Толстому:) Пропустите товарища, он явно на скандал нарывается, а вы будете во всем виноватый. Я приму вас чуть позже.

Федор Толстой (недобро посматривая на Лунина): Вы хозяйка. Подчиняюсь вашей воле…

Лунин (насмешливо): А то! Знай, солдат, свое место! (Проходя за Ленорман в ее комнату и начиная говорить с ажитацией:)

Я нисколько не верю в ваше гадание. Серега Муравьев давеча всем рассказывал, что его, боевого офицера, по вашим словам, повесят! Лютый бред! Однако расскажите и мне. Цыганки мне говорили, что я когда-нибудь умру не своей смертью. Нагадайте-ка мне тоже повешение! Мечтаю уйти красиво – под барабанный бой, средь каре…

Ленорман (к картам даже и не прикладываясь): У вас очень дурная аура. Цыганки были правы, вам суждено умереть не своей смертью… Вы дуэлянт?

Лунин (со смехом): Воистину так. Вы не поверите, весь в шрамах! Зато на войне – ни единой царапины!

Ленорман (со странным выражением лица): Занятно. И много народу вы на дуэлях убили?

Лунин (с искренним изумлением): Зачем? Я же не хочу никого убивать! Зато сама дуэль! Это так красиво! Мы вдвоем на рассвете, и солнце падает на наши одухотворенные лица и на волосы, откинутые со лба! И мы все такие – на стиле!

Ленорман (сухо): Что ж… Слушайте мое предсказание. Вас ждет участь более страшная, чем публичная казнь или виселица. Это произойдет ночью. И вы молить будете о скорой смерти своих убийц и мучителей. Но не дождетесь ни быстрой смерти, ни восхода солнца…

С этими словами девица Ленорман быстро выходит из гадальной мимо обомлевшего Лунина и подсаживается в комнате ожидания к понурившемуся Федору Толстому. Она кладет руку ему на плечо и тихо спрашивает.

Ленорман: Ваша аура в сто раз страшней, чем у этого… И все же вы по моей просьбе уступили ему свою очередь. Скажите… Нет. Лучше ответьте мне, ведь вы – наемный убийца?!

Федор Толстой (хрипло): Да. Был по молодости такой грех… Сызмальства на дуэлях не получал ни единой царапины… Ну и… Денег в доме никогда не было. Стал подряжаться… За толику малую отправлял врагов нанимателей на тот свет.

Ленорман (дрогнувшим голосом): И много было таких? Не по личной злобе, а за деньги?

Федор Толстой (тихо): Одиннадцать душ… Ты понимаешь, друг у меня был – бунтовщик, убийца и висельник. Так он, как случилось нашествие, первым волонтером пошел бить Антихриста. И погиб у меня на руках… А я все думаю, и мысль прогнать не могу, – ежели б те одиннадцать, что я за деньги убил, да какими бы сволочами и козлами они б ни были, в тот день стояли бы со мною и дядькой Корнеем в Утицком лесу… Вдруг дядька Корней тогда бы и выжил, а?!

Ленорман (целуя Толстого в лоб): Я поняла. С такой, как у вас, страшной аурой и не убить подобного наглеца… Однако за все в этой жизни надо платить…

Федор Толстой (срешимостью): Я готов. Что мне делать-то?

Ленорман (пожимая плечами): Это мне неведомо. Однако за каждую отнятую ради корысти жизнь будет вами жизнью заплачено.

5в

Павильон. Весна. Вечер. Эйтин. 5

Замок Петера Людвига. Столовая

В столовой открывается дверь, и на пороге появляется сын короля Вюртемберга – Вилли-Нилли. Войдя, Вилли-Нилли близоруко оглядывается. В столовой он не один. У окна черной тенью стоит невестка Петера Людвига – Государыня Русской Ганзы Екатерина Павловна. При ее виде Вилли-Нилли испуганно роняет свои бумаги.

Вилли-Нилли: Простите, сударыня… Я ищу вашего свекра… Не ожидал вас увидеть. А отчего такой траур? Мы врага вот-вот победим!

Екатерина (с чувством): Ах! Я поклялась не снимать с себя черного, пока нога врага топчет Святую Русь! И я в трауре по моему покойному мужу. Ах, Гриша, на кого ж ты меня вдруг покинул?!

Вилли-Нилли (нервно): Так ведь… Враги вроде бы уже давно не в России. И со дня смерти Григорий Петровича прошел уже год.

По идее, траур должен…

Екатерина (прерывая, пылко): Да что ж вы в этом всем понимаете, чернильная вы душа! Вам бы лишь смотреть в ваш гроссбух да считать ваши циферки! Я не сниму черного, пока враг не будет побежден и разгромлен! И вообще…

Вилли-Нилли (пожимая плечами): Простите меня… Черное вас, конечно, стройнит, но вам было бы больше к лицу ваше бело-красное платье. В нем вы такая красивая…

Екатерина (меняя тон): Вы уверены? Кстати, князь Гагарин тоже мне советовал отказаться от черного… Как странно. Я думала, черное мне к лицу…

Вилли-Нилли (угодливо): Простите, Ваше Величество, за то, что высказал свое мнение. Но ведь я же ваш друг, и мне горько…

Екатерина (небрежно): Друзьям говорить мне в лицо любую правду дозволено! Отчего же вам горько?

Вилли-Нилли (пожимая плечами): Вы – самовластная Государыня и при этом врагами изгнаны. Вы принуждены скитаться по миру… Это – нечестно!

Екатерина (нахмуриваясь): Не врагами, а лишь – врагом! Моим братом! Все прочие меня любят!

Вилли-Нилли (вкрадчиво): Так и верните себе Русскую Ганзу! Не пора ли вам на нее свои права предъявить?

Екатерина (задумчиво): Мои права… Да, я их предъявлю. Но мне нужна будет помощь… С войсками, с финансами…

Вилли-Нилли (негромко): Я, Ваше Величество, достиг известных успехов под руководством дяди моего – Петера Людвига. Если бы вы смогли мне доверить казну… А в качестве полководца я бы посоветовал назначить князя Гагарина. Его башкирский полк весьма в Нидерландах геройствовал…

6в

Павильон. Весна. Ночь. Париж. Пале-Рояль

Громкая музыка. Слышны взрывы смеха. В отдельном кабинете попивают винцо и беседуют офицеры секретной службы. Отдергивается занавесь, отделяющая кабинет от прочего зала. На пороге появляется князь Федор Гагарин, который на миг застывает, видимо, не понимая – к кому обратиться. Александр Чернышев, отрываясь от задушевной беседы с князем Дмитрием Голицыным, делает знак и восклицает.

Чернышев: А вот и он! Гонец из Пизы! (Заразительно смеется.) Ах, ну конечно, из Амстердама… Что у вас?

Гагарин (сухо): У меня дело к начальнику моему, Христофорычу… Приватное. Кому я могу доложиться в его отсутствие?

Чернышев (делая знак окружающим): Господа, на мой взгляд, здесь сильно накурено. Давайте-ка проветрим тут на минуточку. Дмитрию Голицыну:) Останься, Димон. У тебя голова иначе устроена, и мне, может быть, нужен совет. (Гагарину, подождав, когда прочие, кроме Голицына, выйдут:) Я тебя слушаю.

