Все вы – потерянное поколение.
Поколения приходят и уходят, а земля остается навеки. Солнце восходит, и солнце заходит, и вновь спешит к месту своего восхода. Летит ветер на юг, потом направляется к северу, кружится, кружится и возвращается на свои круги. Все реки текут в море, но море не переполняется. И возвращаются реки к своим истокам, чтобы течь снова.
Екклесиаст: 1, 1–7. Новый русский перевод. (здесь и далее – прим. пер.).
Книга 1
• ГЛАВА 1 •
Роберт Кон одно время был чемпионом Принстона по боксу в среднем весе. Не подумайте, что такое звание сильно меня впечатляет, но для Кона оно много значило. Бокс он ни во что не ставил, даже недолюбливал, но был донельзя усерден и безжалостен к себе, стараясь побороть свою застенчивость и чувство неполноценности, развившееся у него в Принстоне, где евреев не жаловали. Его в каком-то смысле утешала уверенность в том, что он может сбить с ног всякого, кто косо на него посмотрит, но он был таким застенчивым и донельзя славным малым, что дрался только в спортзале. Лучший ученик Паука Келли. Паук Келли всех своих юных джентльменов натаскивал, как полулегких, весили они сто пять или двести пять фунтов. Но Кону это, похоже, подошло в самый раз. Он и вправду был очень быстрым. Видя его успехи, Паук до срока поставил его против сильного противника, и ему навсегда расплющили нос. После этого Кон проникся еще большей неприязнью к боксу, но испытал и своеобразное удовлетворение, не говоря о том, что это пошло на пользу его носу. На последнем курсе в Принстоне он пристрастился к чтению и стал носить очки. Ни один из его однокурсников, кого я встречал, не помнил его. Даже того, что он был чемпионом в среднем весе.
Все простодушные и открытые люди вызывают у меня недоверие, особенно когда их истории сходятся, и я всегда подозревал, что, может, Роберт Кон вовсе не был чемпионом в среднем весе, а на нос ему наступила лошадь, или мама его в детстве уронила, а может, он во что-нибудь врезался, но потом кое-кто, знавший Паука Келли, подтвердил мне его историю. Паук Келли не только помнил Кона. Он часто думал, что с ним стало.
Роберт Кон был отпрыском одного из богатейших еврейских семейств Нью-Йорка по отцовской линии, а по материнской – одного из старейших. В военной школе, где он готовился к Принстону и был отличным крайним в футбольной команде, никого не заботила его национальная принадлежность. До поступления в Принстон никто не давал ему повода почувствовать себя евреем, а стало быть, хоть в чем-то не таким, как другие. Он был славным малым, дружелюбным и очень застенчивым, и ему приходилось несладко. Найдя отдушину в боксе, он окончил Принстон с ущемленным самолюбием и сплющенным носом, и женился на первой девушке, которая подластилась к нему. За пять лет брака он нажил троих детей и истратил большую часть от пятидесяти тысяч долларов, доставшихся ему от отца, тогда как основное имущество перешло к матери, и неурядицы с богатой женой сделали из него довольно хмурого типа; и только он собрался бросить ее, как она первая его бросила и ушла к художнику-миниатюристу. После того, как он несколько месяцев не решался уйти от жены, считая, что поступит с ней слишком жестоко, лишив своей особы, ее уход подействовал на него весьма отрезвляюще.
После развода Роберт Кон перебрался на Западное побережье. В Калифорнии он сошелся с литераторами и, поскольку у него еще кое-что оставалось от пятидесяти тысяч, вскоре стал финансировать художественный журнал. Журнал увидел свет в Кармеле, штат Калифорния, и окончил свои дни в Провинстауне, штат Массачусетс. К тому времени Кон, на которого сперва смотрели как на сущего ангела и указывали его имя в числе прочих членов редколлегии, успел стать полноправным редактором. Он обнаружил, что авторитет редактора за собственные деньги ему нравится. Но издание журнала стало ему не по карману, и он с сожалением оставил это занятие.
Впрочем, к тому времени у него появились другие заботы. Его прибрала к рукам одна леди, которая надеялась сделать себе имя в журнале. Она была очень настойчива, а прибрать Кона к рукам ничего не стоило. К тому же он был уверен, что любит ее. Когда же эта леди поняла, что журнал не оправдал ее надежд, она слегка разочаровалась в Коне и решила получить свое, пока еще могла на что-то рассчитывать, поэтому настояла, чтобы они перебрались в Европу, где Кон стал бы писателем. Они перебрались в Европу, где леди когда-то училась, и прожили три года. За эти три года, первый из которых прошел в путешествиях, а последние два – в Париже, Роберт Кон завел двоих друзей: Брэддокса и меня. Брэддокс стал его другом по литературе. Я – по теннису.
