ТАМАРА СИТНИКОВА
Ситникова Тамара овдовела рано. Восемь лет назад, когда ей исполнилось тридцать лет, муж ее Аркадий, майор авиации, во время полетов разбился на самолете. Не дотянул каких-то пяти километров до аэродрома, рухнул в озеро. Его так и достали из воды сидящим в кабине за штурвалом. Сказали: человеческий фактор – это значит, сам виноват. Да кто там разберет. У военных разве до истины докопаешься? Все всегда скрыть норовят, не хотят выносить сор из избы. Тамара правды искать и не стала. А зачем? Все равно не вернешь Аркашу. Похоронила Тамара мужа на военном кладбище. Горе было, понятно, глубокое. Да и до сих пор рана на сердце не зажила. Второй раз замуж не вышла, хотя была возможность. Тамара – женщина интересная, мужчины на нее заглядывались. Но была у Ситниковой от брака с Аркадием дочь. Ей свою жизнь и посвятила. Девушка выросла красивая, неглупая. Год назад поступила в столице в театральный институт. Живет теперь Тамара одна, тоскует по мужу, скучает по дочери.
В этот день Ситникова была дома. Занималась по хозяйству – стирала. На работу ей нужно было идти в ночь, дежурить. Тамара развешивала в лоджии белье, когда раздался звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Гостей вроде не ждала. Женщина так и не повесила простыню, снова бросила ее в тазик. Направляясь к двери через гостиную, окинула комнату хозяйским взглядом. Все, кажется, прибрано. В прихожей глянула на себя в зеркало, машинально поправила прическу, потом посмотрела в глазок и отпрянула. На лестничной площадке стоял Привольнов Жорик. Его только еще не хватало.
С Наташей Привольновой, женой Жорика, Ситникова в течение нескольких лет работала в одной больнице. Несмотря на разницу в возрасте – Тамара была старше Наташи на восемь лет, – женщины дружили. Было у них много общего. Книги, любовь к медицине, например. А после того как Тамара потеряла мужа, ближе, чем Наташа, у нее человека на белом свете вообще не стало. За исключением дочери, разумеется. Однако Привольнов невзлюбил Тамару с той самой минуты, когда впервые увидел ее. Не нравилась она ему. Ревновал Жорик Наташу к подруге, да и считал, что та науськивает на него жену. Чего только пьяному в голову не взбредет. Агрессивно настроенный, он несколько раз приходил в больницу, само собой в нетрезвом виде, скандалить. А когда вернулся с лечения и узнал, что жена с сыном и тещей сбежали, вообще проходу не давал, требовал сообщить, где семья находится. Ситникова, конечно же, знала, куда Привольновы уехали – она даже переписывалась с Наташей, – но Жорику адрес не говорила. И вот домой к ней притащился.
Тамара еще раз заглянула в глазок. Так и есть, в стельку пьян. Стоит, качается. Женщина решила Привольнову дверь не открывать. Прокралась в гостиную и затаилась, дожидаясь, когда непрошеный гость уйдет. Однако Жорик продолжал трезвонить и трезвонить, и Ситникова через несколько минут не выдержала. Она решительным шагом подошла к двери и громко сказала:
– Георгий! Немедленно прекрати звонить! Иди домой, не то я полицию вызову!
За дверью у Привольнова вырвался вздох облегчения.
– Я так и думал, что ты дома, – сказал он слабым голосом. – Открой, пожалуйста.
Ну вот еще, не хватало с пьяным на лестнице разборки устраивать.
– Извини, Жора, но нам с тобой не о чем говорить, – отрезала Ситникова. – Уходи!
Привольнов некоторое время собирался с силами, потом произнес:
– Открой, Тома, я тебя прошу. Мне очень нужно.
– Нет, Жорик, ты пьян, – попробовала урезонить бывшего мужа подруги Ситникова. – Иди домой. Когда протрезвеешь, приходи, вот тогда и поговорим.
Раздался слабый стук в дверь, очевидно, Привольнов уперся в нее лбом.
– Я трезв как стеклышко, Тома, – с трудом ворочая языком, проговорил он. – Мне нужна твоя помощь. Я ранен.
Ситникова заколебалась, но тем не менее жестко ответила:
– Вот и иди в больницу или в поликлинику, там тебе окажут необходимую помощь.
Привольнов снова надавил на кнопку звонка:
– Мне нельзя в больницу.