Гагарин (понизив голос): Пришло письмо. Из Эйтина. От Екатерины Павловны. В свете новых событий моя госпожа…

Чернышев (хмурясь): С чего это она – твоя госпожа?

Гагарин (пожимая плечами): Земли Гагариных по всей Тверской губернии, а Екатерина по царскому указу – наша самовластная Государыня.

Дмитрий Голицын (сухо): Да, это так. Земли было формально уступлены Григорию Петровичу и после его безвременной смерти по наследству перешли к Екатерине.

Чернышев ( с раздражением): То бишь в иностранных поездках я все пропустил?! А я-то думал, у нас Россия – единая и неделимая.

Дмитрий Голицын (меланхолично): На то был царский указ. Я тебе даже больше скажу. Григорий Петрович был убит по прямому указанию нашего с тобой государя. То бишь царь приказал отравить родную сестру, но яд по случайности попал не в тот бокал. А по любому закону имущество убиенного не должно достаться преступнику. Так что Ярославль, Тверь и Новгород теперь – не Россия.

Чернышев (запальчиво): Димон, я тебя не пойму, нам приказано обелить Государя Императора или ровно наоборот? Зачем его мазать какашками?

Дмитрий Голицын (все так же меланхолически): В убийстве Жозефины и в измене Карла Баденского наш царь не повинен. Это не отменяет того, что он при этом – убийца. И так ходят лишние разговоры про смерть Императора Павла, про Елагин дворец, выстроенный царем для своей матери, который при любом наводнении по крышу затапливает и в котором все запоры оказались снаружи, и много чего еще. (Пожимает плечами.) Я это к тому, что нашей следственной комиссии не стоит царя так уж нарочито отбеливать. Иначе наши друзья, если мы примемся вешать им явную лапшу на уши, перестанут нам верить.

Чернышев (морщась): Принято. Но Христофорыч останется не в восторге… (Оборачиваясь к Гагарину:) Итак, вам пришло письмо от Екатерины. И что там? Она намерена вернуться назад, домой – в Тверь?

Гагарин (пожимая плечами): Насколько я понимаю – нет. Покамест она организует правительство в изгнании. Меня она желает назначить на пост военного министра, а финансами будет заниматься дружок ее Вилли-Нилли. Старший сын Вилли-Фредди – короля Вюртемберга.

Чернышев (ошеломленно): То есть как это? Эта дуреха вручает свою казну тому самому Вилли-Нилли… (Осекается.) Господа, строго между нами. В свое время он задушил собственным шарфом одного ганноверского хрена, из-за которого Вилли-Нилли мог потерять много денег. И именно такому доверить казну – Ярославской, Тверской и Новгородской губерний? Да она чокнулась!

Дмитрий Голицын (с интересом): Это ганноверское убийство – оно точно доказано? И почему дело не дошло до суда?

Чернышев (небрежно): Хрен был член парламента. А может, даже и британский министр иностранных дел. И мы тогда воевали с Британией, а Вюртемберг был наш союзник. У Эльзы точно были собраны все доказательства, но сдавать Вилли-Нилли в те года было просто нельзя…

Дмитрий Голицын (сухо): То есть вместо доказательств у нас одни разговоры. Если мы с ними и с нами князь Федор явимся к Екатерине Павловне и примемся очернять ее друга, она нас пошлет. Делая предостерегающий жест в адрес Чернышева, который хотел возражать:) Мон Шура, мы с тобой хорошо знаем глупенькую Екатерину. Она упряма и от своего не отступит. И если Вилли-Нилли уже убивал из-за денег, судьба той, кто ему в деньгах доверилась, дело решенное. Тем более что все будут уверены, что Екатерину приказал убить ее брат, то есть наш с тобой царь. Наша с тобою задача – не кричать здесь и сейчас, а предотвратить сие преступление. Это значит – придется снова ворошить то забытое английское дело.

Чернышев (задумчиво): Да я по той истории ничего уж не помню. А Эльза, которая собрала все доказательства, увы, умерла. Значит, придется начинать все с нуля. А нас с тобою, кстати, не пустят в Англию, ибо мы в России принадлежали к «французской партии». Да и наши чины в контрразведке…

Гагарин (с надеждою в голосе): Так может быть – я?! Я соглашусь стать военным министром для Екатерины, сыщу причину поехать с ней в Англию, и англичане нас примут – в пику царю и в надеждах отделить от России Русскую Ганзу!

Дмитрий Голицын (задумчиво): Эта затея может и выстрелить. Коль собрать доказательства и на месте убедить Екатерину в том, что рядом с нею убийца… Может и получиться.

Чернышев (решительно): Так мы и сделаем! А я доложу про это все Христофоровичу.

7в

Павильон. Весна. Утро. Эйтин.

Дворец принца. Покои Екатерины

Распахивается дверь, и на пороге комнат Государыни Русской Ганзы появляется князь Федор Гагарин. Видимо, он всю ночь скакал и от этого совершенно измотан. При виде князя Екатерина Павловна отрывается от созерцания себя в зеркале, мило улыбается и восклицает.

Екатерина: А вот и вы! Я без вас совсем извелась. Скука здесь бесконечная. Вообрази себе, Феденька, Марья Денисовна, эта старая фря, чего она себе позволяет? Эта безродная при всех заявила мне, что я плохо влияю на мальчиков! Вообрази!

Гагарин ( с трудом переводя дух, но с чувством): Не может быть! Ваше Величество, вы, право слово, наверно, шутите!

Екатерина (делая презрительную гримаску): Я?! Да ни капельки! Я этой безродной парвеню так и сказала: «Ежели вам привычно быть детям нянькой, так и будьте ей! Я приказываю!» А она: «Но вы ж мать!» А я ей: «Я прежде всего – Государыня, и я вся в делах государственных!» А она… (Мрачнеет.) Она принялась весьма обидно смеяться в ответ. А что мне было делать?! Тесть у этой бабы-яги совершенно под каблуком. (Задумчиво:) И как она его окрутила? Страшна ведь как смертный грех… ( С интересом:) Что в Париже слыхать про приворотные зелия? Там они в этом сведущи. Ежели бы я свекру смогла доказать, что эта ведьма кормит его любовными зелиями…

Гагарин (торопливо): Кстати, вот про Париж. В нашей армии узнали, что вы готовы вернуть себе венец Русской Ганзы, и от этого все приободрились. Рады за вас и шлют поздравления… (Чуть помешкав:) Правда, есть одно но…

Екатерина (настораживаясь): Что там? Я моим войскам не по нраву?!

Гагарин (с умильной улыбкой): Ах, что вы! Нет! Благодетельница… Однако ваш казначей и министр финансов Вилли-Нилли… Про него идет дурной слух.

Екатерина (резко): Не может быть! Я ему верю и вообще – друзей не сдаю! (Невольно улыбаясь:) Ах, Феденька, он так меня любит. Сядет рядышком, возьмет меня за руку и вздыхает так нежно, так ласково. ( С легкой тоской:) Меня даже порой переполняет томление, однако, что ж делать, у меня по Гришеньке траур… (Начинает утирать непрошенную слезу и сморкаться, затем другим деловым тоном:) А что говорят-то?