Леди, прибравшая его к рукам (звали ее Фрэнсис), обнаружила к концу второго года, что красота ее увядает, и ее отношение к Роберту перешло от беспечного обладания и помыкания к неуклонной убежденности, что он должен жениться на ней. Как раз в то время мать Роберта назначила ему содержание, около трехсот долларов в месяц. Не думаю, что за все то время – два с половиной года – Роберт Кон взглянул на другую женщину. Он был вполне счастлив, не считая того, что, как и многие живущие в Европе, предпочел бы жить в Америке, к тому же он открыл для себя писательство. Он написал роман, и роман не настолько плохой, как потом утверждали критики, хотя роман был очень слабый. Он читал много книг, играл в бридж, играл в теннис и боксировал в местном спортзале.
Впервые мне открылось отношение к нему его дамы как-то вечером, когда мы втроем обедали. Мы пообедали в «Лавеню» а потом перешли выпить кофе в «Кафе-де-Версаль». После кофе мы выпили несколько рюмок фин, и я сказал, что мне пора. Кон говорил о том, чтобы мы с ним вдвоем выбрались куда-нибудь на выходные. Ему хотелось уехать из города и хорошенько размять ноги. Я предложил слетать в Страсбург и прогуляться до Сент-Одиль или еще где-нибудь по Эльзасу.
– Я знаю в Страсбурге одну девушку, которая может показать нам город, – сказал я.
Кто-то пнул меня под столом. Я подумал, что нечаянно, и продолжал:
– Она живет там два года и знает всё, что можно знать об этом городе. Отличная девушка.
Меня снова пнули под столом, и я заметил, как Фрэнсис, дама Роберта, вскинула подбородок и насупила брови.
– Какого хрена мы забыли в этом Страсбурге? – сказал я. – Можем поехать в Брюгге или в Арденны.
Кону, похоже, полегчало. Больше меня не пинали. Я пожелал им спокойной ночи и встал. Кон сказал, что хочет купить газету и пройдется со мной до угла.
– Боже правый, – сказал он, – зачем ты это сказал об этой девушке в Страсбурге? Не видел Фрэнсис?
– Нет, а что? Если я знаю девушку из Америки в Страсбурге, какое, нахрен, Фрэнсис до этого дело?
– Да без разницы. Девушка есть девушка. Я бы не смог уехать, вот и все.
– Не глупи.
– Ты не знаешь Фрэнсис. Любая девушка! Не видел, как она посмотрела?
– Ну что ж, – сказал я, – поедем в Санлис.
– Не обижайся.
– Я не обижаюсь. Санлис – хорошее место, и мы можем остановиться в «Большом олене», побродить по лесу и вернуться домой.
– Хорошо, это будет отлично.
– Что ж, увидимся завтра на кортах, – сказал я.
– Спокойной ночи, Джейк, – сказал он и направился к кафе.
– Ты забыл купить газету, – сказал я.
– Это верно. – Он прошелся со мной до киоска на углу и купил газету. – Ты ведь не обиделся, Джейк?
Он повернулся ко мне.
– Нет, с чего бы?
– Увидимся на теннисе, – сказал он.
Я смотрел, как он идет к кафе с газетой в руке. Я по-доброму относился к нему и подумал, что ему не позавидуешь.
Джон (Паук) Келли (1872–1937) – инструктор по боксу в Принстонском университете в 1902–1936 гг.
105 фунтов = 47,6 кг; 205 фунтов = 93 кг.
Фр. Fines – здесь высший сорт коньяка.
Санлис известен обилием исторических памятников.
• ГЛАВА 2 •
Той зимой Роберт Кон наведался в Америку со своим романом и пристроил его в одно вполне приличное издательство. Я слышал, они с Фрэнсис ужасно поругались, и думаю, тогда она его и потеряла, потому что в Нью-Йорке он славно провел время в женской компании и вернулся другим человеком. Америка как никогда пришлась ему по душе, и он больше не был ни простодушным, ни славным малым. Издатели расточали похвалы его роману, и это вскружило ему голову. Опять же, он славно погулял в Нью-Йорке, и его горизонты расширились. Четыре года его горизонт однозначно ограничивался женой. Три или почти три года он не смотрел ни на кого, кроме Фрэнсис. Уверен, он в жизни не был ни в кого влюблен.
