Глава пятая. Адель
«Рампа»
О вы, несчастные, живущие за пределами блистательного города Лондон, – вам улыбнулась удача! Американский сценический дуэт Фред и Адель Астер перед премьерой в Вест-Энде отправляется со своим спектаклем на гастроли. Ливерпульский театр «Роял-Корт» станет местом премьеры «Хватит флиртовать», и труппа выйдет на сцену в полном составе. Не пропустите первое представление и первую возможность посмотреть на костюмы работы прославленного французского ателье «Идар и Си»!
30 апреля 1923 года
Театр «Роял-Корт», Ливерпуль
Занавес поднят, свет прожекторов ослепляет, приглушенный шепот зрителей ласкает нам слух, через несколько секунд заиграет оркестр. Мы плавными движениями занимаем свои места, мягкий белый шелк платьев шуршит у колен, перестук каблуков танцевальных туфель на опасном уклоне деревянного пола дополняет картину.
Наклонная плоскость сцены обеспечивает зрителям лучший обзор и акустику, но для исполнителей это беда. В некоторых театрах с наклоном переборщили – например, в этом.
Зазвучала музыка первого танца, представление началось. Мы с Фредди произнесли первые из комических реплик, сопровождая их лукавыми взглядами – в надежде, что зрителя они зацепят. И понеслось – шафл на сцену, шафл за сцену. Танец, песня, изображение переплетающихся романтических историй со всеми их томлениями, ухаживаниями, уловками. Прямо такое «Кто там и что там и как» – так называлась одна из самых зажигательных песен.
Несмотря на наклонную сцену, спектакль прошел без сучка без задоринки. Стены театра звенели от смеха, зрители постоянно нас подзуживали. Когда опустили занавес, до нас донеслось: «Бис! Бис!» – сквозь шквал оглушительных долгожданных аплодисментов.
Мы восторженно взвизгнули, скрытые занавесом, вышли на последний поклон и напомнили зрителям, что если они хотят что-то на бис, мы советуем им прийти на спектакль снова, да еще и вместе с друзьями.
Тело мое лоснилось от пота и все еще гудело от возбуждения; я рухнула в кресло рядом с гримировальным столиком. Фредди, проходя мимо, сжал мне плечи.
– Обалденно, сестричка, – сказал он.
– Ты выступил безупречно, – крикнула я ему вслед.
Фредди ухмыльнулся.
– А ты покорила их сердца, Делли. Мне не терпится узнать, что утром напишут газеты.
Уголком глаза я смотрела, как Вайолет вышагивает за кулисами. Стоило мистеру Эдвардсу пообещать мистеру Каудену заполнить театр жаждущими посетителями – и он отпустил Вайолет с нами в турне. Щеки ее горели, лоб блестел от пота. Голову она держала высоко, темные волосы были убраны под цветистую шелковую повязку, лишь чуть-чуть более гротескную, чем моя. В отличие от большинства хористок, она не принадлежала ни к одной клике. Она до сих пор с трудом заводила дружбы, исключением стала Кэти, с которой она делила квартиру, зато уверенности в себе у нее прибавилось. Это было видно по лицу.
– Боже, это было изумительно! А ты, душечка, превзошла саму себя! – Мими уселась со мной рядом и, широко раскрыв голубые глаза, уставилась в зеркало. Стянула перчатки, в которых выступала в последнем номере, бросила их на заваленный косметикой столик.
– И ты выступила великолепно, – сказала я, проводя рукой по волосам, чтобы пригладить выбившиеся прядки – некоторые завитки пришлось подколоть заново. – У нас просто изумительная труппа. А я думала…
Тут я осеклась, плохо представляя, что еще сказать. Я, честно говоря, раньше думала, что английские степперы окажутся скованнее наших американских. А еще я знала, что здешней публике угодить трудно. За последние несколько месяцев я посетила пару-тройку представлений и своими глазами видела, как лондонцы своим улюлюканьем изгоняют актеров со сцены. Какое облегчение, что с нами этого не случилось: нас не вытурили из города.
Мими вытащила шпильки, удерживавшие на голове ее сценическую шляпку, провела пальцами по гладко уложенным светлым прядям.
– Представление прошло блестяще. Вы с Фредди будто вернули радость на сцену, а заодно напомнили зрителям, что к жизни не следует относиться слишком серьезно.
Я наклонила голову набок, пытаясь сообразить, что именно она имеет в виду. Сказать же ничего не успела, потому что Фредди как бы между делом обронил:
– Уж поверь мне, Мими, моя сестра ни к чему серьезно не относится. – Он со смехом потрепал меня по подбородку.
Я в ответ преувеличенно нахмурилась.
