Глава V. Арестанты
Петропавловская крепость,
1790 год, Май, 12, утро
Рассвет едва занимался, когда Чемесов с гудящей головой от чрезмерно выпитого накануне вина, шальной и мрачный, направился к мосту, ведущему в крепость на Заячьем острове, оставив карету дожидаться его неподалеку, в пролеске. Быстрым шагом он приблизился к комендантской будке у подножья моста. Он сильно постучал железным кольцом в ворота будки и замер в напряженной позе. Часовой не заставил себя долго ждать, и уже через миг окно на дверях распахнулось, и в проеме показалось заспанное лицо охранника, который недовольным тоном пробурчал:
– Чего надобно?
– Поручик Измайловского лейб-гвардии полка Чемесов. У меня приказ на освобождение из-под стражи господина Озерова и его семьи, – отчеканил Григорий, помотав гудящей головой, оправляя чуть съехавшую набок треуголку из зеленого сукна.
– Что это в такую рань-то? – недовольно вымолвил часовой и начал отпирать тяжелый засов.
Когда дверь распахнулась, молодой человек прошел внутрь и велел:
– Веди к коменданту.
– Да щас! Егор Васильевич почивают еще, – недовольно заметил часовой. И, указав рукой вперед, сказал: – По мосту сами идите, ваше благородие. Там от ворот вас солдат проводит до дежурного по гарнизону. Ему бумагу и покажете.
– Понял, – кивнул Чемесов и двинулся тяжелым неровным шагом по деревянному мосту, который был перекинут через водную гладь, окружавшую Заячий остров.
В голове Чемесова сидела одна шальная мысль, навязчивая и опасная, во что бы то ни стало освободить Машеньку и ее родных из крепости, в которой они находились уже четвертые сутки. Именно это трагичное, незаслуженное заключение не давало молодому человеку расслабиться последние несколько дней.
В тот вечер, когда он покинул особняк княгини Д., Григорий впал в злое шальное состояние и едва ли не всю ночь шатался по злачным тайным местам Петербурга, пытаясь найти человека, который бы согласился за плату выправить ему нужную бумагу, которая могла бы спасти Машеньку от страшного приговора и наказания. К тому же все эти тревожные дни Григорий постоянно пил, пытаясь заглушить в себе мысли об опасности и о том, чем может обернуться для него дерзкий поступок, убеждая себя, что у него все получится, и он сможет освободить девушку из тюрьмы. Позже он надеялся помочь Маше, ее отцу и брату как можно скорее покинуть Петербург, а возможно, и Россию, дабы Озеровы смогли бы переждать гнев и опалу государыни на чужбине.
Глушков едва дописал последний рапорт, как в его кабинет тихо постучались. Комендант вскинул глаза и проворно встал. Он приблизился к двери, на ходу отметив, что девушка все так же крепко спит в неподвижной позе, свернувшись калачиком на диванчике. Отворив дверь, Глушков уставился усталым недовольным взором на прапорщика Борисова и проворчал:
– Ну?
– Вы не спите, Егор Васильевич? А то я свет увидал и хотел доложить.
– Что там у тебя, Борисов?
– Поручик с приказом от императрицы прискакал.
– От самой императрицы? – опешил комендант. Быстро выйдя в коридор, Глушков прикрыл дверь своего кабинета и внимательно взглянул на Борисова.
– Да. Приказ на освобождение из заключения всех Озеровых. Некий поручик Чемесов привез.
– Ясно.
– Я распорядился пока двоих Озеровых освободить и в комендантскую доставить, а сам к вам пошел. Ведь барышня Озерова у вас.
– Когда поручик тот пожаловал? – спросил подозрительно Глушков.
– Так уж более часа будет.
– В Зимний гонца проверить послали?
– Так точно, Егор Васильевич, как вы и приказывали при особо важных случаях, все документы проверять. Шукшин ускакал верхом час назад.
– Молодец, Ваня, – кивнул Глушков, похлопав прапорщика по плечу. – Где поручик тот, Чемесов?
– Дак там же, в комендантской дожидается вместе с Озеровыми. Я же говорю, я за девицей пошел к вам. Ну, чтобы ее тоже освободить…
– Погодь еще. Странно все это, – нахмурился Глушков, что-то обдумывая. Егор Васильевич прекрасно помнил указ императрицы с жестоким приговором для Озеровых, и визит княгини Д, которая также жаждала, чтобы арестанты как можно скорее понесли наказание. А этот неожиданный приказ на освобождение совсем не вписывался во всю картину. – Надо дождаться положительного ответа из дворца. Пойдем.
Комендант с Борисовым быстро последовали по каменному темному коридору, освещая путь фонарем.