Женился он, чтобы загладить паршивые впечатления от колледжа, а Фрэнсис, подобрав его, загладила впечатления от того, что у его жены, как оказалось, свет клином на нем не сошелся. Он ни в кого еще не был влюблен, но осознал, что представляет собой заманчивую партию для женщин, и само то, что женщина может печься о нем и хотеть с ним жить, – это не какой-то дар небес. Это привело к тому, что находиться рядом с ним стало уже не так приятно. Кроме того, в Нью-Йорке он играл в бридж со своими партнерами, делая чересчур высокие ставки, и умудрился выиграть несколько сот долларов. В результате у него сложилось обманчивое впечатление об этой игре, и пару раз он обмолвился, что всегда можно прожить на бридж, если прижмет.
И случилось еще кое-что. Он начитался У. Г. Хадсона. Это может показаться невинным занятием, но Кон читал и перечитывал «Пурпурную землю». «Пурпурная земля» – книга крайне коварная, если читать ее в зрелом возрасте. В ней рассказывается о феерических амурных похождениях безупречного английского джентльмена на фоне чрезвычайно романтических пейзажей, выписанных в мельчайших подробностях. Брать такую книгу в качестве руководства к действию в тридцать четыре года так же небезопасно, как заявляться на Уолл-стрит прямиком из монастырской школы, вооружившись серией поучительных книжек Элджера для юношества. Кон, я полагаю, воспринимал каждое слово «Пурпурной земли» так же буквально, как если бы это был кредитный отчет Р. Г. Дана. Поймите меня правильно: он допускал определенные натяжки в сюжете, но в целом принимал эту книгу всерьез. Чтобы воспламенить его, большего и не требовалось. Но я не сознавал, насколько он воспламенен, пока однажды он не заглянул ко мне в контору.
– Привет, Роберт, – сказал я. – Ты заглянул подбодрить меня?
– Ты хотел бы отправиться в Южную Америку, Джейк? – спросил он.
– Нет.
– Почему нет?
– Ну не знаю. Никогда особо не хотелось. Слишком дорого. К тому же в Париже южноамериканцев хоть отбавляй.
– Это не настоящие южноамериканцы.
– Как по мне, так даже слишком настоящие.
Мне пора было сдавать на почтовый поезд недельный материал, а я еще не написал и половины.
– Сплетен никаких не знаешь? – спросил я.
– Нет.
– Никто не разводится из твоих светских знакомых?
– Нет; слушай, Джейк. Если я возьму на себя все расходы, ты поедешь со мной в Южную Америку?
– На что я тебе?
– Ты умеешь по-испански говорить. И вдвоем нам будет веселее.
– Нет, – сказал я, – мне нравится этот город, а летом я езжу в Испанию.
– Всю жизнь я хотел совершить такое путешествие, – сказал Кон и присел. – А пока соберусь, буду уже стариком.
– Не дури, – сказал я. – Ты можешь куда угодно отправиться. У тебя полно денег.
– Я знаю. Но не могу решиться.
– Могу утешить, – сказал я. – Все страны похожи на кинокартины.
Но мне было его жаль. Он прямо помешался.
– Невыносимо думать, что жизнь так быстро проходит, а я толком не живу.
– Никто толком не живет, кого ни возьми, кроме матадоров.
– Матадоры мне неинтересны. Это ненормальная жизнь. Я хочу отправиться вглубь Южной Америки. У нас могло бы получиться отличное путешествие.
– А ты не думал отправиться в Британскую Восточную Африку, поохотиться?
– Нет, мне бы это не понравилось.
– Туда бы я с тобой поехал.
– Нет; это мне неинтересно.
– Это потому, что ты не прочел ни одной такой книжки. Давай, прочти книжку, полную любовных приключений с прекрасными лоснящимися черными принцессами.
– Я хочу в Южную Америку.
Было у него это чисто еврейское упрямство.
– Давай спустимся, пропустим по рюмке.
– А ты не занят?
– Нет, – сказал я.