– Фредди у всех пытается создать впечатление, что ни дня в жизни не посвятил развлечениям, вернее, что единственное его развлечение – это работа; вот только уж поверь мне, я видела, как он расслабляется. – Я выдержала паузу, прежде чем выдать концовку: – По крайней мере, однажды. – Я задумчиво постучала пальцем по губе. – Ну, кажется, один раз все-таки видела. А может, это было и в другой раз.
Фредди застонал и отвесил гротескный поклон.
– Ба! Танец, актерская игра – какие тебе еще нужны развлечения, кроме как радовать зрителей?
Мими фыркнула:
– Лично я могу предъявить целый список.
– А, вот вы где! – Из-за угла вышел Ноэл Кауард – в удлиненном фраке и начищенных ботинках он выглядел настоящим щеголем. Улюлюкнув, он притянул Фредди к себе, хлопнул по спине. – Пойдемте праздновать.
– Все пойдем? – уточнила я, обводя гримерную взглядом, который невольно остановился на Вайолет за угловым столиком.
– А почему нет? Ужин в отеле «Адельфи», устраивает его неизменно щедрый лорд Лэтом.
Фредди приподнял бровь, уголок его рта красноречиво пополз вниз: сейчас откажется и от своего, и от моего имени.
– Прием, который устраивает лорд, вот как?
– Да. – Ноэл кивнул мне, улыбаясь от уха до уха и демонстрируя все зубы. – Дабы поздравить вас обоих с успехом. Уверяю, что вас всех очень там ждут. – Он глянул на Мими, подмигнул. Она сделала вид, будто смутилась, захлопала ресницами, жеманно закусила губу.
Кокетничает. И зря. Она, похоже, еще не подметила того, что уже угадала я: мой брат интересует Ноэля куда сильнее, чем все юбки за кулисами.
– Я не в той форме, чтобы идти на прием, – начал было Фредди, но я со своего места ткнула его кулаком в бедро – и ответить твердым отказом он не успел.
– Мы с удовольствием придем, – сказала я. – И если вы уверены, я позову и хористок.
– Чем больше, тем веселее. – Ноэл расплылся в довольной улыбке, в глазах блеснуло озорство.
Тут появилась мама. Не слишком кстати, на мой взгляд.
– Вы оба выступили блестяще. Как жаль, что отец этого не видел. – Гордость ее была очевидной.
Я взяла Фредди под руку, сжала его ладонь.
– Утром напишем папе и все ему расскажем.
– Вы куда-то собираетесь? – спросила мама.
Ноэл поднес мамину руку к губам.
– Вы с каждым днем все молодеете, миссис Астер. Пожалуйста, скажите, что поедете с нами на ужин к милорду.
Мама рассмеялась, шуганула его.
– Вы, англичане, только и знаете, что флиртовать!
– То есть вы мне говорите: «Хватит флиртовать»? – осведомился Ноэл, усмехаясь собственному каламбуру.
Остальные застонали. Впрочем, я наградила его улыбкой. Он сумел переубедить маму и, похоже, спас мой вечер.
Мы вышли из театра во главе внушительной компании, мама следовала за нами. Фредди шагал впереди, рядом с ним Ноэл и несколько актеров из труппы. Я взяла под руку Вайолет, сзади мама болтала с Мими. Довольно многие актеры решили к нам не присоединяться. Слишком вымотались – еще бы. А вот я хотя и чувствовала сильнейшую усталость, когда опустили занавес, но она куда-то пропала вместе со зрителями. Я была готова развлекаться.
В Нью-Йорке мы пользовались значительной популярностью, но там никто, даже нью-йоркская аристократия, не закатывал таких пиршеств, какие закатывала британская знать. Когда мы вошли в ресторан «Адельфи», все разразились аплодисментами, даже оркестр смолк, приветствуя нас. И мужчины, и женщины поднялись с мест, хлопали в ладоши, чокались.
Сердце мое так и билось о ребра, пока меня водили по ресторану, знакомили с тем и с этим – имена и лица сливались в поток гласных и силуэтов. Если сравнить желудки с резиновыми мячиками-прыгунками, то мой как раз сейчас пинала вниз по склону Копперас-Хилл за стенами отеля толпа разбуянившихся хулиганов. Я лучезарно улыбалась, старательно играя свою роль для всех, кто от меня этого ждал.
Брат постучал по своему бокалу колечком на мизинце.
– Благодарим за то, что вы нас пригласили. Словами не выразить, как нам приятно с вами познакомиться, – обратился он ко всем сразу. – Мы с Адель давно уже лелеяли мечту перепрыгнуть через океан.
– Причем вот так! – Я отбила короткий тэп в пять шагов, завершив его грациозным реверансом, чтобы подчеркнуть, как мы тронуты.