Страшный Жорик человек. Наслушалась Тамара от подруги про его художества. Откроешь – греха не оберешься. И Ситникова неумолимым тоном произнесла:
– Уходи, Жора! Я сейчас кричать начну. Позову соседей и в полицию позвоню. Оставь меня в покое!
Угроза, кажется, подействовала. За дверью надолго установилась тишина, потом Привольнов глухо сказал:
– Ладно, извини, я ухожу.
В подъезде зашаркали шаги.
В последних словах Жорика прозвучала такая тоска и безысходность, что у Тамары защемило сердце. Она вновь прильнула к глазку. Привольнов, шатаясь, двинулся к лестнице. Вот он сделал шаг, другой, взялся за перила, еще шагнул, потом закачался, его потянуло назад и… Привольнов исчез из поля зрения. Тамара несколько мгновений стояла в нерешительности, затем накинула цепочку и приоткрыла дверь. Жорик лежал на лестничной площадке, неловко подогнув под себя ногу. Одной рукой он держался за плечо, роба в корке засохшей крови. Глаза прикрыты.
Кто давал клятву Гиппократа, не имеет права от нее отступать. Ситникова скинула с двери цепочку и выскочила в подъезд.
– Жорик! Жорик! – позвала Тамара и присела рядом с Привольновым на корточки. – Жора, что с тобой? – Она несильно хлопнула Привольнова по щеке.
Никакой реакции. Мужчина находился в глубоком обмороке. Если бы Ситникова не принадлежала к сословию медиков, то она, наверное, растерялась бы или позвала на помощь соседей. Но Тамара стала действовать быстро, решительно. Она взяла Жорика одной рукой за здоровое плечо, другой за шиворот и втащила его в прихожую. Закрыла дверь. Когда она вновь взялась за Привольнова, он неожиданно застонал и открыл глаза.
– Идти сможешь? – спросила Ситникова.
Привольнов едва заметно, беспомощно усмехнулся и отрицательно качнул головой.
– И все равно, помоги мне дотащить тебя до кровати, иначе я не справлюсь. – Тамара усадила Жорика на полу, потом просунула голову ему под мышку и вдруг с неожиданной для невысокой хрупкой женщины силой приподняла Привольнова и поставила его на ноги. Шатаясь, будто пьяная парочка, Ситникова и Жорик покинули прихожую, в обнимку миновали зал и, стукнувшись о дверной косяк, вошли в спальню. Здесь стояла двуспальная кровать. На нее-то Тамара и уложила своего гостя.
– Что с тобой? – вновь спросила она Привольнова.
– Пулевое ранение, – чуть слышно, с паузами произнес Жорик. – Пуля в плече сидит… Только я очень… прошу тебя: не вызывай ни полицию, ни «Скорую помощь»… Иначе мне хана.
Ситникова ничего не ответила. Вышла в гостиную. Пошарила в мебельной стенке в ящиках, отыскала зажим, пинцет. Нашелся скальпель и кое-какие другие хирургические инструменты. Пока инструменты кипятились, приготовила ватные тампоны, спирт, йод, шприцы.
Снять робу не удалось, Жорик каждый раз стонал, как только женщина прикасалась к его плечу. Пришлось взять ножницы и разрезать рукав и спинку рубахи. Плечо уже успело распухнуть. Тамара обмыла его теплой водой, осмотрела рану. К счастью, кость была не задета, но пуля действительно сидела в плече. Она прошла сквозь мягкие ткани и застряла почти на вылете. Взялась за дело. Обколола плечо новокаином, сделав местную анестезию. Хотя новокаин для обезболивания такого рода операции и слабоват, но ничего, Жорка выдержит. Затем принесла инструменты и начала оперировать. Извлечь из плеча пулю опытному хирургу, каковым и являлась Ситникова, не представляло большого труда. Через несколько минут кусочек металла со стуком упал на дно стерилизатора, и стискивающий зубы Жорик наконец-то смог расслабиться. Вскоре с туго наложенной на плечо повязкой он забылся тяжелым сном.
Тамара прибралась в комнате, развесила брошенное в лоджии белье и задумалась. Идти или не идти на работу? Не идти нельзя. Нужно было заранее договориться о подмене на дежурстве, и оставлять в квартире пьянчужку тоже рискованно. Однако, рассудив, что раненый, находящийся под действием снотворного, до утра вряд ли обчистит квартиру, стала собираться на работу. Через полчаса она осторожно вышла в подъезд и закрыла на ключ дверь.