Мы спустились по лестнице в кафе на первом этаже. Я давно нашел прекрасный способ выпроваживать навязчивых друзей. Как только вы пропустили по рюмке, тебе остается сказать: «Что ж, мне пора назад, отправлять телеграммы», – и порядок. В газетном деле, где важно уметь создать впечатление, что ты ничем не занят, очень важно уметь тактично раскланяться. В общем, мы спустились в бар и выпили виски с содовой. Кон оглядел бутылки в ящиках вдоль стены.
– Хорошее здесь место, – сказал он.
– Выпивки хватает, – согласился я.
– Послушай, Джейк. – Он налег на стойку. – У тебя никогда не бывает ощущения, что вся твоя жизнь проходит, а ты не берешь от нее, что можешь? Ты сознаёшь, что прожил уже половину времени, отпущенного тебе?
– Да, случается периодически.
– Ты понимаешь, что лет через тридцать пять мы будем мертвы?
– Какого хрена, Роберт? – сказал я. – Какого хрена?
– Я серьезно.
– Вот уж о чем не волнуюсь, – сказал я.
– А стоило бы.
– Мне в жизни хватало о чем волноваться. Хватит с меня.
– Что ж, а я хочу в Южную Америку.
– Послушай, Роберт, перебравшись в другую страну, ты ничего не решишь. Я все это испробовал. Нельзя убежать от себя, перебравшись в другое место. Этим ничего не добьешься.
– Но ты еще не был в Южной Америке.
– Нахрен Южную Америку! Если ты отправишься туда в таком состоянии, будешь чувствовать себя точно так же. У нас тут хороший город. Почему ты не начнешь жить своей жизнью в Париже?
– Меня тошнит от Парижа и от Квартала.
– Держись подальше от Квартала. Курсируй сам по себе – и посмотришь, что случится.
– Со мной ничего не случается. Я как-то раз гулял один всю ночь, и ничего не случилось, только коп на велосипеде попросил предъявить документы.
– Правда, город хорош ночью?
– Меня не волнует Париж.
Вот и все. Мне было жаль его, но я ничем не мог ему помочь, поскольку он вбил себе в голову две идеи: ему полегчает в Южной Америке, а Париж ему надоел. Первую идею он взял из книги, да и вторую, надо думать, тоже.
– Что ж, – сказал я, – мне надо наверх, отправлять телеграммы.
– Тебе правда надо?
– Да, надо разделаться с этими телеграммами.
– Ты не против, если я поднимусь и посижу в конторе?
– Да, поднимайся.
Он сидел в предбаннике и читал газеты и журнал «Редактор и издатель», а я битых два часа стучал на машинке. Затем разложил копии, проштамповал имя автора, убрал все в пару больших конвертов и вызвал посыльного, отнести их на Гар-Сен-Лазар. Выйдя в другую комнату, я нашел Роберта Кона спящим в кресле. Он спал, подложив руки под голову. Мне не хотелось будить его, но я хотел закрыть контору и отчалить. Я тронул его за плечо. Он покачал головой.
– Я этого не сделаю, – сказал он, зарываясь в руки головой. – Я этого не сделаю. Ни за что не сделаю.
– Роберт, – сказал я и потрепал его по плечу.
Он поднял на меня глаза. Улыбнулся и моргнул.
– Я сейчас говорил во сне?
– Вроде того. Но неразборчиво.
– Боже, какой скверный сон!
– Тебя машинка убаюкала?
– Должно быть. Я совсем не спал прошлую ночь.
– Почему?
– Разговаривали, – сказал он.
Я живо это представил. У меня скверная привычка представлять друзей в постельных сценах. Мы отправились в кафе «Наполитен» – пить аперитив и смотреть на вечернюю толпу на бульваре.
Уильям Генри Хадсон (1841–1922) – аргентинский писатель и натуралист; его роман «Пурпурная земля» (изд. 1885) имеет развернутое название: «Пурпурная земля, которой лишилась Англия: путешествия и приключения на Восточной полосе в Южной Америке».
Хорейшо Элджер (1832–1899) – американский писатель, поэт, журналист и священник, автор романов о молодых людях из бедноты, достигающих успеха в жизни честным трудом.
Роберт Грэм Дан (1826–1900) – американский брокер, основатель авторитетного агентства кредитного рейтинга.
Имеется в виду Латинский квартал, известный своей развеселой жизнью, особенно в темное время суток.
Фр. Gare Saint-Lazare – Вокзал Сен-Лазар.
Страницаиз6
СкороКнижный режим