Все члены труппы повторили за мной, в ответ зрители захихикали и зааплодировали. Я увидела в ряду актеров Вайолет – повыше других, на губах такая же, как у меня, улыбка. На публике эта пугливая девочка преображалась. Я же поражалась тому, что, глядя на нее, будто смотрю в зеркало.
Фредди был на седьмом небе от счастья; впрочем, заметив, что улыбается, он каждый раз делал серьезное лицо – считал, что так выглядит внушительнее. Мама вовсю болтала с дамой, которая, судя по виду, была в родстве с королевой – об этом свидетельствовали бриллианты, свисавшие с мочек ушей и сливавшиеся с самоцветным ожерельем, весившим примерно столько же, сколько я. Платье у нее было из божественного золотого крепа, на голове – золотая тиара с бриллиантами, сдвинутая на самый затылок.
Вайолет вела себя молодцом, тщательно скрывала свои истинные чувства, но когда мы оказались вдвоем в дамской комнате, она разрыдалась. Я прекрасно ее понимала. Может, я и не из Ист-Энда, но тоже не из высшего света. На то, чтобы к нему приспособиться, у меня ушли годы.
Мой бокал с шампанским не пустел больше, чем наполовину, и меня это устраивало. А когда голова слегка поплыла, я стала только пригубливать. Мне удалось подать лакею бессловесный сигнал – я провела вдоль края бокала рукой, – и он перестал мне наливать. Тем не менее контраст между американским Запретом и реками спиртного в Англии продолжал меня поражать.
Вот только если я переберу, завтра у меня будет совершенно адский день. А уж чего мне совсем не хочется, так это разочаровать Фредди и маму – да еще и папу вдали. Ради этого момента мы, уж простите, рвали попу всю жизнь (и где там моя попа?). Так что не стоит портить свой триумф избытком выпивки.
На этой неделе нам предстояло выступать каждый день, причем дважды, дальше в программе Королевский театр в Глазго, на пару недель. И никакого роздыха усталым ногам, потому что после Глазго нас ждет «Королевский лицеум» в Эдинбурге. И только тогда, когда спектакль уже будет отработан до автоматизма, мы вернемся поездом обратно в Лондон, для тамошнего нашего дебюта. Этот дебют – если нам улыбнется удача – может означать начало нового витка карьеры. Мы долго взбирались на гору, и вот до сияющего пика уже рукой подать. Скоро мы окажемся у самого края пропасти, и либо крепко ухватимся за этот пик, либо сорвемся вниз.
Следующие несколько недель слились в лихорадочный круговорот выступлений. Мой гостиничный номер заполнился подарками – бутылки шампанского, конфеты, открытки, кремы, духи, запонки для Фредди, жемчужное ожерелье для меня. Вот только у меня почти не было времени всем этим наслаждаться. В один из дней в номер мне натащили столько цветов, что мы с мамой понарошку потеряли друг друга. Я пошутила, что нам стоит открыть цветочный магазин и на вырученные деньги купить туфли, а потом отдала половину цветов Вайолет, своей любимице.
Мы либо услаждали публику, либо репетировали, а когда не репетировали, якшались с представителями элиты, которые на какое-то время объявили нас своими ручными зверушками.
А у зверушек есть одно занятное свойство: они видят мир совсем не так, как их хозяева-люди. Леди Такая-то наверняка считала меня своей милой маленькой танцовщицей, а на деле это она тешила мое самолюбие – заискивала передо мной, наполняла мой фужер с шампанским с той же поспешностью, с какой заполняла мой график светских визитов. И все это было в радость. Собственно говоря, я ничего не хотела бы менять, вот разве что репетировала бы поменьше. Настал момент, когда спектакль стал таким, что лучше уж некуда. Однако Фредди, в отличие от меня, никогда не умел увидеть эту переломную точку и продолжал требовать, чтобы мы часами отрабатывали давно заученные реплики и танцы.
Мне и спать-то удавалось урывками, а времени на себя не было совсем. Утром, в спокойные моменты – до того, как проснутся мама и Фредди, пока солнце еще висит оранжевой долькой у горизонта, – я просыпалась и давала мыслям побродить. Каково было бы лежать в той же постели и ощущать рядом чье-то теплое сильное тело? Или просыпаться от крика ребенка, которого нужно укачать? Делать обычные вещи – ходить на рыночек на углу, выгуливать собаку…
Мне хотелось собаку.
Хотелось ребенка.
Хотелось мужа.
Хотелось…
Но все свои желания, за исключением тяги к достижениям и успеху, я считала проявлениями неблагодарности. И примерно в тот миг, когда укол вины разбивал тонкий ледок моих фантазий и размышлений, просыпалась мама или Фредди стучал мне в дверь.
