II
Подъехав к монастырю и оставив автомобиль немного поодаль, Михаил вошел внутрь. На территории обители было тихо и пустынно, и лишь двое послушников работали неподалеку, возле одной из монастырских построек, старательно перемешивая лопатами цемент с песком.
Медленно пройдя сквозь монастырские ворота с коваными крестами посередине, и полюбовавшись цветниками, огороженными черным низеньким забором, Михаил подошел к массивному каменному крыльцу и, троекратно поклонившись, осторожно толкнул дверь, ведущую в храм. С этого момента Михаил заметно преображался и становился другим. Гордость, решительность и властность, отличавшие его в мирской жизни, исчезали совершенно. Из твердого, нередко вспыльчивого, но и рассудительного человека, отвечающего за свои действия и по многу раз на день принимающего важные управленческие решения, и привыкшего командовать подчиненными, он превращался в спокойного, уравновешенного и смиренного прихожанина, полностью подчинившегося божественной воле. И даже внешне разница между двумя людьми, мирским Михаилом и Михаилом праведным, явно ощущалась. Войдя в храм, Гаврилов переставал быть тем самоуверенным и самодостаточным человеком, каким являлся в миру. Его лицо приобретало черты истинного смирения, а в кротком взгляде отражался не только страх раба божиего Михаила пред лицом всемогущего Творца, но и страстное желание подчинить все мысли свои и дела свои Его всемогущей воле. И в этой целительной кротости и божеском смирении Михаил находил духовное удовлетворение и радость. Он сознательно оставлял всю мирскую суету там, за воротами храма, и, находясь внутри, ярко чувствовал, что никакая сила грешной мирской жизни, кипящей снаружи, не могла проникнуть сюда, в храм, сквозь неприступные стены божественных молитв.
Стараясь никому не мешать, Михаил осторожно прошел в среднюю часть храма и, встав почти напротив алтаря, который скрывался от взоров за Царскими вратами иконостаса, привычно поклонился мощам святых угодников, расслабился, затем закрыл глаза и опустил голову. Сам не зная почему, Михаил предпочитал именно это место в храме, где по возможности старался располагаться во время богослужений. С этого места он мог хорошо видеть и алтарь, и чтецов, поющих на клиросе, и священника, открывавшего в положенное время Царские врата, знаменующие то, что человеку когда-то было предназначено пребывание в раю, и закрывающего их в знак того, что двери Рая закрылись для согрешивших прародителей. И теперь со страхом божиим стоя на том месте, где последний раз он находился ровно один год назад, Михаила уже ничто не могло отвлечь от целенаправленного погружения в молитву.
Сразу после начала моления Гаврилов переставал думать обо всем мирском и суетном и даже не замечал того, что его окружают несколько десятков человек, находившихся вместе с ним в храме. В этот момент он думал только о Боге и своими помыслами старался угодить лишь Ему. Он мысленно каялся, хвалил Бога и просил прощения за грехи свои.
Наконец, распахнулись Царские врата, священник в сопровождении диакона со свечой начал кадить алтарь, и по церкви разнесся приятный запах фимиама.
Михаил открыл глаза и почувствовал, как благостно и спокойно становится на душе, как сознание очищается от всего дурного и суетного и как мысли его наполняются божественной радостью.
Шестой раз присутствовал Михаил на великой вечерне, являющейся началом суточного круга церковных служб, и каждый раз он чувствовал и наслаждался божественным постоянством, отточенным веками, и осознание того, что в каждой православной церкви во все времена в это же самое время проходила и будет проходить одна и та же служба, приводило его в восторженно-умилительное состояние. Гаврилов понимал значение службы и всецело переносился в мыслях своих вместе с молитвой в ветхозаветные времена, вспоминая о блаженном пребывании в Раю наших прародителей, об их нуждах и скорбях по грехопадении, о вере ветхозаветного человека в искупление рода человеческого крестной смертью Единородного Сына Божия. В мыслях своих Михаил всячески старался соответствовать тому настрою, что рождала в нем великая вечерня.
– Востаните! Господи, благослови! – возвестил диакон.
– Слава Святей и Единосущней, и Животворящей, и Нераздельней Троице всегда, ныне и присно и во веки веков, – пропел иерей.
– Аминь, – ответил ему хор.
– Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем самому Христу, Цареви и Богу нашему. Приидите, поклонимся и припадем к Нему, – послышалось из алтаря.
За этим призывом последовало пение 103-го предначинательного псалма, прославляющего Творца, его Всемогущество и Любовь и те времена, когда первых людей в Раю постоянно озарял свет Боговедения и живила благодать Святого Духа.
Михаил достал из кармана книжку, купленную в этом же храме шесть лет назад, и начал следить глазами и шевелить губами, стараясь петь одновременно с хором:
– Благослови, душе моя, Господа. Господи, Боже мой, возвеличился еси зело. Во исповедание и в велелепоту облеклся еси. Одеяйся светом, яко ризою, простираяй небо, яко кожу. Покрываяй водами превыспренняя Своя, полагаяй облаки на восхождение Свое, ходяй на крилу ветреню. Творяй ангелы Своя – духи и слуги Своя – пламень огненный…
Хорошо пели на клиросе, а чистые звуки божеских голосов разлетались по церкви до самого купола и умножались многократно. Замечательная акустика храма отражала голоса молящихся и поющих во славу Божию, прославляющих силу Спасителя, благостно заполняя души рабов Божиих и лаская слух верных сынов Его.