– Доброе утро, господа, – заметил Глушков, входя в комендантскую и недобрым взглядом оглядывая высокую фигуру поручика в форме Измайловского полка, двух Озеровых, отца и сына, которые выглядели грязными, удрученными и недовольными, и двух охранявших их солдат, стоящих рядом и, видимо, ожидающих дальнейших приказаний. Озеровы еще вчера узнали об убийственном указе государыни и ссылке в Сибирь, и в эту пору поручик Чемесов с новым указом о помиловании стал словно спасителем для арестантов, которые уже и не надеялись на избавление. Глушков обратился к молодому человеку: – Комендант крепости Глушков. С чем пожаловали, милостивый государь?
– Поручик Григорий Петрович Чемесов. Я привез указ императрицы на освобождение господ Озеровых.
Григорий без промедления приблизился к Глушкову и протянул бумагу. Сверток оказался уже распечатанным, видимо, рукой Борисова, и Егор Васильевич, нахмурившись, пробежался глазами по его содержимому. Действительно это был приказ на освобождение всех троих Озеровых, подписанный самой императрицей. Сургучная печать скрепляла данную бумагу, и указ показался Глушкову подлинным. Однако некое сомнение оттого, как быстро поменялась воля государыни, все же скребло Егора Васильевича, и он, подняв глаза на молодого человека, который напряженно и как-то одержимо смотрел на него прямо в упор, заявил:
– Весьма странный указ, если знать, что прежний был совершенно иного содержания.
– Вы намерены обсуждать волю государыни нашей? – выпалил Чемесов, сжав кулак.
– Нет. Но все же это все странно, – не унимался комендант.
– Вот указ. Вы обязаны освободить заключенных. Мы ждем только госпожу Озерову.
– Слишком вы прытки, сударь, – заметил Глушков и замолчал. Он пытался тянуть время, чтобы дождаться возвращения своего гонца. Представлял, что верхом тому надобно не более четверти часа, чтобы достичь Зимнего. Ну и около часа, чтобы узнать, действительно ли указ подписала Екатерина Алексеевна.
В комендантскую заглянул Борисов и выпалил:
– Егор Васильевич, приехал!
– Зови, – приказал Глушков.
В комнату вошел запыхавшийся солдат, по шляпе которого ручьями стекала вода. Он быстро приблизился к Глушкову и что-то прошептал ему на ухо. Уже через миг комендант поднял давящий взор и, обведя им Чемесова и двух Озеровых, отчеканил:
– Государыне ничего не известно о сем указе. Потому я делаю вывод, что вы, поручик, привезли поддельное послание.
Григорий поменялся в лице и, смертельно побледнев, выпалил:
– Как вы смеете, милостивый государь!
– Смею, еще как смею, – вымолвил твердо Глушков и властно велел: – Озеровы останутся под арестом, а вы, сударь, немедля покиньте крепость, пока я не настрочил рапорт о вашем своеволии!
Не успел комендант договорить свою фразу, как Чемесов стремительно вытянул из ножен свою саблю и, схватив Глушкова за горло, прижал его к себе спиной, приставив острие к шее Егора Васильевича.
– Не двигаться! – гаркнул Чемесов, обводя глазами двух солдат, гонца и Борисова, которые также выхватили в ответ сабли и уже было бросились к нему. Глушков попытался сопротивляться хватке Чемесова, но молодой человек еще жестче надавил на лезвие, и оно сильнее впилось в горло коменданта. – Прекратите! Иначе изведаете моей сабли!
Глушков замер, недовольно поджав губы, а солдаты и прапорщик остановились.
– Оружие на пол! – скомандовал Григорий. – Ну, кому сказал! И ружья тоже!
Солдаты, гонец и Борисов, недовольно сверкая глазами, кинули сабли и ружья на пол, оставшись на месте. Кирилл Петрович и Сергей Озеровы, стояли неподвижно и лишь ошарашенными глазами смотрели за всем.
– Чемесов, вы спятили? Да вас под трибунал за это отдадут! – прохрипел Глушков, не в силах нормально дышать, потому что молодой человек как будто железным кольцом руки сжимал его горло.
– Ха, на испуг берешь! Да мне уже ничего не страшно! – бравируя, выпалил Чемесов, испепеляя глазами солдат и прапорщика. Видя, что они ждут удобного момента, чтобы накинуться на него, Григорий гаркнул: – А ну отойдите к окну! Ну!
– Мы отойдем, ваше благородие, – сказал увещевательно Борисов, пятясь к окну и не спуская напряженного взора с молодого человека. – Только вы с саблей поосторожней там. Не ровен час, пораните Егора Васильевича.