Наконец предварительное турне завершилось. И в тот же самый субботний вечер, 26 мая, мы, после того как опустился занавес, сели в спальный поезд до Лондона.
Лучше бы они его назвали неспальным поездом! У нас с мамой было купе на двоих, Фредди ехал в соседнем. Но несмотря на мягкое покачиванье и умиротворяющий перестук колес по рельсам, я лежала, разглядывала бордовый ковер с золотыми медальонами и делала все, чтобы не начать их пересчитывать.
Фредди ходил снаружи по коридору, и возле нашего купе тень его каждый раз отражалась от окна. В конце концов я не выдержала. Натянула халатик и открыла дверь.
– Да что ты там такое делаешь, Фредди? Нужно поспать. Ты что, не устал?
Фредди встал как вкопанный. На вопрос он мог и не отвечать: одинаковые темные круги под глазами говорили сами за себя.
– Ты что, не знаешь, что случится завтра? – Он запустил пятерню в спутанные волосы – от обычной аккуратной прически не осталось и следа.
О чем это он? Мы что-то решили сделать, а я забыла? Я, совершенно измотанная, окинула коридор взглядом, но ничего не увидела. Посмотрела в окно – снаружи темнота, лишь отражения мелькают на стекле. За зеркальными поверхностями мимо проносилась, едва видимая, сельская глубинка.
– Сейчас должно случиться вот что: нам нужно поспать. Только оно не случается, потому что ты все бродишь. Давай-ка ты ляжешь, и мы немного подремлем, а то потом рассветет и мы приедем в Лондон. Это уж точно случится: поезд придет на вокзал, успеем мы поспать или нет.
– Вот именно. – Фредди воздел руки. – В Лондон.
Я нахмурилась, протянула руку, прижала ему ко лбу. На ощупь прохладный, чуть влажный после блужданий по вагону.
– Ты в порядке?
Фредди отмахнулся – нет у него никакой лихорадки – и прижался лбом к окну. Я подошла, встала рядом, спиной к внешнему миру, полностью сосредоточившись на расстроенном брате.
– Нет, Делли, я не в порядке. У нас на носу премьера в Лондоне. В Лондоне, чтоб его.
Я безмятежно сложила руки на груди и стала смотреть на его профиль, а заодно и на оконное стекло, затуманенное его дыханием.
– Фредди, мы этот мюзикл играем уже месяц. Всё довели до ума, зрителям нравится. Лондон просто очередная площадка. Чего ты нервничаешь?
Он повернул голову, уставился на меня.
– А вдруг Лондон нас сломает?
Я с вызовом подняла бровь.
– Или полюбит, как и Ливерпуль. Как нас любили в Нью-Йорке, на Бродвее – и нам тогда казалось, что выше уже некуда. Думай про Лондон как про Нью-Йорк.
– Это не одно и то же.
– Так, Плакса-Вакса опять за свое. – Я потерла лицо руками. – А тебе не приходило в голову просто поверить в себя, Фредди? И во всю труппу?
Он нахмурился.
– Просто верить в себя бессмысленно. Нужно работать.
– С этим никто не спорит. Но работу мы уже сделали. И надо сказать, Фредди, ты работаешь больше всех остальных.
– Совершенно верно.
– Отсюда вопрос: почему же ты не веришь в себя? Все будет хорошо.
Он посмотрел на меня в упор, так же, как и я, сложил руки на груди.
– А должно быть не просто хорошо.
– Все будет отлично. – Я сделала этакий демонстративный шафл, пытаясь его подбодрить.
Но только все испортила – он застонал, уронил подбородок на грудь. Я поняла, что на Фредди напал очередной стих, который быстро не пройдет и означает для нас обоих бессонную ночь, если не вытащить его из уныния.
– Знаешь, я в детстве вела дневник. И однажды написала целый рассказ про одного мальчика. Вот если бы еще та девочка тогда не предрекла мою судьбу в последней строке, где объявила, что никогда не выйдет замуж.
Фредди наморщил нос, нахмурился.
– Ты считаешь, мне нужно вести дневник?
– Или делать то, что ты и так делаешь: писать папе. Ему наверняка интересно, как у нас и что, вот и опиши ему свои тревоги. А потом ложись спать. – Я улыбнулась брату со смесью благожелательности и раздражения.
К полному моему восторгу, Фредди кивнул.
– Отличная мысль.
На момент нашего прибытия в Лондон Плакса-Вакса все еще что-то строчил, а я успела поспать всего два часа. Впрочем, два лучше, чем ничего.