Всю ночь Привольнова мучили кошмары. За ним гонялись собаки, терзали его на части, в него стреляли из автомата, он сам в кого-то стрелял, истекал кровью, лежа среди трупов, и все время дрался, дрался. Привольнова также мучила жажда. Ему снился то водопровод, то бутылка пива, то ручей с кристально чистой водой, но, едва он прикасался губами к спасительной влаге, она исчезала. Танталовы муки. У Привольнова был сильный жар. Он метался в бреду, стонал и только под утро заснул спокойным сном.
Два дня провалялся Привольнов в постели Тамары. Женщина ухаживала за ним, кормила чуть ли не с ложечки, делала уколы, ставила капельницу. Жорик креп на глазах. Ни в полицию, ни в какое-либо медицинское учреждение Ситникова не обратилась и никому из знакомых и друзей не сообщила о том, что у нее в доме живет раненый пьянчуга, бывший муж ее подруги.
На третий день, когда Тамара была на работе, Привольнов самостоятельно выкарабкался из постели. От слабости его шатало, однако он добрался до ванной и взглянул на себя в зеркало. Еще больше похудел, почернел, кожа на лице обвисла, сморщилась. Сейчас Жорик выглядел лет на пятьдесят, а то и старше. Пошарив на стеклянной полочке, обнаружил станок, только какой-то странной формы и цвета – голубенький, с головкой, в которую вправлены лезвия в форме губ. Такого Привольнов еще никогда не видел. Выдумают же фирмачи. С грехом пополам соскоблил щетину, затем, стараясь не мочить больное плечо, помылся под душем. После водных процедур отправился в кухню. Жорик чувствовал зверский голод. Не скупясь, нарезал себе колбасы, сыру, толстым слоем намазал на хлеб масло. Еда показалась Привольнову на удивление вкусной. Побродил по квартире, взял попавшийся на глаза журнал и снова завалился в кровать. Пообедал Жорик тоже с аппетитом. К вечеру он чувствовал себя вполне сносно.
Тамара вернулась в восемь часов. Уставшая, с покупками. Жорик сидел в зале в кресле и смотрел телевизор. Окинув оценивающим взглядом поднявшегося ей навстречу Привольнова, Ситникова удовлетворенно заметила:
– Дело, я вижу, на поправку пошло. Вид у тебя ничего, бодренький.
Льстит, конечно, в гроб краше кладут. Жорик неловко переступил с ноги на ногу и ответил:
– Да вроде бы. Спасибо тебе, Тома, за то, что на ноги меня поставила. Без тебя я бы ни за что не выкрутился.
Ситникова про себя подивилась: «Скромный какой, с ума сойти. Впрочем, все они, алкоголики, одинаковые. Напьются – львы, а протрезвеют – сущие ягнята».
– Пожалуйста! – женщина простодушно улыбнулась. – Я рада, что ты оклемался. Даже побриться сумел… А вот тяжелое тебе еще рано носить, – запротестовала Тамара, пытаясь пресечь попытку Привольнова взять у нее сумку с продуктами. – Это я тебе как врач запрещаю.
Однако Привольнов насильно взял из рук женщины сумку.
– Ничего, – заявил он. – Мне руку разрабатывать нужно. Быстрее заживет. А насчет бритья ты уж извини, похозяйничал я там у тебя в ванной, станком воспользовался каким-то, голубеньким. Еле-еле скребет. Но все же побрился им.
Ситникова против воли рассмеялась:
– Так то ж женский. Что, никогда рекламу не видел по телевизору? Это ж под мышками брить и ноги. Дочка приезжала да забыла.
– Может, и видел, – смутился Привольнов, – да внимания не обращал. Ты уж еще раз извини, если что не так.
– Да все нормально! – Тамара сняла обувь и, направляясь в кухню, бросила: – Пойдем, Жорик, в кухню, поужинаем, а потом поговорим.
Привольнов догадывался, о чем будет разговор, и с тяжелым сердцем следом за хозяйкой поплелся на кухню.
В кухне Тамара рассортировала покупки, кое-что сложила в холодильник, кое-что в шкаф, кое-что поставила на стол. Разогрела оставшиеся от вчерашнего обеда голубцы, разложила по тарелкам, и хозяйка с гостем сели ужинать. Ели молча, каждый думал о предстоящем разговоре. А избежать его никак было нельзя. Позже, когда стали чаевничать, Ситникова, наливая в чашку Привольнова крепкий золотистый напиток, наконец-то приступила к щекотливой теме.