– Вы пьяны, поручик, сейчас же отпустите меня и уберите оружие! – процедил в бешенстве Глушков, осознавая, что за все время его службы комендантом подобного случая не случалось и теперь это положение пойманного было для него невозможно унизительным.
– Уберу после того, как вы отпустите Озеровых на свободу! – процедил Чемесов.
– Вы же знаете, что это против воли государыни! – процедил сквозь зубы комендант.
– Хватит болтать! – прохрипел уже недовольно Григорий. – Немедля велите привести Марию Кирилловну!
– И тогда вы отпустите меня? – поинтересовался недовольно Глушков.
– Отпущу после того, как Озеровы покинут крепость! – выпалил Григорий и указал головой на Озеровых, которые напряженно следили за ними. – И велите развязать им руки. Ну, немедленно прикажите им!
– Развяжите их, – проскрежетал сквозь зубы Егор Васильевич. И один из солдат бросился исполнять, проворно развязывая руки Сергея.
– Хорошо, – кивнул Чемесов и добавил: – А теперь за Марией Кирилловной велите послать, да побыстрее!
– Поручик, вы же знаете, что дальше крепости вам не уйти с арестантами, – начал увещевательно комендант.
– Я сейчас приказываю! И требую освободить Озерову! – вспылил Чемесов и надавил сильнее острым лезвием сабли на горло Глушкова. Мгновенно струйка крови потекла по шее Егора Васильевича.
– Борисов, приведи госпожу Озерову, – тихо сказал Глушков и указал странным взором на дверь, которая находилась за спиной Чемесова, через которую четверть часа назад они вошли с прапорщиком.
– Слушаюсь, – кивнул Борисов, поняв тайный приказ.
Борисов, медленно пройдя мимо Чемесова и Глушкова, зашел за спину молодого человека, приблизившись к двери. Чемесов напряжено проследил глазами за Борисовым. Прапорщик в один момент распахнул дверь и почти уже вышел. Но в этот миг один из солдат дернулся к Чемесову, и Григорий был вынужден обернуться вместе с удерживаемым железной хваткой комендантом. Воспользовавшись этим, Борисов кинулся на Чемесова сзади и, схватив его удушающе за горло, второй рукой попытался отобрать у Григория саблю. Началась потасовка, и солдаты испуганно воззрились на них, не зная, что делать. Чемесов со всей силы ударил Глушкова в лицо, и тот от сильного удара упал, чуть отлетев в сторону.
– Бегите! – неистовство заорал Григорий Озеровым, пытаясь бороться с Борисовым, который ударил его в живот. Двое солдат подбежали к Чемесову, пытаясь усмирить его. Но Григорий неистовым ударом отшвырнул Борисова к стене и нанес удар одному из солдат в челюсть.
– Но как же Маша?! – растерянно сказал Кирилл Петрович. Шукшин, второй солдат, быстро схватил с пола ружье и взял на прицел Озеровых, чтобы они не посмели помочь Григорию.
– На свободе вы ей больше поможете! – прохрипел Чемесов, нанося и отбивая удары двух других солдат.
В следующий миг Сергей, руки которого были уже свободны, схватил за дуло ружье Шукшина, стоящего перед ним и резко вырвал оружие из его рук. Стремительно ударив кулаком в живот Шукшина, который осел на пол, Сергей бросился к двери. Проворно распахнув ее, он крикнул отцу:
– Быстрее!
Кирилл Петрович, кинулся вслед за сыном, и Озеровы выбежали в коридор, а затем и на улицу. Глушков, который едва оклемался от сильного удара Чемесова, чуть приподнялся на локтях и огляделся.
– А ну, стойте! – зло прокричал Егор Васильевич, увидев, что арестанты уже на улице. Обернувшись к Чемесову, с которым опять боролся Борисов и двое других солдат, он гаркнул: – Остановите Озеровых! Иванов, Гусев, а ну задержите их! Да ружья возьмите! Приказываю стрелять, если не остановятся!
Солдаты, которые помогали Борисову, оглянулись на коменданта и тут же подбежали к своим ружьям, лежащим на полу. Они схватили оружие и бросились вслед за арестантами на улицу. Спустя мгновение сквозь открытую дверь с улицы донеслись крики солдат, которые требовали от Озеровых остановиться, а затем раздались громкие ружейные выстрелы.
Глушков тяжело поднялся на ноги и, схватив одну из сабель, валявшихся на полу, проворно подскочил к Чемесову, который в эту секунду стоял к нему спиной, и со всей силой ударил его рукоятью по голове, оглушив. Григорий дернулся и тяжело упал на пол перед комендантом.