– Сегодня генеральная репетиция… – начал было Фредди, но я его прервала:
– Нам нужно отдохнуть, братишка. И это не предложение, а факт.
Он явно хотел возразить, но я указала на отеки у себя под глазами.
– Я пока не видела, какая я сейчас страхолюдина, но уверена, что эти волдыри, похожие на мышиные брюшки, не пройдут, если я толком не отдохну.
Фредди притворно содрогнулся, я двинула его в плечо. Мы выбрались из поезда к остальным. Лишь бы добраться до места – просплю до самого вечера.
– Ты только посмотри, Фредди! – Мы стояли перед театром «Шафтсбери», и я прямо трепетала от восторга. Наверху, над козырьком крыльца, красовались наши портреты, раза в три крупнее, чем в жизни, в знаменитых позах – там, где я резко вскидываю пятку. С нашими огромными телами соседствовала крупная надпись – она как бы выкрикивала наши имена. А между ними было витиевато выведено: «Хватит флиртовать».
– Неплохо для двух детишек из провинциальной американской труппы, – заметила я.
– Прямо как в Нью-Йорке, только постарше, – сострил Фред, имея в виду невысокие здания c замысловатыми орнаментами, явно очень древние. И уж точно по улицам Бродвея не прогуливались королевские особы – по крайней мере, не каждый день.
Я рассмеялась и пихнула его бедром. Потом еще раз вгляделась в наши имена. Долгие часы репетиций, оставлявшие время только на то, чтобы есть, спать и дышать духом танца – и вот наконец лондонская премьера. По телу прокатилась волна азарта, руки задрожали.
– Фред и Адель Астер? – раздался рядом женский голос – его обладательница смотрела на наших гигантских двойников, растянутых на фасаде.
Я повернулась, чтобы ответить, и тут поняла, что она на меня не смотрит.
– «Хватит флиртовать»? – спросила ее подружка, снобистски картавя, как будто само название нашего спектакля говорило о его низменности.
– Явно дешевка какая-то, – отреагировала я, не сдержавшись. – Только американцы любят такую пошлость.
Они уставились на меня, взгляды перелетали на афишу и обратно – дамы явно усекли, что это наши с Фредди портреты. Одной хватило совести покраснеть. Я ухмыльнулась, подмигнула, а потом танцевальным движением порхнула в блестящие двери из стекла и бронзы; за спиною раздался стон Фреда.
– Как думаешь, придут они на спектакль? – поддразнила я его, прижимая большой палец к носу и шевеля остальными; я смотрела в сторону двери, хотя дамы уже удалились.
– Уж лучше чарльстон, – сухо ответил Фредди.
– Эй, это моя реплика.
– Пока ничья, – напомнил Фредди, потому что речь шла о песне, над которой он работал с Джорджем Гершвином для одного нашего будущего спектакля.
– Значит, будет моя.
Фред кивнул на двери, между бровями залегла тревожная морщинка.
– Не будет, если ты продолжишь так вот дурачиться. Нас зашвырнут на первую же баржу и отправят в море.
– Да я просто развлекаюсь. Кроме того, если они все-таки придут на спектакль, потом будут хвастаться друзьям, что говорили с ведущей исполнительницей.
Фред с серьезным видом покачал головой, отчего мне захотелось еще его подразнить, но я сдержалась.
В театр мы, как всегда, прибыли раньше всех. До прихода других актеров оставалось не меньше часа – столько нужно было Фредди, чтобы не нервничать. Он предпочитал лично делать разметку на сцене. Мысленно просматривал всю хореографию, включая и то, что хотел поменять.
– Пойдем проверим сцену? – Я взглянула на брата, который, похоже, дергался даже сильнее обычного. Он укусил ноготь, я шлепнула его по руке.
– Да, давай. – Фредди засунул руки в карманы.
Мы зашагали по центральному проходу зрительного зала, остановились точно посередине, чтобы рассмотреть всё: красный ковер, красные бархатные сиденья, аккуратными рядами поднимающиеся вверх на три яруса, великолепный купол с огромной люстрой, массивные мраморные колонны с позолотой и резьбой: ангелочки играют на музыкальных инструментах. Все это напоминало эпоху Ренессанса. Меня распирало от гордости – сегодня мы будем выступать в этом богато убранном зале.
Мы сбоку поднялись на сцену. Перестук каблуков по деревянным половицам отражался эхом от пространства под куполом. Фредди прошел шафлом из одного конца сцены в другой, как будто стараясь прочувствовать половицы сквозь подошву.
Я сняла туфли, размяла пальцы на холодных досках. Закрыла глаза, скользнула по половицам, сделала несколько пируэтов, привыкая к покрытию. Тело приняло в движении нужную позу, как бы слилось со сценой. Я в повороте подлетела к брату, открыла глаза, улыбнулась.