Гагарин (сухо): Загадочная история. Его деловым партнером был некогда британский министр иностранных дел Чарльз Фокс. Так его удавили без малого лет десять назад. Удавкою был шарф в цветах Вюртемберга, и якобы свидетели видели, как Вилли-Нилли выходил от убитого. Теперь всю правду, конечно, можно узнать только в Лондоне, да кто ж туда поедет – всем недосуг…

Екатерина (решительно): Не верю! ( С чувством:) Вилли так нежно берет меня за руку… (Явно приняв решение:) Такой не может придавить кого-то шарфом! Джентльмены этому не обучены.

И я готова поехать в Лондон, сама все узнать и совершенно обелить его имя!

8в

Павильон. Весна. День. Эйтин.

Дворец принца. Курительная

В курительной сидят принц Петер Людвиг фон Ольденбург и старший брат Анны Федоровны, герцог Эрнст фон Саксен-Кобург. Похоже, у них серьезная беседа, и оба на листочке бумаги что-то то и дело подсчитывают. С треском распахивается дверь, и в комнату влетает разгоряченная Екатерина Павловна.

Екатерина: Я везде вас ищу, а вы вот где от меня прячетесь!

Петер Людвиг (сухо герцогу Эрнсту): Кстати, разрешите представить.

Это Катенька, вдова моего покойного Гришеньки…

Эрнст (столь же сухо): Наслышан. ( С поклоном Екатерине:) Рад познакомиться.

Екатерина (не обращая внимания на Эрнста): Мне нужно в Англию, в Лондон, по делу – срочно! А ваша охрана держит меня здесь, как в узилище!

Эрнст (разводя руками, принцу): Невероятно. Она, что, под дверью подслушивала?

Петер Людвиг (пожимая плечами): Сам в шоке. Занятно, как у таких дурней, как мы, думки сами собой сходятся. (Екатерине:) Катенька, дорогая, я и сам хотел предложить вам съездить в Лондон. Какие там у вас цели?

Екатерина (на миг задумавшись): Дамский каприз!

Петер Людвиг (с мягкою усмешкою): Для исполнения любого каприза хорошенькой женщине нужны деньги. Я готов вам выдать подъемные, если вы в Лондоне познакомитесь с Кентом. Это младший брат принца-регента – герцог Эдвард Август Кент. Он живет с близким другом – послом России в Британии бароном Христофором фон Ливеном.

Екатерина ( с кривою усмешкою): Вот даже как? Я об этом фрукте по имени Хрися наслышана. Вам-то он, папа, зачем?

Петер Людвиг (делая неопределенный жест): Мы вложили сейчас много денег в строительство пристаней на Оке и Волге. Однако со смертью моего Гришеньки… (Помолчав:) Тогда мы вложились в строительство канала меж Дунаем и Рейном, но и там проволочки. Вот дорогой друг мой Эрнст предлагает оживить торговлю по Эльбе, что выгодно для его Саксен-Кобурга. Но все опять-таки упирается в проволочки. Устье Эльбы занимает британский Ганновер, а этот самый Ганновер сейчас по старшинству вот-вот перейдет к этому самому Кенту. (Разводя руками:) Я в курсе, что Кент не интересуется женщинами, и все ж таки. Не могли бы вы съездить к нему в роли сватьи и спросить герцога, не готов ли он – хотя бы номинально – связать свою судьбу с принцессою Саксен-Кобург?

Екатерина (с интересом): И за кого ж это поеду я хлопотать?

Эрнст (сухо): За мою сестру Анну Федоровну. Константин готов на развод, у Анны был уже муж – содомит, так что… (Сухо:) Я произвел детей ее во дворянство, Саксен-Кобургу нужно возобновление судоходства по Эльбе, Анна понимает, что дворянство ее детей ей предстоит отрабатывать. Ничего личного…

9в

Павильон. Весна. Утро. Санкт-Петербург.

Фонтанка. Кабинет Бенкендорфа

Начальник секретной службы Российской империи генерал Александр Бенкендорф еще раз перечитывает донесение Чернышева. Барон Тизенгаузен почтительно ждет, что надлежит написать в ответ. Бенкендорф морщится, хмурится, и барон участливо спрашивает.

Тизенгаузен: Что-то не так? Вам не хочется посылать Гагарина с Екатериной в Британию?

Бенкендорф (сухо): Была б моя воля, не посылал бы. Однако Екатерина живет нынче у тестя в Эйтине, а у того секретарем Вилли-Нилли. Цесаревна – богатая вдова и невеста, а Вилли-Нилли подбивает к ней клинья. Ежели ему удастся Екатерину Павловну улестить, то… (Холодно:) Мы точно знаем, что он уже убивал за меньшую сумму. (Встряхиваясь:) Чернышев – записной ловелас и по своему разумению счел, что цесаревне неплохо б проехаться в компании боевого офицера Гагарина, благо к бравым кавалеристам у нее слабость. Авось в путешествии за море образ Вилли-Нилли у нее в голове и развеется.

Тизенгаузен (с интересом): Так почему же вы против подобного романтичного приключения?

Бенкендорф (мрачно): Да потому что нам всем на беду в тот же Лондон угораздило поехать нашего царя – требовать выдачи Карла Баденского… Вы представляете себе встречу царя с его родною сестрой – притом что она точно знает, что тот требовал ее смерти?!

Тизенгаузен (картинно): М-да… Будут громы и молнии!

10в

Павильон. Весна. Утро. Уимблдон.

Дом Екатерины Павловны

Простенькое, но со вкусом подобранное убранство домика Екатерины Павловны с интересом разглядывают герцог Кент и его лучший друг – русский посол в Британии Хрися фон Ливен. Хрися постоянно жеманится и закатывает глаза от солдатских шуток своего кавалера, герцог же, будучи явно навеселе, ждет появления хозяйки. Наконец к ним выходит Государыня Русской Ганзы, одетая в яркое сочетание белого, черного и красного. Выглядит она очень эффектно.

Хрися: Манифик! Видит Бог, манифик! Как эффектно, как смело! (Чуть меняя тон и с ядом:) Однако это сочетанье цветов… Не кажется ли оно вам… Слишком тевтонским?!

Екатерина (небрежно): Отнюдь. Черное символизирует цвет моего траура по всем нашим павшим, красный цвет – цвет победы, а белый – цвет моих чистых помыслов…

Хрися (невинным тоном): Как тонко… Какая символика! А еще белый, как мне кажется, – цвет невесты…

Кент (вдруг закашлявшись): Ох, что-то мне не в то горло попало… Пойду-ка я покурю! (Торопливо выходит из комнаты.)

Хрися (негромко Екатерине): Простите, сударыня… Мой близкий друг нынче стал наследник Ганновера. А вы – Государыня Русской Ганзы. В случае подобного брака – то ли Россия отнимет у Британии остатки ее владений на континенте, то ли Британия получит огромный анклав внутри исконной России. Боюсь, что ни принц-регент, ни наш царь подобное не одобрят…

Екатерина (негодующе): То есть, по-вашему, я приехала собой торговать?! Да как же вы смеете?!

Хрися (с явным облегчением): Так вы не желаете стать британской графинею?

Екатерина (желчно): Мне стать графиней из самовластной Государыни?! Вы чем думаете?! (Осекается, заметив, что Хрися резко пунцовеет.) Я не это имела в виду. Мне с вами делить искренне нечего.

