Глава пятая. Выживание
Израильтяне думали, что если они захватят в плен кого-нибудь из лидеров ХАМАСа, то все наладится. Но за то время, пока отец сидел в тюрьме, интифада стала только более жестокой. К концу 1989 года Аммар Абу Сархан из Рамаллы стал свидетелем стольких смертей палестинцев, что уже не мог этого вынести. Не имея огнестрельного оружия, он схватил кухонный нож и зарезал троих израильтян, фактически запустив цепную реакцию. Этот инцидент ознаменовал начало значительной эскалации насилия.
Сархан стал героем для тех палестинцев, которые потеряли друзей или родных, чьи земли были захвачены или у которых имелись другие причины для мести. Они не были убежденными террористами. Это были простые люди, у которых не осталось ни надежды, ни выбора. По сути, их загнали в угол. У них больше не было ничего, и им стало нечего терять. Их не волновало ни мнение мировой общественности, ни даже собственная жизнь.
В те дни для нас, детей, настоящей проблемой стало посещение школы. Очень часто, выходя из нее, я видел, как по улицам разъезжают израильские джипы. Солдаты в них в громкоговорители объявляли о наступлении комендантского часа. Это не было похоже на комендантские часы в американских городах, когда власти разыскивают родителей подростков, пойманных за рулем после 11 часов вечера. В Палестине, если бы вы по какой-либо причине оказались на улице после наступления комендантского часа, вас бы расстреляли. Без предупреждения, без попытки ареста. Просто застрелили бы, и все.
Когда объявили комендантский час в первый раз, я был в школе и не знал, что теперь делать. Мне предстояло пройти четыре мили пешком, и я понимал, что ни за что не успею домой вовремя. Улицы быстро пустели, и мне стало страшно. Я не мог оставаться на месте, и, несмотря на то что был всего лишь ребенком, пытавшимся вернуться домой из школы, я знал, что, если попадусь на глаза израильским солдатам, они меня застрелят. Как застрелили уже многих других палестинских детей.
Я стал перебегать от дома к дому, пробираясь через задние дворы и прячась в кустах. Я изо всех сил старался избегать лающих собак и людей с автоматами, и когда повернул наконец за угол и вышел на свою улицу, то испытал безмерное облегчение, увидев, что братья и сестры тоже благополучно добрались домой.
Однако комендантские часы были лишь одним из многих новшеств, с которыми мы столкнулись в интифаду. Часто бывало так, что в школе появлялся человек в маске и говорил, что объявлена забастовка и теперь всем следует разойтись по домам. Забастовки, организуемые одной из палестинских группировок, были направлены на то, чтобы Израиль собирал как можно меньше налога с продаж, которым правительство обложило владельцев магазинов. Если магазины не открывались, владельцы могли платить меньше налогов. Но и израильтяне были далеко не дураки. Они начали арестовывать владельцев магазинов за уклонение от уплаты налогов.
Ну и кто в результате больше страдал от забастовок?
Вдобавок ко всему различные отряды сопротивления непрерывно боролись друг с другом за власть и влияние. Они были похожи на детей, дерущихся из-за футбольного мяча. Тем не менее ХАМАС неуклонно набирал силу и в какой-то момент стал представлять угрозу доминированию Организации освобождения Палестины (ООП).
ООП была основана в 1964 году, чтобы представлять интересы палестинского народа. В нее вошли три крупнейшие организации: ФАТХ, левонационалистическая группировка; коммунистическая организация «Народный фронт освобождения Палестины» (НФОП); «Демократический фронт освобождения Палестины» (ДФОП) – еще одна группировка, в основе которой лежала марксистско-ленинская идеология.
ООП потребовала, чтобы Израиль вернул все земли, принадлежавшие палестинцам до 1948 года, и предоставил Палестине право на самоопределение. С этой целью ООП развернула глобальную пиар-кампанию, положила начало партизанской войне и стала организовывать теракты – сначала в соседней Иордании, затем в Ливане и Тунисе.
В отличие от ХАМАСа и «Исламского джихада», ООП никогда не была исламистской организацией. Ее группировки состояли из националистов, далеко не все из которых соблюдали правила ислама. Многие даже не верили в Бога. Еще будучи мальчишкой, я считал ООП коррумпированной и пекущейся только о своих интересах. Ее главари заставляли людей – часто это были всего лишь подростки – совершать один или два громких теракта в год, чтобы оправдать сбор средств на борьбу с Израилем. Молодые фидаины были не более чем топливом для разжигания гнева и ненависти, а также гарантией того, что пожертвования продолжат поступать на личные банковские счета лидеров ООП.