– Куда лучше, чем в «Роял-Корте», – сказала я, пожав плечами, и направилась вглубь сцены. – И наклон совсем не такой, как в предыдущем театре.
– Согласен. – Фредди отбил пятисекундный тэп, потом сделал шафл-тэп вперед, безупречный слайд к самой авансцене, раскинув руки.
Я повторила те же движения, глядя на него с озорной улыбкой. Мы разминались с четверть часа, осваиваясь со сценой, давая ногам и рукам возможность приладиться к ее особенностям.
– Сегодня все будет отлично, – сказала я.
Фредди кивнул, но я чувствовала, что он со мной не согласен. Для этого он был слишком суеверен. Слишком твердо убежден в том, что мы недостаточно подготовились. После репетиции, когда я и другие актеры переоделись, а обслуга разошлась по домам, брат мой остался в театре. Переодеваясь в обычное платье, я видела его мысленным взором: он стоит и тревожится, а вокруг – призраки спектакля. Нервы не дают ему покинуть сцену, он боится, что тем самым сглазит сегодняшнюю премьеру. Тут я подумала: он что, всю эту неделю ночевал после репетиций на сцене? Я ни разу не видела его в отеле.
– С ним все в порядке? – спросила Вайолет, выходя вслед за мною из театра на тротуар. Она была в форме – оделась для этой ее второй работы, коктейльной официантки: Кауден неведомым образом сохранял за ней это место. Подавать шампанское в ложи и следить, чтобы тебя не щипали за мягкие места.
Я склонила голову. Было видно, что Вайолет действительно переживает, у меня от этого потеплело на душе.
– Это смотря что вы имеете в виду.
Она нервно переминалась с ноги на ногу, засунув руку в карман передничка.
– Сама не знаю. Наверное, так, в общем.
Я рассмеялась, потянулась вперед, сжала ее локоток.
– Вы просто чудо, Вайолет. Выживет он. А насчет всех нас остальных – это уже другая история.
30 мая 1923 года
Премьера
Несколько кусочков сдобной булки, которые я все-таки заставила себя утром проглотить, чтобы слегка утихомирить голод, свинцом лежали в желудке; мы стояли и ждали, когда поднимут занавес – нам предстояло дать первое в тот день представление, дневное, в 14:30. Вечером будет еще одно, и на нем можно будет учесть, что днем зрителям понравилось, а что нет.
Фредди, как обычно, пылал возбуждением, жар, исходивший от его тела, опалял и меня: перед спектаклем он отточил каждое движение, каждое слово – дальше совершенствоваться уже было некуда.
Я же, в свою очередь, всегда боялась одного: вот выйду на сцену – и свалюсь в оркестровую яму, рухну на колки маленького рояля, крышка хлопнет меня по голове. «Все, ребята! Представление отменяется!» – так и слышала я слова продюсера.
Страх, разумеется, просто смешной – мы уже сколько десятков лет выступаем вместе, а пока этого еще не произошло, но все же: страхи они ведь на то и страхи, верно? Неведомое. Опасность – что-то пойдет не по плану.
Я улыбнулась Мими, сжала ладонь Фредди, повернулась назад, чтобы кивнуть остальным, встретилась взглядом с Вайолет – она явно нервничала не меньше, чем я.
– Ни пуха, ни пера! – обратилась я ко всем с улыбкой.
Хористки хором крикнули в ответ остроумную кричалку, которой научили меня на нашей гастрольной премьере:
– Merde!
Это по-французски значит «дерьмо», и придумали это, говорят, в балетной труппе Парижской оперы, а суть тут такая: чем лучше постановка, тем больше зрителей. Чем больше зрителей, тем больше экипажей. Чем больше экипажей, тем больше лошадей – а значит, и навоза. Merde!
Смех умолк, когда Фредди щелкнул пальцами; погас свет, зазвучала увертюра. Время, чтобы вздохнуть, перед тем как заиграли вступление, снова зажегся свет, занавес пополз вверх. Зазвучал первый хор, оркестр взял первую ноту, занавес поднялся полностью.
Мы с Фредом выскочили на подмостки к началу следующей сцены, запели «Только для меня», а потом бросили несколько комических реплик. Зрители реагировали вяло – отдельные смешки, почти никаких восторженных вскриков, сердце у меня начало сжиматься. Не так принимали нас на предыдущих премьерах, к северу от Лондона.
К середине второго действия нервы начали сдавать у всех – сказывалось отсутствие интереса у зрителей. Один спектакль в Лондоне – и ехать нам назад в Америку.
Я глянула на брата – мы ждали очередного выхода, чтобы спеть «Ах, да! Ах, нет!».