– Ну давай, Жорик, рассказывай, как дело было! – потребовала она.
Именно этого вопроса и ждал Привольнов. Он поерзал, тяжко вздохнул и начал:
– Не знаю, поверишь ли ты мне или нет, но меня подставили. Капитально подставили. Понятия не имею, смогу ли выбраться из ловушки, в которую угодил, или нет… – И Жорик последовательно, шаг за шагом, рассказал о том, что с ним случилось.
Рассказ был долгим. Тамара выслушала Привольнова, не перебивая. Она поверила. Поверила каждому слову Жорика и, когда он закончил свою исповедь, с осуждением покачала головой:
– Допрыгался, значит?
Привольнов отвел глаза, кивнул:
– Выходит, так.
Тамара не смогла удержаться, чтобы не уколоть:
– Ну вот довела тебя твоя водка до ручки. Из-за нее потерял работу, семью, а теперь вот еще в тюрьму угодить можешь.
Жорик не перечил, хотя выслушивать сентенции не любил. Он развел руками:
– Я все понимаю. Но чего уж теперь говорить.
– Вот именно, нечего, – Тамара подлила в чашку чаю, пододвинула ее к Привольнову. – Жалко мне тебя, Жорик. Ты же вроде неплохой мужик, толковый, видный, а пропадаешь. Опустился вот. Еще бывший спецназовец. Стыдно.
Привольнов кашлянул в кулак.
– Мне самому себя жаль, Тома, – признался он с неприсущей ему искренностью. – К сорока годам видно, кто чего в этой жизни достиг. У кого-то жизнь удалась, у кого-то нет. У многих не задалась. В люди единицы выбились. Большинство же спились. Во всяком случае из моего окружения. Я в их числе. К закату ни с чем иду.
– Ну до заката тебе, положим, еще далеко, – заметила с улыбкой Тамара. – Хотя, если будешь пьянствовать, действительно загнешься.
И вот, странное дело, между бывшими врагами вдруг возникло взаимное доверие, какое порой не возникает и между близкими людьми. В кухне надолго установилась тишина.
– Ты хоть знаешь-то, что твоя бывшая теща Мария Андреевна умерла? – неожиданно для себя спросила Тамара.
Привольнов взглянул на хозяйку удивленно и недоверчиво:
– Нет, впервые слышу. Когда это случилось?
– Полгода назад. Паралич разбил Марию Андреевну. Неделю пролежала без движения, потом умерла… Что-то прохладно стало, – Тамара зябко передернула плечами, встала, прикрыла окно и снова села.
Привольнов с минуту сидел, задумавшись, переваривая услышанную новость, затем спросил:
– А ты откуда знаешь про тещу?
– Наташа сообщила, – невинно ответила Ситникова.
Жорик ухмыльнулся:
– Ты же вроде говорила, будто не знаешь, где мои.
– А я и не знаю, – избегая смотреть в глаза собеседнику, промолвила хозяйка квартиры. – Она письмо мне прислала «до востребования» и не указала обратный адрес.
Привольнов сделал вид, будто поверил Тамаре.
– Понятно. Как они там живут? Как сын?
– Да нормально. Сашка учится в первом классе. Наташа работает в поликлинике.
Жорик с фальшивым равнодушием спросил:
– Нет там у нее никого? Ну, я имею в виду, замуж не вышла? Она женщина красивая. Наверняка около нее мужики вертятся.
– А уж вот этого я не знаю, – повела плечами Тамара. – Такие подробности она мне не сообщала. Так, в общих чертах рассказала о своем житье-бытье. Про маму вот написала. – Ситникова вздохнула.
Жорик снова задумался. Некоторое время он молчал, вертя в здоровой руке чашку, и вдруг хмыкнул.
– Чего это ты? – удивилась Тамара.
Привольнов отодвинул от себя чашку.