Поначалу в Первую интифаду идеологические разногласия удерживали ХАМАС и ООП на совершенно разных позициях. ХАМАС в значительной степени воодушевлялся религиозным пылом и идеями джихада, в то время как ООП руководствовалась национализмом и идеологией власти. Когда ХАМАС объявлял забастовку и угрожал сжечь все открытые магазины, лидеры ООП, сидевшие через улицу, предупреждали, что будут сжигать тех, кто закроется.
Однако обе группы объединяла ненависть к тому, что они называли «сионистским территориальным образованием». Наконец две организации договорились, что ХАМАС будет наносить свои удары девятого числа каждого месяца, а ФАТХ (как крупнейшая фракция ООП) – первого. Теперь, когда объявляли забастовку, останавливалось все: занятия в школах, торговля, автомобильное движение. Никто не работал, не торговал и не учился.
Деятельность всего Западного берега замирала. Люди в масках проводили демонстрации, жгли шины, разрисовывали стены граффити и заставляли предприятия закрываться. При этом кто угодно мог надеть лыжную маску и говорить, что он из ООП. На деле никто никогда не знал, кто скрывается под маской. Каждый руководствовался личными интересами и чувством мести. Постепенно нарастал хаос.
Разумеется, Израиль воспользовался этой неразберихой. Поскольку бойцом интифады мог стать кто угодно, сотрудники израильских сил безопасности надевали маски и проникали на демонстрации. Они могли входить в любой палестинский город средь бела дня, переодевшись в фидаинов, и проводить впечатляющие операции. Так как никто не знал точно, кто именно закрыл лицо маской, то люди, как правило, выполняли все, что от них требовали, – из страха быть избитыми, потерять в пожаре свой бизнес или быть обвиненным в произраильском коллаборационизме, что часто приводило к повешению.
Довольно скоро хаос и неразбериха достигли такого уровня, что все происходящее стало напоминать какой-то абсурд. Несколько раз, когда дело близилось к экзаменам, мы с одноклассниками уговаривали учеников постарше прийти в школу в масках и сказать, что началась забастовка. Нам это казалось забавным.
Короче говоря, мы становились злейшими врагами самим себе.
Те годы для нашей семьи выдались особенно тяжелыми. Отец по-прежнему сидел в тюрьме, а из-за нескончаемой череды забастовок мы, дети, почти год не ходили в школу. Мои дяди, религиозные деятели, и все прочие вокруг, казалось, решили, что их главная задача – воспитывать меня. Поскольку я был первенцем шейха Хасана Юсефа, ко мне предъявляли невероятно высокие требования. И когда я не оправдывал ожиданий, меня били. Что бы я ни делал – даже если ходил в мечеть по пять раз на дню, – этого никогда не бывало достаточно, чтобы заслужить одобрение.
Как-то раз я стал бегать по мечети, просто разыгравшись с другом, и за мной погнался имам. Он поймал меня, поднял над головой и бросил. Я упал на спину – у меня перехватило дыхание, мне показалось, что я сейчас умру. Потом он продолжил бить меня кулаками и пинать ногами. Почему? Ведь я не совершил ничего такого, чего бы не делали другие дети. Но поскольку я был сыном Хасана Юсефа, от меня ожидали, что я буду вести себя по-особенному.
Я дружил с мальчиком, чей отец был религиозным лидером и большой шишкой в ХАМАСе. Этот человек постоянно призывал людей бросать камни. Но одно дело, когда стреляли в чужих детей, забрасывающих поселенцев камнями, и совсем иное, если речь заходила о его собственном сыне. Узнав однажды, что мы тоже бросали камни, он позвал нас к себе. Мы подумали, что он хочет с нами поговорить. Но он вырвал электрический шнур из обогревателя и принялся сильно, до крови, хлестать нас. Он запретил сыну дружить со мной – чтобы спасти, по его словам, – но сделал этим только хуже: в конце концов мой друг ушел из дома, ненавидя отца больше, чем дьявола.
Кроме попыток держать меня в узде, пока отец сидел в тюрьме, нашей семье больше никто ничем не помогал. С его арестом мы потеряли дополнительный доход, который он зарабатывал учителем в христианской школе. Школа пообещала сохранить за ним рабочее место до его освобождения, но в тот момент мы остались без денег даже на самое необходимое.