– Покажем им, Фредди, где раки зимуют. – Я попыталась улыбнуться.
Он посмотрел на меня сверху вниз с ухмылкой, внутренняя дрожь его слегка поутихла, – мне от этого стало легче.
– Уж это-то мы хорошо умеем, верно?
– Ага. Они и сами не знают, что теряют. Как будто мы тут из тортов выскакиваем, – сказала я, имея в виду наш первый водевиль, когда мы еще были детьми.
Фредди усмехнулся.
– Просто понятия не имеют.
Мы выбежали на ярко освещенную сцену с твердым намерением сыграть вторую половину как можно лучше. Осталось четыре номера, а там можно поджимать хвосты и катиться назад в Нью-Йорк.
Время подавать реплику – Фредди выдал гротескную кривую улыбку, глядя мне через плечо.
– Я очень удивлен тем, что ты флиртуешь с этим охотником за богатыми невестами…
Я уперла руки в бока и высунула язык.
– Не твое дело, с кем хочу, с тем и флиртую.
– А вот и мое! Оберегать дурочек от беды – дело каждого мужчины.
– Так я, по-твоему, дурочка?
После недолгой и довольно смешной перепалки Фредди, к которому я якобы питала романтические чувства, наклонился поближе и запел про слишком сдержанного влюбленного, которому никак не излить чувства своей желанной.
И тут в зрительном зале произошла перемена, мы оба это почувствовали. Волна зародилась в середине, пошла во все стороны. Я с преувеличенной игривостью приподняла плечо и лукаво взглянула на Фредди – он продолжал петь, подчеркивая голосом самые смешные строки, о том, что я его печаль, но мне его не жаль.
Если окажется, что это мое последнее выступление в Лондоне, пусть уж эти тупоголовые зрители не сомневаются, что я доведу их до умопомрачения. Я похлопала ресницами, стремительно порхнула прочь, откинулась назад, прижав руки к сердцу, и запела о том, как оно у меня бьется.
В зале всколыхнулся воздух – несколько человек рассмеялись, еще больше зааплодировали. Наконец-то мы до них достучались. Мы с Фредди продолжали петь, и уверенность наша нарастала вместе с отзывчивостью публики. То же самое продолжалось и по ходу следующего номера, «Я счастлив, что влюблен», и потом, когда мы запели «Кто там и что там» и начали наш круговой танец, огибая сцену будто на велосипедах, всё разгоняясь, корча друг другу рожу за рожей. Зрители не выдержали – слава богу! – и в тот момент я поняла, что это успех.
Вся труппа вышла вместе с нами к рампе, под крики «Бис!» из зрительного зала. Кровь у меня в жилах звенела от возбуждения.
Если в начале казалось, что это наше последнее выступление за океаном, то под конец все изменилось с точностью до наоборот. Я широко улыбалась Фредди, он смотрел на меня с восторгом.
– Какие вы молодцы, – тихо произнесла рядом со мной Мими, когда мы вышли на поклон. – Вы нас всех спасли.
– Ну, не знаю. По-моему, спасла нас «Кто там и что там», и кто там ее пел? Все вместе. – И я преувеличенно громко цокнула языком.
Мими рассмеялась в ответ на мой каламбур.
Я оглянулась назад, разглядела в толпе сияющее лицо Вайолет. Вспомнила, как сама впервые вышла на публику, как меня вдохновил успех, как хотелось совершенствоваться, делать все, чего хочет публика, и даже больше. Я встретилась с ней взглядом, подмигнула, она покраснела и произнесла одними губами:
– Спасибо.
На поклон мы выходили снова и снова, пока зрители не утихомирились, и тогда сэр Альфред Батт и Алекс Аронс тоже вышли на сцену и поблагодарили зрителей за то, что они пришли на нашу лондонскую премьеру. А потом они по очереди указали на всех нас, и мы замахали зрителям с таким энтузиазмом, какого я у себя не могла припомнить.
Несколько часов спустя все повторилось, на сей раз зрители реагировали даже с бóльшим энтузиазмом. На сцену несколько раз бросали цветы – маргаритки, розы, тюльпаны падали к нашим ногам. Не поручусь, но почти уверена, что узнала несколько лиц, которые видела днем.
– Спасибо вам огромное! – обратилась я к зрителям, а дальше от восторга и ради шалости добавила: – Если бы могла, я бы всех вас пригласила на чай!
Раздались смех и восторженные крики; мы остались стоять на месте, а тяжелый бархатный занавес с шелестом опустился, отделив актеров от публики. Мы хором выдохнули, а потом зазвучали поздравления и шутки по поводу чая с булочками.