Хрися (пожимая плечами и с уязвленным видом): Однако же… Я здесь русский посол. Мне нужно перед Государем отчитываться – кто, с какой целью и на какой срок прибыл…

Екатерина (величественно): Цели мои самые благие. Они на пользу как моему брату – царю, так и всему нашему богоспасаемому Отечеству!

1 г

Павильон. Весна. Вечер. Амстердам.

Контора ван Бринена

Сэр Соломон сидит за своим огромным столом и внимательно читает какой-то отчет. Дверь в комнату открывается, и слуга вводит двух молодых людей в военной форме. Сэр Соломон откладывает отчет в сторону, зорко смотрит на вошедших и дает знак слуге, что пора тому выйти.

Соломон: Александр Христофорович рекомендовал именно вас. С кем имею честь?

Рылеев (сухо): Кондратий Рылеев. Корнет. Бывший главный казначей Российско-Американской компании.

Соломон ( с живостью): Ах, знаменитая РАК! Я о ней много слышал. И как же так вышло, что целый главный казначей РАК – и вдруг корнет в армии?

Рылеев (мрачно): По неизвестной причине контрразведка вдруг затеяла аудит…

Соломон (с интересом прищуриваясь): И что? Было много покрадено?!

Рылеев (пожимая плечами): Вовсе нет… Собственно, и красть-то было нечего. Компания наша давно уж убыточна. Я просто вел все счета…

Соломон ( с изумлением): Вы? В столь юном возрасте? Неужто там не было с вами кого-то еще?

Рылеев (показывая рукой на своего товарища): Собственно, у контрразведки возник тот же самый вопрос. В столице размещено лишь правление РАК с тремя членами. Государем Императором Александром, Наследником Константином и ведшим все дела адмиралом Мордвиновым. Увы, Государю и Наследнику делами заниматься всегда недосуг, а адмирал уже стар. Вот и прислали нас с Гаврилой… Я отвечал за финансы, а Гаврила по юридической части.

Батеньков (явно смущаясь): Вольноопределяющийся Гавриил Батеньков. Простите… Должность главного юрисконсульта компании для меня внове. До этого я был лишь секретарем у ссыльного и опального Михаила Сперанского…

Соломон ( с интересом): И много ли договоров довелось заключить?

Батеньков (краснея и нервно): Ни единого. Видите ли… Операционная деятельность компании происходит в основном по Сибири и Русской Америке, поэтому все документы пишут в Иркутске. Их должен утверждать сибирский генерал-губернатор, но он уж давно проживает не в Иркутске, а в Санкт-Петербурге. А потому договора в Иркутске готовили, присылали в столицу на подпись губернатору, затем они вновь возвращались в Иркутск, и лишь после этого я давал им правовую оценку…

Соломон (задумчиво): Я уже начинаю понимать, с чего это ваша компания дает лишь убытки. И кто же этот ваш губернатор?

Батеньков (разводя руками и с невинной улыбкой): Пестель Иван Борисович. Может, слышали?

Соломон (странно прищуриваясь): Ах, Пестель! Он же вроде в прошлом годе получил права на винные откупа по всей Российской империи… Одних только взяток в столице за сие назначение раздал на пять, а то и на все шесть миллионов рублей серебром… Пожалуй, я понимаю, почему Александр Христофорович вас в офицеры забрил и перевез сюда в Амстердам.

Рылеев (бледнея): Что вы этим хотите сказать?

Соломон (странно фыркая): Желторотого юнца присылают из Сибири в столицу и сразу делают главным казначеем огромной компании. При этом активов в столице у него под рукой никаких, одни лишь гроссбухи с дебетом-кредитом… Ну и… Представьте себе, что сей желторотый покойничек пропадает вдруг с кассой!

Батеньков (нервно, с обидой): Но мы же ведь честные! Почему ж вдруг покойнички… (Передергивается.) Мне даже слышать о таком неприятно!

Соломон (со смешком): Вы уж простите меня, старика. Некто, руливший всеми средствами компании, только что отдал лишь взятками пять миллионов рублей серебром! А он человек государственный, ему за вверенные средства – отчитываться. (Мерзко хихикая:) Для меня на его месте некие молокососы на постах главного казначея и юрисконсульта были бы весьма в тему! Тем более что живет он рядом с вами в столице, но связь при этом почему-то предпочитает через Иркутск.

Рылеев (покрываясь красными пятнами): Спасибо за пояснение… Похоже, я людям Бенкендорфа отныне обязанный.

Соломон (небрежно): Так вы отработаете. Наша будущая Государыня – королева Голландии пожелала иметь два кабинета. Явный, голландский, и теневой, составленный из вас – русских. Александр Христофорович счел, что вы весьма умны, работоспособны и деятельны, чтобы занять такие вакансии.

Рылеев (сухо): Честно говоря, я не готов всю жизнь служить в теневом кабинете, в безвестности.

Соломон (пожимая плечами): Думаю, речь об ином. Анна Павловна молода и боится, что здесь ее станут обсчитывать. Однако не думаю, что русские надсмотрщики над нами, хм, голландцами, удержатся тут навсегда. (Пожимая плечами:) Александр Христофорович мне сказал, что, хоть вы и не будете принимать государственные решения и не станете писать новых законов Голландии, однако в ходе проверки так или иначе подсмотрите, как оно в развитой буржуазной стране делается. Затем путь домой. А уж дальше – темна вода во облацех…

Рылеев (кивая в ответ): Так-то понятнее. Я согласен.

Батеньков (радостно): Я тоже! И я!

Соломон ( с мягкой улыбкой): Ну, прямо сейчас и начнем. Первое ваше задание – сопроводить голландскую делегацию в Лондон, где они будут о правах на дальние плавания с англичанами договариваться.

2 г

Натура. Весна. Вечер. Лондон.

Пиккадилли-стрит

Лондон выглядит необычайно грязным и сильно запущенным. По улице идут Рылеев и Батеньков, которые в сильном тумане, похоже, заблудились и теперь обсуждают, куда им идти. На их голоса из тумана выныривает князь Федор Гагарин, который теперь носит партикулярное платье и от этого имеет вид вполне аглицкий.

Гагарин: Ба-ба-ба! Кого я слышу! Русские голоса в этом городе! Какими судьбами? Разрешите представиться – князь Федор Гагарин. С кем имею честь?

Рылеев (сухо): Кондратий Рылеев. Корнет. А это мой сослуживец Гавриил Батеньков. Вольноопределяющийся. Мы в составе голландской делегации.

Гагарин ( с мягким смешком): А с какой целью здесь – в злачном месте? Небось насчет клубнички решили проветриться?

Батеньков ( с явной неловкостью): Что вы, князь… Мы так, просто. Решили осмотреть город, говорят, тут есть интересные шпили…

Гагарин (небрежно): Шпили не здесь. Это в Солсбери. Здесь же только прелестные нимфы от леди Винтер.

Рылеев (с облегчением): Ну наконец-то нашли! Нам все уши прожужжали про этот салон. Говорят, что это место сбора для русских. А мы по родной речи в Европах соскучились. Вы нам поможете?

Гагарин (со смехом): Я в таком же положении, как и вы. Здесь в первый раз. Однако смею предположить, что вот этот смех, веселье и крики не слишком-то характерны для Англии. Обычно из окон здесь слышны лишь псалмы, а тут – явно смех и настоящая жизнь. Предлагаю пойти на звук! Если даже не сыщем нужный салон, так все равно найдем, где развеяться!