– Ух, смутьян! – процедил Глушков и, переведя взор на Борисова, велел: – Давай, запри его в камере. Потом с ним поговорю!
С улицы вновь послышалась стрельба и крики, и Глушков, отметив, что Шукшин так и лежит на полу и стонет, схватившись за живот, устремился к ружью, лежащему на полу. Быстро подхватив его, Глушков побежал на улицу, собираясь лично проследить за задержанием беглецов.
Яростная стрельба и громкие, отрывистые, командные крики, доносившиеся с улицы, разбудили Машу. Она очнулась, резко сев на диванчике. Девушка отметила, что она одна и коменданта в комнате нет. Светало, и она вновь услышала топот, дикие людские крики и стрельбу. Маша бросилась к окну и увидела жуткое зрелище – бегущих к тюремным воротам отца и брата. Они уже были у ворот, как вновь раздались выстрелы ружей. Девушка приникла в ужасе к окну и увидела, что их преследуют двое солдат, что-то крича. Маша едва разобрала слова солдат, понимая, что они требовали остановиться. Но Сергей и отец проигнорировали окрик солдата, продолжая бежать, и в следующий миг один из солдат опять выстрелил. А за ним и другой. Кирилл Петрович оглянулся на преследовавших его солдат и вдруг болезненно вскрикнул, схватившись руками за лицо, и свалился на землю.
Маша в ужасе закричала, отпрянув от окна. Не теряя ни секунды, девушка устремилась прочь из кабинета коменданта. Дверь оказалась незаперта, и Маша, преодолев короткое расстояние по сырому мрачному коридору, уже через пару минут вбежала в просторное помещение и увидела лежащего на полу солдата. Он как-то жалобно стонал и корчился, схватившись руками за живот. Девушка увидела впереди открытую дверь, которая вела на улицу, и подбежала к ней.
Как будто в кошмаре она распахнула створку и вырвалась наружу. Яркие оранжевые рассветные лучи солнца ослепили ее, заставив на секунду зажмуриться. Но тут же, прищурившись, Маша разглядела далеко впереди Глушкова и двух солдат, которые бежали и стреляли из ружей. В следующую секунду девушка расширившимися от ужаса глазами увидела, как ее брат, Сергей, достигнув ворот, также упал навзничь. Она испуганно вскрикнула. На ее отчаянный крик обернулся Глушков. В тумане утра из-за дыма от ружей он не разглядел, кто стоит в дверном проеме, и лишь увидел фигуру человека. Ему показалось, что это Чемесов, который пришел в себя и, возможно, уже разделался с Борисовым. Не раздумывая, Глушков прицелился в молодого человека и выстрелил.
Машенька резко остановилась, ощутив тупой сильный удар в грудь. Она опустила глаза и, как во сне, увидела, что ткань на ее платье под грудью разорвана от пули. Вновь раздались выстрелы. Машенька начала падать, ощущая, как горячий свинец впился в нежную кожу. А в следующее мгновение невыносимой болью вдруг наполнилось ее бедро. Ноги подкосились, и она, сильно ударившись головой о косяк, стала медленно оседать, теряя сознание.
Спустя полчаса Глушков, обходя убитых Озеровых, тела которых лежали во дворе тюрьмы, печально бубнил себе под нос бранные слова.
– Как же так вышло-то, Ваня? – спросил он у находившегося рядом прапорщика Борисова, который, уже определив Чемесова в камеру, теперь вернулся в распоряжение коменданта.
Борисов еще раз внимательно ощупал шею недвижимой Озеровой и, поднявшись на ноги, тихо заметил:
– Тоже мертва. Пульса нет, Егор Васильевич.
– И что мне прикажешь делать со всем этим? – удрученно заметил Егор Васильевич.
– Наверное, надо доложить в тайную канцелярию обо всем. Что Озеровы хотели бежать, и мы их подстрелили.
– Дурак! – выпалил Глушков, смотря печальным взором на тело Машеньки, которое солдаты затаскивали обратно в комендантскую. – Да меня за то, что я поддельную бумагу не различил и позволил бесчинству этому совершиться, вмиг в солдаты разжалуют.
– Но как же так, Егор Васильевич?
– А вот так, сударь мой, – покачал головой комендант, также входя в комендантскую, где солдаты проворно складывали тела убитых в угол. – Скажут, что не могу даже уследить за арестантами, раз они побеги мне в крепости устраивают.
– Но что же делать? – спросил Борисов. Шукшин, сидящий на полу, и двое солдат почтительно молчали.
– Вот я и думаю. А знаешь, Ваня, придумал я вот что. Эй, Иванов, Гусев!
– Слушаем, ваше благородие? – отчеканили солдаты.