В гримерках стоял гул оживленных голосов – мы снимали пропитанные потом костюмы и чулки, растирали ноющие ступни. Но это было ничто в сравнении с главным: представление прошло с успехом.
Фредди дожидался под дверью моей гримерной, я взяла его под руку, одновременно и вымотанная, и взбодренная. Так всегда бывает после успешного спектакля, а когда их два за день… Все многочисленные сомнения Фредди – а они же, пусть и невысказанные, были и у меня – развеялись в воздухе.
Мы подошли к служебному выходу – судя по звукам, снаружи дожидалась какая-то орда. Мы с Фредди встревоженно переглянулись.
Сказать, что я струсила, – значит ничего не сказать.
– Ой, мамочки…
За дверью сгрудилось человек двадцать: все разодетые в пух и прах, все выкрикивали наши имена. Актеры, литераторы, аристократы – все хотели, чтобы мы пошли с ними в их клубы: вечер не должен закончиться прямо сейчас.
– Лично я умираю с голоду, – сказала я, пожав плечами и будто не замечая бурлившего совсем рядом хаоса.
– Тогда начнем с ужина!
Отрывистые смешки, потом все хором запели: «В ней столько очарованья».
– Вы плохо знаете мою сестру, – заметил Фредди. – Она говорит совершенно серьезно.
Они только сильнее покатились со смеху. А потом вперед вышел симпатичный молодой человек, явно вызывавший у остальных глубочайшее почтение. Я тут же узнала его по фотографиям в газетах, но это просто не могло быть правдой. Немыслимо, чтобы настоящий принц оказался в этой толпе.
Мужчина, стоявший с ним рядом, прочистил горло.
– Его королевское высочество принц Уэльский.
Я чуть не задохнулась. Он самый. Ой, мамочки!
– Майор Меткалф, – произнес рядом со мной Фредди, а потом прошептал: – А я думал, это шутка.
Я ничего не успела ответить – майор тут же повторил приглашение, к которому брат мой отнесся столь пренебрежительно.
– Принц хотел бы пригласить вас поужинать с ним в клубе «Ривьера».
– Мы в полном восторге от спектакля. – Принц говорил с нами как совершенно обыкновенный человек, не как особа королевской крови. – Вы, видимо, в прекрасной физической форме, если можете так ловко двигаться!
– Благодарю.
– Так едем? – спросил принц.
Мне, прежде чем ответить, нужно было поднять челюсть с пола, но Фредди меня в этом опередил:
– Нам нужно переодеться.
– Нет никакой нужды. – Принц отмахнулся, будто и не видел, что мы все мокрые и от нас пахнет потом, как будто после королевской грязевой ванны.
– Все-таки лучше переодеться, – стоял на своем Фредди.
Я, не сдержавшись, добавила:
– Уверяю вас, вы об этом не пожалеете.
Принц рассмеялся, голубые глаза искрились весельем.
– Как скажете. Мой шофер отвезет вас домой, а потом доставит в «Ривьеру».
Фредди поблагодарил принца, тот сделал вид, что, мол, ничего особенного. Я едва дышала.
Это что, розыгрыш? Испытание – посмотреть, легко ли нас одурачить? Может, это и вовсе никакой не принц, а просто актеришка, решивший нас разыграть? Я вгляделась в этого представительного молодого человека, пытаясь оценить, в шутку он говорит или всерьез, но увидев, как почтительно замерли все окружающие и как дамы едва ли не пускают слюни, поняла, что он именно тот, кем и представился.
Принц отбыл, а мы протолкались сквозь толпу завсегдатаев галерки и направились к себе в отель. Через час мы уже сидели в авто, и личный шофер принца вез нас по городу в Вестминстер, на Гровнер-роуд.
Я почти не заметила, что отправляла в рот за ужином, – меня распирала мысль о нашем несказанном везенье. Когда со стола убрали и заиграл большой оркестр, принц Уэльский наклонился ко мне.
– Мисс Астер, я очень рассчитываю, что вы не слишком устали и потанцуете со мной.
– Я, может, и истратила все силы, ваше высочество, – поддразнила я его, вскакивая и протягивая руку в надежде, что он не заметит, как она дрожит. – Но их хватит на то, чтобы потанцевать с особой королевской крови.
– Делли, называйте меня Дэвид.
В тот вечер мне выпало величайшее счастье научить принца отбивать тэп в ночных клубах, и мы с ним позировали, улыбаясь во весь рот, перед вспышками запечатлевавших это фотоаппаратов.
Когда время подошло к полуночи, Фредди подал мне сигнал: пора уходить. Мы уютно устроились в автомобиле принца и покатили обратно в отель; по дороге я шепнула брату:
– Ах, да! Ах, нет! Похоже, мне тут понравится.