3 г

Натура. Весна. Ночь. Лондон.

Салон леди Винтер

Играет громкая веселая музыка. Широкие низкие диваны вдоль стен каждой комнаты заполнены гостями. Свободные пространства посреди комнат отданы танцующим парочкам и официанткам, разгуливающим «на манер Луизы Шевалье» в крайне фривольных нарядах с зайкиными ушками. Молодые русские офицеры в этом хаосе в первый миг немного теряются, но вскоре князь Федор Гагарин замечает знакомое лицо князя Виктора Кочубея.

Гагарин: Але! Виктор! Едрить мой лысый череп! Как же я рад тебя видеть! Мне знакомые в Париже дали как твой здешний адрес!

Кочубей (радостным голосом): Ах, Федька-Череп! Не ждал! Познакомь меня с твоим другом!

Гагарин (оборачивается и видит с собой лишь Рылеева): А, этот… Подобрал ребяток в тумане, они тут у вас заплутали. (Неуверенно:) Панкратий?

Рылеев (небрежно, протягивая руку для рукопожатия Кочубею): Кондратий. Корнет Кондратий Рылеев. Член голландской группы дипломатов.

Кочубей (пожимая протянутую руку и с чувством): Рылеев, Рылеев… Да, помню. Мне о вас писал начальник наш Христофорыч. Вы им были отмечены.

Рылеев ( с озарением): Начальник? Так это…

Кочубей (настоятельным тоном): Ни слова более. Скажем так, это заведение принадлежит компании «Ротшильд», а я всего лишь местный завсегдатай. Делает неопределенный жест рукой.) Помогаю Луизе, ну и слежу за порядком.

Гагарин (с понимающей улыбкой): Все понял. Клянусь, на хозяйку салона отныне ни взглядом, ни помыслом! А ты, князь, гляжу, неплохо устроился.

Кочубей (небрежно): Господь услыхал мои мольбы. Кстати, вот и она! Лизон! Ты сегодня прекрасна!

Гагарин (с восхищением подходящей Шевалье⁄Бейль⁄Винтер): Богиня! Разрешите облобызать ваши ручки!

Миледи (с деланным безразличием): Я вас не помню – племя младое и незнакомое!

Гагарин (с восторгом): Князь Федор Гагарин! Рад служить вашей милости!

Миледи (вспыхивая глазами): И впрямь! Я была дружна с вашей теткой. Вы с ней ликом схожи. Она мне много про повадки моего венценосного кавалера рассказывала.

Гагарин (на миг озадаченно): Венценосного кавалера, но ведь… ( С озарением:) Мадемуазель Шевалье! Невероятно! Для меня вы были кем-то из семейных преданий.

Миледи (капризным тоном Кочубею): Виктор, разберись! Этот молодой нахал только что назвал меня бабкой!

Гагарин (счастливым тоном): Миледи, помилуйте! И думать не смел. Время над вами не властно!

Миледи (смягчившись): Вы прощены. Сегодня я добрая. (Будто между прочим:) И с какой целью племяш моей подруги к нам в Лондон пожаловал?

Гагарин (деловито): Поручение командования. Генерал-адъютант Чернышев озаботился старым делом. Убийство мининдел Фокса хрен знает когда. Суть в том, что в этом подозревают сынка нашего союзника Вилли-Фредди – тихушника Вилли-Нилли. Вот Чернышев меня и послал сюда, поводить носом, понюхать… (Будто невзначай:) Моя госпожа Екатерина Павловна думает доверить казну Русской Ганзы этому Вилли-Нилли.

Кочубей (заинтересованно): Лизон, что ты думаешь? Сумеем найти знатоков местной древности? Ведь еще и десяти лет не прошло…

Миледи ( с тяжелым вздохом): Зря вы это все, мальчики. «Не будите спящую собаку!» Такова местная присказка. Краем уха я слыхала про Фокса… Уверяю, правды в этом деле вам не найти.

Рылеев (вдруг вмешиваясь в разговор): Но почему? Что вы слышали? Назовите нам просто имя, и мы…

Миледи (пожимая плечами): А вы азартны, друг мой… Вы хотите знать имена, что ж извольте. О Фоксе говорил Адольф Фредерик герцог Кембридж, младший брат принца-регента. У него дела с Натаном, и как-то в разговоре герцог обмолвился – мол, какое счастье, что Фокс был настолько дурак, что перешел дорогу кому-то из компании «Ротшильд». Иначе ему, герцогу Кембриджу, пришлось бы удавить его своими руками. Потом он вот так передернулся (показывает) и добавил: «У Ганноверов много скелетов в шкафу, и то, что мне бы пришлось убить придурковатого дядю, погоды б не сделало, но, видит Бог, я рад, что мне самому рук марать не пришлось!»

Гагарин (ошеломленно): Ниче себе… А этот… Кембридж… Он способен на этакое? Или, может, туману хотел напустить?

Миледи (снова пожимая плечами): По виду и рассказам людей – вполне себе боевой генерал. Без фантазий и от этого не шибко прославился. Однако в бою солдат своих клал за здорово живешь и вроде пару раз ходил врукопашную. (Задумчиво:) Я бы сказала, что такой способен убить. Я знаю этот тип мужиков. Им бы лишь кого-нибудь придавить или у кого-то что-то отнять. Но этот – совсем без фантазии.

Кочубей (мрачно): Ребят, дело ясное, что дело темное. Только не суйтесь к этому Кембриджу. Я его тоже видал, правда, мельком.

У него не все дома. Если там и было чего, так он правды не скажет, а позовет своих молодцев и вас вздрючит. Как две капли воды – наш Константин, прирожденный садист.

Рылеев (с видимым интересом): Но что же нам делать?

Гагарин (с подозрением): Кому это нам? Корнет, вы-то тут каким боком?

Кочубей (деловито): Да наш он! В одной конторе работаем. И тебе, Федыпа, скажу: дело это явно тянется куда-то вверх… (Неопределенно показывает пальцем.) В эмпиреи. Тут могут быть всякие казусы, так что ты один туда не лезь. Вьюнош наш со взором пылким готов к приключениям, так и возьми его с собой. Спину тебе прикроет, ежели что.

Гагарин (чуть подумав, Рылееву): Корнет, вы приняты. Теперь надобно составить план действий. Какие пути есть у нас к Кембриджу?

Миледи (пыхнув длинною папироской): Раз у тебя есть корнет, так и идите тогда по морской линии. У нас с бритишами нынче в море сотрудничество, а главным по нему старый Сумарец, друг Миши Лазарева. Старик много помнит, не любит Ганноверов, авось и вынесет сор из избы – чего у них там не так с этим Фоксом!

4 г

Павильон. Весна. Вечер. Уимблдон. 4 г

Дом Екатерины Павловны

В небольшой уютной гостиной накрыт стол. За столом Екатерина Павловна потчует чаем своего гостя герцога Кента. Герцог в этом доме, похоже, совершенно освоился и сидит за столом в мягком персидском халате, и на ногах его большие мягкие тапочки, внешне похожие на короткие валенки. Екатерина же при полном параде и гостю все новые угощения подкладывает.