Поскольку отец был единственным в семье, у кого имелись водительские права, мы не могли пользоваться нашей машиной. Матери приходилось преодолевать большое расстояние пешком, чтобы добираться до рынка, и я часто ходил с ней, помогая нести пакеты. Я думаю, стыд терзал нас даже больше, чем нужда. Когда мы шли по рынку, я проползал под тележками и подбирал мятые, гниющие продукты, упавшие на землю. Мать договорилась о более низкой цене на эти неаппетитные, никому не нужные овощи, объяснив продавцам, что мы якобы покупаем их на корм скоту. Она и по сей день договаривается обо всем сама, поскольку отец сидел в тюрьме тринадцать раз – больше, чем любой другой лидер ХАМАСа. (Он сидит в тюрьме даже сейчас, когда я пишу эти строки.)
Возможно, нам не помогали потому, что все были убеждены, что у нашей семьи нет проблем с деньгами. В конце концов, отец был выдающимся религиозным и политическим деятелем. Люди, безусловно, верили, что нам помогают наши многочисленные родственники. Да и сам Аллах никогда не позволит нам пропасть. Однако дяди игнорировали нас. А Аллах никак себя не проявлял. Так что матери приходилось самой заботиться обо всех семерых детях (самый младший брат Мухаммед появился на свет в 1987 году).
И вот, когда положение сделалось совершенно отчаянным, мама попросила у друга отца взаймы – не для того, чтобы пройтись по магазинам и купить себе одежду и косметику, а чтобы кормить своих детей хотя бы раз в день. Но этот человек ей отказал. И даже более того – вместо того чтобы помочь нам, он поведал своим друзьям-мусульманам, что моя мать приходила к нему просить денег.
– Но она получает зарплату от правительства Иордании, – ответили они с осуждением. – Почему она просит больше? Неужели эта женщина решила разбогатеть, пользуясь тем, что ее муж сидит в тюрьме?
Больше мать никогда никого ни о чем не просила.
– Мусаб, – сказала она мне однажды, – а что, если я приготовлю пахлаву или какие-нибудь другие сладости, а ты пойдешь и продашь их рабочим на стройке?
Я ответил, что буду рад сделать все возможное, чтобы помочь семье. С этого дня я стал ежедневно переодеваться после школы, наполнять поднос маминой выпечкой и выходить из дома, чтобы продать столько, сколько смогу. Вначале я стеснялся, но в конце концов стал смело подходить к каждому рабочему и просить купить у меня что-нибудь.
Однажды зимним днем я, как обычно, вышел продавать нашу выпечку. Но когда добрался до стройки, обнаружил, что она пуста. В тот день никто не вышел на работу, поскольку было очень холодно. У меня замерзли руки, начался дождь. Держа покрытый полиэтиленом поднос над головой вместо зонта, я заметил машину, припаркованную на обочине, внутри которой сидело несколько мужчин. Увидев меня, водитель открыл окно и высунулся наружу.
– Эй, парень, что там у тебя?
– Пахлава, – ответил я и подошел к машине.
Заглянув внутрь, я испытал шок, увидев дядю Ибрахима. Его друзья впали в не меньшее изумление, увидев, как племянник Ибрахима чуть ли не просит милостыню в холодный дождливый день. Мне стало стыдно, что я поставил дядю в такое неловкое положение. Я не знал, что сказать. Как не знали и они.
Дядя купил всю пахлаву, а мне велел возвращаться домой, добавив, что зайдет позже. Когда он появился в нашем доме, его колотило от ярости. Я не слышал, что он выговаривал матери, но после того, как он ушел, она долго плакала. На следующий день я пришел из школы, переоделся и сказал маме, что готов идти продавать выпечку.
– Я больше не хочу, чтобы ты продавал пахлаву, – ответила она.
– Но у меня с каждым днем получается все лучше! Я уже хорошо научился, поверь.
На глаза матери навернулись слезы. Больше с подносом я никуда не ходил.
Я обозлился. Я не понимал, почему соседи и родственники не хотят нам помогать. И вдобавок ко всему у них хватало наглости осуждать нас за то, что мы пытались помочь себе сами! Я задавался вопросом, не состояла ли истинная причина в том, что они сами боялись попасть в беду, протянув руку помощи нашей семье? А вдруг израильтяне подумают, что они помогают террористам? Но мы же не террористы! Как и наш отец.
К сожалению, оказалось, что это ненадолго.