– Узнайте, когда хоронить будут, сегодня или завтра? Вроде сегодня должны. День-то четный. Да всех троих в телегу к остальным мертвым определите. Поняли?
– Поняли, сделаем, – кивнули солдаты.
– Да так, чтобы никто не знал, кто это. А тела пока в подвал положите.
– Слушаюсь! – ответил один из солдат, наклонившись над неподвижной девушкой, решив начать с нее.
– И чтоб молчали обо всем, что произошло сейчас. Иначе битыми будете. А если сделаете, как надобно, по рублю вам дам.
– Все сделаем, ваше благородие, – отчеканили солдаты.
Петропавловская крепость,
1790 год, Май, 12, день
– Вставай, смутьян! Говорить с тобой хочу, – грозно велел Глушков.
Распахнув отяжелевшие веки, Чемесов мрачно взглянул на коменданта, стоящего перед ним. Теперь, Григорий, едва пришедший в себя, отметил, что сидит на каменном полу, а по его лицу стекает вода. Голова молодого человека гудела от полученного удара, но он все же тяжело поднялся на ноги и ощутил, что его руки связаны за спиной. Тут же, вспомнив все, Чемесов порывисто выпалил, обращаясь к коменданту:
– Где Озеровы? И Мария Кирилловна, что с ней?
– Мертвы они, – вымолвил сухо Глушков, приблизившись к Григорию.
– Что-о? – прохрипел, холодея, молодой человек.
– То-то и оно. Решили убежать, да солдаты мои, не желая того, в суматохе пристрелили всех их.
– Застрелили?! – пролепетал в ужасе Чемесов, не в силах поверить в страшные слова коменданта.
– А то как же? Отца-то их сразу же Иванов уложил пулей, а сын и дочь пытались и далее бежать, ну и их пришлось, чтобы не убегли. Да что тут, сами и виноваты.
– Врешь, все врешь, сукин сын! – прохрипел Григорий и, бросившись на коменданта, со всей силы ударил его плечом в грудь.
– А ну, не тронь его! – прокричали сбоку, и два солдата быстро оттащили Григория от Глушкова и отшвырнули молодого человека к стене. Сильно ударившись плечом, Чемесов прислонился к стене и, смотря диким взором на толстого коменданта, никак не мог поверить в смерть Машеньки и ее родных.
– И отчего это я вру, сударь мой? – процедил Егор Васильевич, оправляя мундир, и, морщась, добавил: – Когда я сам их трупы осмотрел и всех троих велел в общую могилу скинуть. Сегодня поутру как раз ее рыли для других умерших в крепости. Так уж похоронили поди их, как и подобает.
Услышав эти слова, Чемесов смертельно побледнел, и ему показалось, что рухнуло небо. То, чего он боялся все последние страшные дни, свершилось и теперь представляло дикую суровую реальность.
– Да вас за это разжалуют и самого под трибунал подведут! – прохрипел Григорий в негодовании, не в силах принять то, что Машенька мертва.
– Как же! Разжалуют, испужал! – процедил Глушков. – У меня все неспокойные дохнут, как мухи, и каждую неделю. И ничего! Командование на это глаза закрывает. Ибо понимает, что более никак мне буйных и неспокойных не усмирить!
– Но после того, как я доложу императрице о том, что здесь происходит… – Чемесов опять напрягся и вновь вознамерился броситься на коменданта.
– Доложишь? – процедил Егор Васильевич. – А ну, ребяты, врежьте ему как следует, чтобы присмирел уж!
Тут же на Григория накинулись трое и начали бить его. Молодой человек попытался ответить им, но у него были связаны руки. Спустя несколько минут солдаты отшвырнули Чемесова к стене, и молодой человек с разбитой губой и побитыми боками тяжело осел на пол. Но Григорий быстро нашел в себе силы и вновь поднялся на ноги. Испепеляя Глушкова ненавидящим взором, он прищурился и выплюнул:
– Хороши у вас методы, господин комендант, нечего и добавить.
– То-то! Угомонись ужо, – заметил недовольно Егор Васильевич и приблизился к Чемесову на несколько шагов. – Ты лучше давай говори, с какой целью проник в крепость? Хотел преступников освободить? Ты с ними в сговоре?
– Вы душегуб, как вы посмели дать приказ стрелять! Вы понимаете, что наделали?! – выпалил в сердцах молодой человек.
– А ну, заткнись! – взорвался Глушков, потеряв вмиг терпение, и стремительно ударил Григория в лицо кулаком.