Екатерина: Друг мой, вы совершенно не кушаете! А так ведь нельзя. Христофор за вами совсем не следит, вон у вас от худобы аж штаны с тела сваливаются.

Кент ( с явною благодарностью): Вы меня совершенно закормите! У вас, сударыня, необычайно вкусные пирожки! Не могу оторваться… И вы правы, Хрися мне такого не делает.

Екатерина ( с небрежностью): Ну, это понятно, ведь он же – не женщина, хоть помадится и румянится. А у нас, слабого пола, умение накормить мужчину в крови. Вам, друг мой, нужна спутница, которая б и приготовить могла, и обшивала бы вас, и обстирывала…

Кент (ошеломленно): Не может быть! Вы умеете и шить, и стирать?! Но вы же ведь… Государыня!

Екатерина (отмахиваясь): Это у вас прынцессы умеют лишь лежать на горохе да стонать про любовь. А у нас на Руси всякая баба должна быть женщина справная, а иначе никто замуж ни за что не возьмет! Вы не поверите, но готовить, шить, стирать да вязать нас с сестрами научили прежде, чем читать да писать! Зато и женщины у нас – во! Любую оторвут с руками в ваших Европах! Вот вам истинный крест!

Кент (неуверенно): Занятно… Было бы интересно попробовать… (Торопливо:) Вы не подумайте, я очень-очень близок с Христофером и не хотел бы его ранить. (Просительно:) Но поймите меня, у нас редкая духовная близость, там нет ничего низкого и порочного…

Екатерина (вдруг резко и требовательно): Друг мой, вы совсем забыли свои обязанности! А ведь вы не попробовали все мои пирожки! Куда ж это годится?! Я трудилась для вас, мой друг, так долго их стряпала, а вы их и не едите ничуть!

Кент (суетливо и набивая рот очередным пирожком): Да я уж объелся, сударыня! Все такое тут вкусное. Боюсь растолстеть, а вы ж знаете… В наших кругах мужчины должны оставаться поджарыми…

Екатерина (с суровостью): Ничего не знаю! Вы еще не попробовали у меня самое вкусное! Луковый пирог!

Кент (ошеломленно): Луковый пирог? А разве это может быть вкусно?! (Попробовав:) О да! Магнифик! Русская кухня для меня стала открытием…

Екатерина (с деланною печалью): Увы, такой пирог в России не делают. Меня секрету его приготовления научила моя лучшая подруга – жена брата Кости, Аннушка из Тюрингии. То, что я делаю, – лишь жалкое подобие того волшебства, которое она умет создавать из лука, муки и картошки. Тюрингия полна гор, земля у них бедная, так что готовят они там из совершеннейшей чепухи, но… У нас, в богатой России, таких высот в кулинарном искусстве на столь простых и дешевых продуктах, разумеется, не достичь.

Кент (судовольствием чавкая и облизываясь): И впрямь! Столь простые продукты, а какая тут вкуснота! А как экономично и дешево! Как легко на таких блюдах составлять семейный бюджет!

Екатерина (будто бы невзначай): Кстати, Анна сейчас в процессе развода и совершенно свободна. Я могу пригласить ее к себе в гости, а вы тоже погостите у нас – и сами посмотрите, как она управляется с пирожками и сколько еще умеет всего приготовить из картошки, капусты и лука. ( С деланною печалью:) Увы, со мной что-то не так. Лишь пироги у меня получаются…

Кент (с легким отчаянием): Не корите себя! Пироги у вас просто волшебные! (Задумчиво:) А что… Эта Аннушка и впрямь умеет готовить не только лишь пирожки? Интересно было б попробовать…

Екатерина ( с живостью): Так вы не против того, чтобы Аня приехала? Я напишу ей сегодня же! Мы проведем здесь прекрасное лето!

Кент (благодушно): И впрямь, зовите ее. В эти дни вы открыли мне мир с удивительной стороны. До сего дня я и не представлял, что еда может быть такой вкусной!

Екатерина (со странным смешком): Я так и думала. Стоило здесь на острове впервые поесть… Неужто вам никогда на коровьем масле готовить не пробовали? Впрочем, о чем это я? Откуда бы взялись у вас коровы на острове…

Кент (с удовольствием кушая очередной пирог): Да у нас тут мало коров. В основном овцы. И еще лисы… Я обязательно вас возьму на лисью охоту! Это такое занятное развлечение!

Екатерина (будто невзначай): Кстати, о лисах. Моего хорошего друга обвиняют в убийстве. Был у вас какой-то Чарльз Джеймс Фокс…

Кент (со смешком): Это мой дядя. Старый, толстый и мерзкий кретин. Министр иностранных дел у Гренвиля, сразу после убийства великого Питта. Требовал немедля сдаться Наполеону и во всех наших грехах перед корсиканцем покаяться.

Екатерина ( с мягкой усмешкою): Вот даже как? Наверно, он был великий дипломат, раз мог от вас этого требовать?

Кент (облизывая после пирога свои пальцы): Дипломат?! Ха-ха! Шантажист! Он проиграл все суды в Олд-Бейли, но не унялся. Обещал вывалить в печать все, что он накопал, если мы не сдадимся Бонапарту немедленно. Лишь тогда бы он не потерял все свои инвестиции в строительство в драном Ганновере. ( С раздражением:) Мы с братьями были так злы на него, что всерьез обсуждали – как бы половчее его придавить, а затем свалить эту смерть на кого-нибудь. Но вы же знаете нас, Ганноверов! Одни разговоры… А затем нашелся решительный человек и таки задушил эту гадину! Поверьте, в день смерти Фокса мы с братьями встретились и на радостях осушили целый ящик шампанского!

Екатерина (озадаченно): Вот как? Получается, что это убийство никто не расследовал потому…

Кент (кивая в ответ): Если бы кто-то начал расследовать, то на него из нашего шкафа выпал бы такого размера скелет, что от этого б содрогнулась вся Англия! Не будите спящую собаку! Так у нас говорят.

Екатерина (с любопытством): И что же это за столь страшный секрет, что Фокс заплатил за него своей жизнью?

Кент ( с усмешкой): Сударыня, прошу вас, не спрашивайте. Иначе мне вас придется убить. Я в этом поклялся перед всеми моими братьями.

Екатерина (начиная смеяться): Убить?! Меня?! А-ха-ха! Вы шутите? Меня уже много раз пытались убить, причем убийц посылает мой родной старший брат, а у него ресурсов не чета вашему! Наша разведка в мире сейчас самая лучшая, и все равно – Господь Бог меня любит и хранит от любой напасти! Просто расскажите мне ваш секрет, а потом и посмотрим – сумеют ли меня убить ваши братья все вместе взятые! (Совсем иным тоном:) Но ведь вы-то мне не желаете зла. (Требовательно:) Расскажите!

Кент (поднимая руки): Сдаюсь на вашу милость, Цирцея! И впрямь, какие меж друзей могут быть тайны. Тем более что суть дела не тайна, и само дело обсуждали в Олд-Бейли. Дело, кстати сказать, не закрыли, оно попало в архив по причине убийства истца…

Екатерина (требовательно): Ближе к делу!