– Да так, – сказал он с грустным выражением лица. – Вспомнил кое-что. Однажды теща, жена и сын уехали на курорт. Путевку семейную купили в Крым. Я не смог поехать, на работе не отпустили. Остался один в квартире. Выпивал я уже тогда прилично. Выпить хочется, а в кармане, как всегда, пусто. Сижу дома, вдруг слышу, бабахнуло где-то что-то. Подумал, крышка с консервной банки слетела. Теща все консервировать любила. Посмотрел, нет, все банки вроде целые стоят. Облазил всю квартиру и нашел. За диваном бутыль вина двадцатилитровая стоит. Мария Андреевна, оказывается, втихаря от меня поставила, а пробка с бутыли и вылетела. Ну вот неделю и пьянствовал. А жене с тещей потом сказал, будто вино прокисло и его вылить пришлось. Э-эх… – отвечая своим мыслям, с сожалением произнес Жорик. – Хорошая была женщина Мария Андреевна. Царство ей небесное.
– Да, – качнула головой Ситникова. – Жалко старушку… Но что делать-то думаешь, Жорик? – спросила она, имея в виду переплет, в который угодил Привольнов. – Как выбираться будешь?
Жорик покривился, удобнее устраивая на коленях больную руку, и заявил:
– Буду правду искать.
– А найдешь ли? – с нотками сомнения в голосе обронила Ситникова.
– Попробую. Может, что и выйдет.
– Загуляешь ведь, Жорик, и конец твоей правде.
Изменилось что-то в лице Привольнова. Оно напряглось, а в глазах появился стальной блеск.
– Не загуляю! – сказал он твердо. – Я больше пить не буду!
– Дай-то бог, – вздохнула Тамара и легонько хлопнула ладонью по столу, будто судья молотком на суде присяжных, перед тем как вынести свой вердикт. – В общем, так, Жорик. Пока заживет рана и решатся твои дела, можешь пожить в моей квартире. Дальше – увидим. Деньги тебе сейчас нужны, а их, наверное, у тебя нет?
– Нет, – вынужден был признать Привольнов. – Но у меня есть телевизор. Продам его.
Тамара приподняла брови:
– Много ли тебе за него дадут? Это во-первых. А во-вторых, как же ты его продашь, если в квартиру свою попасть не сможешь. Там тебя наверняка полиция поджидает. Мне к тебе за теликом идти тоже смысла нет. Полиция живо тебя вычислит. Короче, сделаем так. Я дам тебе денег. Есть у меня кое-что из сбережений. Выкрутишься, заработаешь – отдашь. Ну а если пропьешь, пусть они будут на твоей совести. А теперь давай спать укладываться. Устала я что-то сегодня после дежурства.
Этим вечером оклемавшийся Привольнов перебрался на диван в лоджию, а хозяйка легла спать в своей комнате.
Несколько дней Жорик не выходил из дому, дожидался, когда заживет рана на плече. Забота специалиста, хорошее питание, спокойная, уютная обстановка сделали свое дело. Привольнов быстро шел на поправку. И вот наконец в один из вечеров он объявил Тамаре, что чувствует себя превосходно и с завтрашнего дня берется за решение своих проблем.
На следующее утро Жорик проснулся в квартире один. Тамара уже ушла на работу. В зале на кресле он обнаружил костюм, рубашку и туфли. Поверх одежды лежала пачка денег.
Вещи принадлежали мужу Тамары – Аркадию. Почти новые. Всего-то пару раз надевал. Гражданку Аркадий вообще редко носил. Все в военной форме ходил. После гибели Аркадия женщина раздала вещи мужа, а вот костюм, рубашку и туфли приберегла. Будто еще на что-то надеялась. А может, просто решила оставить в доме хоть что-то, что хранит тепло мужа. Во всяком случае она сложила перечисленные вещи в большой целлофановый пакет и спрятала в шифоньер. И вот они пригодились. Дай бог, чтобы для благого дела. Сегодня утром Тамара достала их, отгладила одежду, протерла обувь.
Рубашка, брюки и пиджак пришлись Привольнову впору. А вот туфли оказались великоваты. Ничего, сойдут. Жорик оделся, глянул на себя в зеркало и остался доволен. Еще бы! Он уже несколько лет нормальных вещей не носил, все в обноски да опорки рядился. Привольнов повертелся перед зеркалом. Еще бы солнцезащитные очки раздобыть, и в таком «прикиде» его ни один мент не узнает. Хотя было тепло, пиджак Привольнов решил надеть – для солидности. Сунув деньги в карман, вышел в подъезд.
Несколько дней назад, когда Привольнов говорил Ситниковой, что больше пить не будет, он не врал. Жорик твердо решил начать новую жизнь – жизнь, в которой не будет места водке. Что ж, посмотрим, что из этого начинания получится.