Молодой человек выдержал удар и, злобно зыркнув на коменданта, в следующую секунду кинулся на Глушкова. Хотя его руки были связаны сзади, Григорий со всей силы ударил коменданта ногой в живот, и тот отлетел к противоположной стене. Григорий уже бросился к нему, намереваясь нанести еще удары. Не ожидая такого буйного поведения от молодого человека, солдаты тут же кинулись к Чемесову и начали бить его со всей силы, оттаскивая от Егора Васильевича, который, схватившись руками за живот, хрипел, сидя на полу. Григорий попытался бороться с солдатами. Но его оглушили прикладом по голове, и он вновь потерял сознание.
Когда Чемесов снова пришел в себя, он отметил, что находится в той же зловонной камере. Он был без мундира, в одной рубашке и панталонах. Его руки были связаны над головой. Он висел на веревках, стягивающих запястья, вздернутый к каменному потолку за железный крюк. Его ноги едва доставали носками до пола, а все тело ныло от полученных ударов. Перед ним возникло толстое неприятное лицо коменданта.
– Ну что, так лучше, ваше благородие? – с издевкой заметил Глушков.
– Вы… гнусный человек, – выплюнул Чемесов и закашлялся, ибо ощутил под ребрами невыносимую боль. Он чуть опустил взор вниз и отметил рану на боку, которая кровью сильно намочила его рубашку. Григорий вмиг вспомнил, как при схватке один из солдат полоснул его острием сабли, еще при потасовке в комендантской.
– Ты, как я погляжу, буйный совсем, оттого теперь будешь на крюке у меня висеть, – прокомментировал Егор Васильевич. – Ишь, что удумал, драться со мной! Да я велю прибить тебя до смерти, и все. И вообще говорить с тобой не буду!
– Видимо, вы со всеми заключенными так и поступаете, – выплюнул Чемесов, пытаясь стянуть руки с крюка и сплевывая кровь с разбитой губы. Он ощущал, что один глаз его залит кровью, которая стекала из раны на голове, отставленной солдатским прикладом. – Мерзавец вы еще тот!
– Заткнись! – прохрипел Глушков и снова со всей силы саданул Чемесова в челюсть. Молодой человек потерял сознание и повис на руках.
– А ну, окатите его, – приказал комендант. Солдат послушно набрал в ведро ледяной воды из деревянной кадки и выплеснул в лицо Григория. Тот тут же пришел в себя и напряг руки, привстав на носках. Подняв голову, Чемесов одним, не залитым кровью, глазом посмотрел на коменданта и прохрипел:
– А, господин комендант! Я думаю, императрице все же будет интересно узнать, как вы замучили и убили всех Озеровых, несмотря на ее милостивое повеление никого не казнить.
– Ты это что, вздумал угрожать мне, ваше благородие? – пророкотал комендант. – Так ты, буян, и сам преступник. Ты хитростью вломился ко мне в крепость и пытался освободить государственных преступников! Тебя самого следует отправить по этапу в Сибирь!
– Когда государыня узнает обо всем, вы точно вылетите с этого места.
– Испужал! Да во всех моих рапортах все умершие числятся от переохлаждения и болезней! И столько лет все это устраивало императрицу.
– Но, я-то знаю, что это не так! И про Озеровых точно доложу, куда следует! – не унимался Чемесов.
– А ну замолчи, мальчишка! Я тебе доложу! Да я тебя немедля собственными руками придушу, наглец!
Руки Глушкова уже потянулись к молодому человеку. Но в последний момент комендант остановил себя и чуть отошел от Чемесова, отвернувшись. Отдышавшись и успокоившись, Егор Васильевич вновь обернулся к молодому человеку и предложил уже более спокойно:
– Слушай, Григорий Петрович, давай по-хорошему. Так и быть, я выпущу тебя. Не нужен ты мне здесь, тем более никто ничего не знает про тебя. Но ты должен молчать обо всем, что произошло этой ночью.
– А если я не буду молчать? – процедил Чемесов.
– Тогда дураком будешь! – взорвался комендант. – Озеровым все равно не помочь уже. Я бумаги подписал, что девчонка умерла от горячки в тюрьме, а ее отец и брат помрут по документам через неделю, когда их погонят по этапу в Сибирь. Так что все документы, подтверждающие мою невиновность в их смерти, имеются.
– Все у вас хорошо устроилось, так? – убитым голосом прохрипел Григорий. – Только с того света этим Озеровых не вернуть!
– Вот именно, не вернуть. А ты-то жив! Чего сам себе яму копаешь? Никак не пойму, – проскрежетал Глушков. – Я ведь на тебя могу бумагу составить, о твоем самоуправстве, что ты хотел Озеровым помочь сбежать, и тогда тебя самого уж точно у меня в казематах сгноят. Так что давай не буянь, а прими все как должное.