Кент (с неуверенностью): Право слово, мне всегда хотелось поделиться этой тайной хоть с кем-нибудь. Суть ее в том, что Чарльз Джеймс Фокс сумел доказать, что мы с моими братьями не герцоги, а наш отец не король, а, извиняюсь, – отцеубийца…

5 г

Павильон. Весна. Утро. Хай-Вайкомб.

Королевское военное училище.

Кабинет Сумареца

В огромном кабинете, заставленном шкафами с книгами и завешанном морскими картами, князь Федор Гагарин и корнет Кондратий Рылеев беседуют с престарелым адмиралом Сумарецом. Похоже, что от последних слов адмирала у русских гостей глаза из орбит чуть не вылезли.

Рылеев: То есть как это – не король? А кто же?!

Гагарин (торопливо): Может быть, вы хотели сказать, что Георг Третий давно уже нелюдь? Бессмертный вампир, не принадлежащий к миру живых…

Сумарец (сварливо): Я сказал вам лишь то, что и намеревался сказать. Георг Третий никакой не король, а самозванец и отцеубийца. Десять лет назад при расследовании дела в Олд-Бейли это было безусловно доказано! Другое дело, что истцу – этому вашему Чарльзу Джеймсу Фоксу – династия смогла заткнуть рот, откупившись должностью министра иностранных дел, однако этот шантажист не унялся и через какое-то время стал просить большего. Вот тогда-то рот ему заткнули уже окончательно!

Гагарин (растерянно): Вы рассказываете это настолько обыденно, что в толк не возьму. Вы что, убийство Фокса оправдываете?

Сумарец ( с презрением): Пф-ф-ф! Пустой и никчемный был человечишка! ( С презрением в голосе:) Либерал! Икона современного либерализма! (Решительно:) А сие значит – идиот, развратник, шантажист и – вишенкою на торте – национал-предатель! Иуда! Ради своих кунштюков в Ганновере хотел всю Англию на колени поставить перед Антихристом! И это после победы и самопожертвования нашего лорда Нельсона! ( С ядом и ненавистью в голосе:) Либерал! Плюю на его могилу!

Рылеев (задумчиво): Вы хотите сказать, что обвинения Фокса были судом и народом отвергнуты, ибо сам Фокс был дрянной человек…

Сумарец (грозя пальцем): Этого я не сказал. Обвинения Фокса судом никогда не были отвергнуты, ибо отвергать там и нечего. Все правда! Суд отменили по причине смерти истца.

Гагарин (решительно): Тогда я вообще ничего не пойму. Получается, что Англией правит не пойми кто, а вы об этом нам столь покойно рассказываете.

Сумарец (разводя руками): Друг мой, вы просто не понимаете, как у нас все устроено. Это у вас царь действительно правит, а у нас король – фигура скорей номинальная. Все решается в Сити. Указом позапрошлого века от Софьи Ганноверской. А из этого следует, что не так уж и важно, кто у нас тут король. Георг Третий, к примеру, рехнулся полвека назад и воет с тех пор в своем Сент-Джемсском дворце в свое удовольствие. Лично меня этот вой никак не касается, не понимаю, почему он должен волновать вас – русских?

Рылеев (растерянно): Нет, я знал, что в каждой избушке свои погремушки, но чтобы настолько…

Гагарин ( с озарением): Я понял! Речь идет не об узурпации власти, ибо узурпировать тут у вас нечего. Фокс обвинял принцев ганноверских в том, что их отец совершил уголовное преступление, а они владеют своими имениями и титулами незаконно!

Сумарец (пожевав губами): Пожалуй, что так… Вы поймите меня, нынешние принцы ганноверские – незлобивые идиоты и дурного стране в жизни не сделают. В отличие от этого мерзкого негодяя Фокса, который и претендовал на наш трон и на все их дворцы, деньги и титулы! (Вновь загораясь негодованием:) Подумать только, ради его делишек сдать всю нашу славную Англию на поклон лягушатникам. Сразу после нашей победы при Трафальгаре! Гореть ему в аду – вечно! Либерал! Подонок!

Рылеев (деловито): Хорошо. К черту Фокса. Просто объясните – что именно он раскопал.

Гагарин (угодливо): Да, да, вы так много всего про историю Англии знаете! Поясните, в чем суть?

Сумарец (чутьраздуваясь от похвалы): Дело простое. У Ганноверов с головою испокон веков было не все в порядке. Именно поэтому наша матушка и спасительница страны Софья Ганноверская хоть и передала потомкам свой трон, но при этом повелела детям и внукам своим царствовать в Англии, но не править. ( С увлечением:) И она была, бесспорно, права. Увы, это была наша последняя из великих правительниц и вообще необычайно мудрая женщина. (Спохватываясь:) О чем это я? Ах, да… Итак, Ганноверы стали править в Англии и для этого они везли из своего крохотного Ганновера своих лучших друзей и советников.

Гагарин (с интересом): А кто же тогда оставался в Ганновере?

Сумарец (деловито): А в Ганновер, наоборот, ссылали из Англии весь балласт. И вот среди этого балласта оказался сын Георга Второго – принц Фредерик Уэльский. Мальчик был талантливым, но полностью чокнутым. Свихнулся на почве крикета.

Рылеев: Как это? А при чем здесь крикет?

Сумарец (воздевая палец к небу): Фредерик решил придумать такую игру, в которую бы играли все во всем мире. Он мечтал, что все войны после этого прекратятся, а люди всего мира станут играть только в крикет и на крикетных полях решат все свои разногласия.

Гагарин (шепотом): Точно чокнутый… Это как это – заставить весь мир играть в неведомую игру, придуманную где-то в Британии?

Сумарец (делая странный жест): Вот именно в игру, придуманную в Британии, чтобы ее судили только британские рефери, и от этого британские суды стали бы в мире самыми главными.

Рылеев (с чувством): А ряшка не треснет?

Сумарец (со смехом): В Парламенте свое заключение по крикету высказывал сам сэр Исаак Ньютон. Он заявил, что сама идея – революционна и желательно было бы подсадить на нее целый мир, если бы не три но. Шмотки для игры слишком дороги, правила слишком запутанны, и самое главное – активных игроков только два, а народ не хочет смотреть, он хочет участвовать. Вот если бы инвентарь был дешевле, правила проще, активных игроков штук десять, а еще лучше двадцать…

Рылеев (с интересом): И что же Ньютон предложил взамен?

Сумарец (разводя руками): Ничего. По его словам, «народные игры» – это из разряда «для быдла», и не дело для его столь великого ума развлечения для простолюдинов придумывать!

Гагарин (язвительно): Ну да, принц Фредерик, стало быть, хотел мира без войн и чтобы для народов можно было заменить войны крикетными матчами, и поэтому он идиот, а сэру Исааку было до того недосуг. Все больше о высоком… Об искусстве войны да о небесных механиках…

Сумарец (с горечью): Ваша ирония уместна, молодой человек… Порою я думаю, что умалишенный принц Фредерик был не так уж и глуп… В любом случае придуманная им игра пережила его и живет по сей день.

Гагарин (задумчиво): А что же пошло не так?

Сумарец (разводя руками): Принц Фредерик мечтал провести мировой чемпионат по крикету, но при его жизни в крикет играли лишь в Британии, России и части Германии. Тогда он обратился со своей идеей к католикам, и папа ему отвечал, что согласится на мировой чемпионат по крикету, ежели Фредерик сменит веру.