Егор Васильевич внимательно посмотрел на молодого человека, который с ненавистью глядел на него горящими карими глазами и лишь сжимал недовольно зубы. Было видно, что внутри Чемесова идет борьба. Через пару минут Глушков приблизил лицо к лицу Григория, подняв на него глаза, так как молодой человек был выше, и спросил:
– Ну что, надумал? На свободу пойдешь? Или тотчас рапорт на тебя настрочу, как на соучастника Озеровых.
Сплюнув в очередной раз кровь, Григорий чуть прикрыл глаза и яростно сжал челюсти. Да, действительно, комендант был прав, его свобода висела на волоске. Чемесов понял, что, если и дальше будет упорствовать в своем недовольстве, его наверняка надолго упрячут в тюрьму. Так что выход, который теперь предлагал ненавистный толстяк, был не так уж и плох.
– Я буду молчать, – вымолвил через силу Григорий.
– Вот и молодец, – кивнул Егор Васильевич. – Эй, развяжите его!
Двое солдат сняли Чемесова с крюка и начали развязывать ему руки. Спустя четверть часа Григорию выдали мундир, оружие и шляпу, и под конвоем двух солдат он направился прочь из казематов Петропавловской крепости. Его провели по мосту, который был раскинут через заводь Невы, и Григорий приблизился к заградительным будкам, где стояли часовые. Солдат открыл перед Чемесовым тяжелую дверь и подтолкнул его к выходу.
– Давай иди, ваше благородие, – заметил недовольно служивый. – И так ты много шуму наделал здесь. Да лучше не возвращайся.
Григорий медленно, тяжело переступил порог оградительной будки и, сделав несколько десятков шагов по инерции, остановился.
Вечерело. Прохладный весенний ветер овеял лицо молодого человека, и Чемесов невидящим взором посмотрел перед собой. Уловил, как дверь за его спиной заскрипела, закрываясь на засов, и его душу охватило ледяное, жуткое чувство утраты и тоски. Его раны ныли от пережитых мук, а сердце разрывалось от безмерной боли. Не в силах устоять на ногах от обуревавших его терзаний и трагических событий, произошедших с ним сегодня, Григорий упал на колени в грязь и, сжав голову окровавленными руками, отчаянно взвыл, как раненый зверь. По его лицу покатилась скупая мужская слеза от боли и отчаяния, потому что перед его затуманенным взором вновь предстал образ Машеньки.
Никогда в жизни Григорий не плакал, но теперь, стоя на грязной земле на коленях, и чувствуя к себе омерзение и ярую ненависть, он осознал, что походя и бездумно погубил невинных людей, отца и брата Машеньки. И сгубил ее, это нежное юное создание, наивную девушку, которая всегда смотрела на него своими синими чистыми глазами, полными обожания. И погубил ее в угоду своему тщеславию и эгоизму, лишь желая возвыситься.
Но именно теперь в этот отчаянный миг, Григорий понял, что все эти жертвы и смерть Машеньки Озеровой не стоили никакого возвышения и власти, сейчас он осознал, что его душа навек погублена и осквернена безвинной жертвенной смертью любимой девушки и ее родных…
Неподалеку от Петропавловской крепости,
1790 год, Май, 12, вечер
Трупное зловоние коснулось ноздрей Маши, и она очнулась. Сумерки окутали округу. Чуть повернув голову, девушка увидела перед собой большое тело мужчины. Его посиневшее лицо было прямо перед ее мутным взором. Он не двигался, девушка мгновенно узнала в бледном мужчине брата Сергея и похолодела. Она хотела вскрикнуть от ужаса, но ее отяжелевшее раненое тело было так измучено, что с губ сорвался лишь глухой хрип. Она попыталась привстать и тут же, приподнявшись на руках, заметила с другой стороны от себя окровавленное тело отца. Страшная рана пересекала все его лицо, а на месте вытекшего глаза зияла черно-багровая дыра. Жуткое зрелище повергло девушку в невозможный ужас, и она, задрожав всем телом, осознала, что и Сергей, и отец мертвы и теперь отчего-то оказались рядом с нею. Ощущая, что лежит на чем-то мягком, Маша опустила вниз слабую руку и нащупала под собой мертвое тело обезображенного мужчины. Осознавая, что находится среди трупов, от которых исходит смрад, и видя мертвые и окровавленные лица отца и брата, а также чувствуя нечеловеческую боль в правом бедре и под грудью, Машенька ощутила, как у нее закружилась голова от жуткого омерзения и боли, и она, приподнявшись на подломившихся, дрожащих и ослабевших руках, упала, вновь потеряв сознание.