Рылеев (ошеломленно): И он? Неужто сменил?

Сумарец (пожимая плечами): Фредерик был безумен. Его сын Георг, как молния, понесся в Ганновер, дабы это предотвратить… Однако, по документам, полученным Фоксом, вроде бы не поспел. А Фредерик по его приезде при загадочных обстоятельствах умер. Тогда-то Георг поклялся на Писании, что его отец не успел стать католиком.

Гагарин (задумчиво): Вот тут я не понял.

Сумарец (сухо): Акт о престолонаследии 1701 года, принятый Софьей Ганноверской. Член королевской семьи, принявший католичество, не может быть королем и теряет это право для всего своего потомства. Георг Третий был сыном принца Фредерика. Если тот успел стать католиком, то Георг Третий и все его братья и сестры, а также потомки, – никто и звать никак. Так что будущему королю Георгу было что терять. В Олд-Бейли никто и не сомневался, что наш нынешний король Георг Третий убил собственного отца, чтобы тот никогда не смог признаться кому-либо, что успел принять католичество. (Странным тоном:) Удивительная игра – британский крикет. Ради устроения первого чемпионата мира по нему некогда принц Уэльский готов был отказаться от любых денег, власти и титулов… Блаженный. (Со слезой в голосе:) Вы не поверите, за это его, дурачка, по сей день любят в старушке Англии! (Иным голосом:) В отличие от всех его сыновей с внуками, которые, на мой взгляд, за это деянье и были Господом прокляты!

6 г

Павильон. Весна. Вечер. Уимблдон.

Дом Екатерины Павловны

Екатерина Павловна внимательно выслушивает доклад князя Гагарина и корнета Рылеева. Затем задумчиво говорит.

Екатерина: Примерно все то же самое мне удалось узнать и самой. Похоже, что эта страшная тайна – вовсе и не тайна в современной Британии.

Рылеев (сухо): Я бы так не сказал. Я понял так, что в это посвящена лишь высшая элита. А они все по крови – Ганноверы, ибо на высшие посты при этой династии можно было попасть лишь членам этого семейного круга. Лишь дурачок Фокс стал трезвонить о таком казусе, а всем прочим было не с руки кидаться камнями в доме из хрусталя.

Екатерина (задумчиво): Но мы-то с вами ведь не Ганноверы… И опять же, после победы над Бонапартом именно Англия становится нашим главным противником. А что, ежели разворошить все это змеиное гнездо?! Нашей стране с того будет великое облегчение…

Гагарин ( с сомнением): Разворошить тута все – это мы мигом. Но, может быть, сперва со старшими товарищами посоветоваться? Я бы отписал по начальству – у Алексан Христофорыча ума палата, ежели в сей истории есть подводные камни, он нам маякнет. А коль путь свободен, так тут пожар и раздуем…

Екатерина (решительно): Князь, все ваши поместья расположены в Тверской губернии – то бишь в моей Ганзе. Стало быть, лишь я и есть ваша начальница. А поэтому мы сделаем так…

7 г

Натура. Лето. Утро. Дувр. Причалы

На причал Дувра с лодок высаживается разряженная компания. Прусский король, русский царь и князь Голицын помогают сойти на берег многочисленной семье Саксен-Кобургов. С сыновьями и дочерьми приехала даже вдовствующая герцогиня Августа, которая выглядит во всем этом путешествии главной.

Августа: Крошки, за мной! Не отстаем, держимся кучно… Осторожнее – причал скользкий!

Александр (Голицыну с плохо скрытым смешком): Ох уж эти нищие немцы! Стоило узнать, что путешествие в Англию из моего кармана оплачено, – и вот они уже все здесь гурьбой и похожи друг на друга, будто горошины!

Голицын (задумчиво): А ты знаешь, мин херц, во всем этом есть нечто странное. Давно ли мы с тобой видели, как наша Анечка ссорилась со своей матерью, и вот на тебе – идут чуть ли не под руку. А с другой стороны герцогини, смотри-ка – Антуанетта Вюртемберг, жена принца Александра, которому ты подарил Белоруссию…

Александр ( с интересом): Да-да… И правда. Антуанетта была на ножах с Анной с тех самых пор, как Костя выбрал ее в жены. Какая странная перемена!

Августа (сухим голосом обращаясь к царю и прусскому королю): Господа, думаю, пора разделиться. Английский король, говорят, не в себе, и я не думаю, что он готов нас принять столь большой и вздорной компанией. Поэтому мы, возможно, присоединимся к вам на каких-либо празднествах. К тому же племянник мой, Эдвард Август Кент, пригласил нас в свой дом. Это в Уимблдоне…

За всей этой процессией из кареты с темными занавесями внимательно наблюдают глава Секретной службы Его Величества лорд Монтегю и его правая рука Метьюз. Молодой человек с интересом спрашивает.

Метьюз: Интересно, зачем тащить сюда всех этих одинаковых по виду принцесс?

Монтегю (сухо): Дымовая завеса, Джонни, дымовая завеса. В реальности весь этот парад нам устроили, дабы скрыть лишь двоих. Разводимую сейчас Анну Русскую или вдовую Викторию Лейнинген. Одна из них должна окрутить нашего дурачка Кента, и тогда появится прямой путь из Тюрингии по Эльбе в Ганновер. Не пройдет пяти лет, и наш Ганновер будет столь сильно привязан к прусской Тюрингии торговыми связями, что… Они станут крепче, чем связи Ганновера с Англией.

Метьюз (с опаской): Они хотят отнять наш Ганновер? Но почему мы вообще пустили их к себе с такими-то планами? Разогнать к бесу всех этих немецких курочек…

Монтегю (со странной усмешкой): Ах, Джонни. Ты за деревьями не видишь леса! Почему Тюрингия зовется – Тюрингией? Это от слова «дверь». Испокон эта горная и нищая страна славилась своими проходами через Рудные горы. Тюрингия значит «страна дверей». Сегодня это единственная связь между Пруссией и ее новыми землями в Рейнланде с Вестфалией. Да, Пруссия хочет получить из Тюрингии путь к морю через Ганновер. Но точно так же Англии будет выгодно, если возникнет путь из нашего Ганновера к ним в Тюрингию, которая стала нервным узлом для всех прусских земель, как на востоке, так и на западе.

Метьюз ( с восторгом): У нас есть план?!

Монтегю (плотоядно усмехаясь): Кто нам мешает, тот нам и поможет. Прусская сторона, чтоб нас запутать, привезла к нам всех Саксен-Кобургов. Саксен-Кобурги – главное семейство в Тюрингии. (Начиная хихикать:) Они приготовили для нас гамбит. Ловушку в шахматной партии. А мы…

Метьюз (замирающим голосом): А мы? Что же мы сделаем?

Монтегю (с плохо скрываемым торжеством): В миг, когда их ловушка супротив нас почти что сработает, мы перевернем доску. Мы просто перевернем эту чертову доску. Вот что мы, Джонни, сделаем!

Ослепительно яркое летнее утро. От морской глади столь золотистые блики, что глазам больно. По причалу идет настоящий цветник из хорошо наряженных дам, похожих друг на друга, точно горошины. Чуть вдали от них стоит карета с темными занавесями, в которой кто-то хихикает. Появляется надпись – «конец тридцать первой серии».

Читать фрагменты других книг