Солдаты, сопровождавшие повозку с мертвыми, даже не услышали хрипов девушки, направляясь к назначенному месту. Спустя четверть часа телега с трупами остановилась, и солдаты, прежде чем хоронить умерших в общей могиле, решили покурить трубки. Они отошли подальше от повозки, ибо некоторые покойники невозможно воняли разложением. В это время к ним приблизилась темноволосая неприятная на вид цыганка в красном платке и черной накидке, из-под которой виднелась грязная темная юбка. Она сунула серебряную монету солдатам, и те позволили ей снять одежду с мертвых. Солдатское жалование было скудным и оттого рядовые часто продавали одежду с мертвых цыганам, которые не брезговали ничем.
Довольная женщина, которой на вид было около сорока лет, медленно проследовала нетвердой от выпитого вина походкой к повозке с наваленными на нее трупами. В основном здесь были мужчины, но сбоку, ближе всего к ней, лежало неподвижное тело стройной женщины в дорогом синем платье. Шанита оценила цепким взором богатый наряд незнакомки и ликующе проворчала, довольная тем, что всего за монету сможет получить такое шикарное платье для себя или продать его кому-нибудь из табора. Мертвая женщина была довольно изящной, и Шанита, пройдясь по телу взглядом, отметила, что ее руки очень тонки и юны.
Наклонившись, цыганка увидела, что мертвая еще совсем девочка. Она быстро перевела взор на платье и начала осматривать его. Через секунду Шанита вновь посмотрела на лицо девушки и застыла. Синие, бездонные, полные боли глаза были открыты, и вдруг с губ умершей сорвалось:
– Матушка, помогите мне…
Цыганка невольно шарахнулась от испуга, тут же протрезвев. Шанита уставилась ошарашенным взором на окровавленную девушку. Лоб и щеки ее были в грязи, а волосы спутаны, но ее облик, невинное, юное и невероятно родное лицо словно каленым железом врезалось в заледеневшее сердце Шаниты. Девушка была невероятно похожа на ее умершую дочь, только была чуть постарше. Темные, почти черные волосы, бледная кожа, темные ресницы, полноватые губы, все это было так похоже на черты ее покойной Гили, которая скончалась от чумы десять лет назад. Лишь глаза девушки имели синий оттенок, в отличие от карих очей ее умершей дочери. Шанита прижила Гили от одного офицера царской армии и очень любила ее. Но потом Боги забрали, ее и последние десять лет Шанита, желая заглушить душевную боль от потери любимой дочери, беспробудно пила. И теперь, смотря в нежное, родное лицо девушки цыганка ощутила, что Господь смилостивился над нею и вновь послал ей с того света родное дитя, которое теперь, окровавленное лежало перед ней. Ее худенькое тело с лицом, лишенным всех красок, было так юно и беспомощно.
Решение – дикое, сильное, дерзкое – было принято Шанитой стремительно. Быстрым взором она огляделась по сторонам и заметила, что солдаты не обращают на нее внимания и вообще отошли к дальним кустам. В следующий миг цыганка наклонилась над девушкой и отметила, что с губ раненой срываются болезненные хрипы и тихие, чуть слышные стоны. Положив на лоб девушки худую руку, Шанита наклонилась над нею и прошептала:
– Закрой глазки, доченька, я помогу тебе.
Та послушно смежила веки и словно впала в забытье.
Шанита выпрямилась и проворно развязала свой плащ. Быстро сняв со своих плеч широкий платок, она просунула его под худенькое тело девушки. Притиснувшись к телу раненой, цыганка связала концы платка на своей груди, перекинув их через плечи. Озираясь в сторону солдат, которые стояли к ней спиной, Шанита проворно выпрямилась, и девушка оказалась привязанной к ее спине. Цыганка была высокого роста, оттого ступни раненой доставали лишь до голеней Шаниты. Цыганка стремительно накинула сверху широкий плащ, поднимая столь неожиданно и чудесно доставшуюся ей ношу.
Чуть склонившись под тяжестью и ощущая, что девушка невероятно легка, Шанита, озираясь на солдат, которые курили трубки и о чем-то говорили, едва ли не бегом устремилась к ближайшему пролеску, который начинался у края дороги. Цыганка долго шла в сторону их лагеря, с опаской оглядываясь и вот-вот ожидая погони. Но ей повезло, и никто не заметил пропажу одного из мертвых тел, и погони не было. Уже через полчаса, тяжело дыша от долгой дороги и веса девушки, которая хоть и была легка, но все же недостаточно для худощавой Шаниты, цыганка добралась до своей кибитки. Здесь ее окликнул их вожак, но женщина проигнорировав его вопрос, без промедления взобралась в свою кибитку и только здесь, скинув плащ, опустила девушку на пол…