Радостью моления наполнялись мысли Михаила. Нигде больше не встречал он такого единения душ и сердец людских, как здесь, в храме. Каждый из присутствующих молил о своем, о личном, но одновременно с этим все вместе молились они во славу Божию и за каждого из живущих на этой многострадальной земле, и за саму землю.
Слова молитвы лились, словно капли животворящего родника, утоляя духовную жажду пришедших в храм и наполняя сосуды греховных душ чистейшей влагой истинной любви. И Михаил старался всем сердцем своим припадать к этой бездонной чаше, пропуская через себя каждую каплю этого святого и воистину неисчерпаемого источника, дождем проливающего милость Господню и тем исцеляющего немощь духовную и греховность телесную.
– Да усладится ему беседа моя, аз же возвеселюся о Господе. Да исчезнут грешницы от земли, и беззаконницы, якоже не быти им, – благостным эхом прозвучало вокруг.
И после этих слов далекой картиной промелькнула в голове Гаврилова мысль о его бывшей жене, о ее измене и о тех душевных муках, которые претерпел он после того дня.
– Зачем, зачем я думаю о ней в храме Божием? – подумал про себя Михаил, – она недостойна этого. Но нет, я не должен сердиться и гневаться. Я пришел сюда, чтобы быть выше этого, чтобы забыть, чтобы простить. Мне нужно очистить душу свою и мысли свои перед Богом, ибо в ее поступке есть и моя вина.
– Благослови, душе моя, Господа, – проницательно пронеслось по храму.
– Благослови, душе моя, Господа, – повторил Михаил.
– Слава Ти, Господи, сотворившему вся, – монотонно пропел хор.
– Слава Ти, Господи, сотворившему вся, – старательно вторил ему Гаврилов.
– Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.
В этот момент священник с диаконом обходили с кадилом церковь и кадили святые иконы и всех молящихся. А когда священник проходил мимо Михаила, то их взгляды на мгновение пересеклись, и по глазам святого отца Михаил понял, что тот узнал его и даже еле заметно кивнул ему головой в знак одобрения его усердной молитве. Почувствовав это, Гаврилов трижды поклонился до самого пола и, вдыхая благодатный запах церковного кадила, осенил себя крестным знамением.
К концу пения псалма священник и диакон вошли в алтарь.
– Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа, слава Тебе Боже, – трижды пропел хор.
После каждения Царские врата закрылись, как закрылись они когда-то для согрешивших прародителей. Радостное и торжественное богослужение закончилось, и с этого момента начиналось покаянное моление о прощении грехов.
К тому времени, когда диакон вышел из алтаря северной дверью для произнесения великой ектении, Михаил стоял возле иконы Божией Матери и самозабвенно крестился.
– Миром Господу помолимся, – возвестил диакон.
– Господи, помилуй, – протяжно ответил хор
– О свышнем мире и спасении душ наших, Господу помолимся.
– Господи, помилуй, – вновь разлетелось по всему храму, и эти слова прошения вскоре заполнили все пространство церкви, покаянно витая в воздухе, обращенные ко Господу.
– О мире всего мира, благосостоянии святых Божиих Церквей и соединении всех, Господу помолимся.
– Господи, помилуй.
– О святем храме сем и с верою, благоговением и страхом Божиим входящим в онь, Господу помолимся.
– Господи, помилуй, – протяжно пропел Михаил и далее, на протяжении всего покаянного моления, он либо старательно повторял слова великой ектении, либо просто слушал красивые песнопения и, выхватывая отдельные, очень быстро произносимые слова иерея, думал о том, к чему в данный момент обращала его покаянная молитва.
Но все время, о чем бы Гаврилов ни старался думать, мысль его, будто ведомая кем-то, приводила его к одному и тому же выводу о его личной греховности, нечистоте помыслов, безумном стремлении к страстям и всевозможным человеческим порокам.
– С ног до головы объят я страстями и грехами, опутан гордостью и тщеславием, – признавался сам себе Михаил, стоя перед лицом всемогущего Творца, – я нахожусь в плену своих пороков, и за то несу на себе печать нечестивца. Прими же, Господи, прошение оскверненных и нечистых уст моих, недостойного и неосмысленного раба Твоего, приближающегося ко аду. Окончательно ослеплен я сластолюбием, и даже после милосердного наказания твоего за грехи мои не могу избежать я упоения страстями, оттого, наверное, сердце мое стало бесчувственным и лукавым. Стараюсь казаться благочестивым и праведным, а в мыслях своих утопаю в грязнейших пороках и низости. Молюсь о спасении и жизни вечной, а сам чураюсь добродетелей и стремлюсь ко злу. Всю жизнь свою я стремился ко греховным идеалам и удовлетворял ничтожные мирские потребности, чем снискал себе славу грешника. И не простятся мне на Страшном суде все поступки мои и мысли мои и те грехи, что снесу я на плечах своих прямо в ад. Я смеюсь над тем, что лишь рыдания и плача достойно, и горжусь тем, в чем лишь позор и стыд. И связан я по рукам и ногам, опутан узами своих хотений и самых низких и недостойнейших желаний своих. Я скорблю о том, что оторвал от меня Господь, что должно было оторвать, и не благодарю господа за Его великие добродетели. Я недостойный раб, потерявший душу свою в черной пелене беззаконий мыслей своих. И теперь лишь великий страх объемлет тело мое и грешную мою душу. Страх и боязнь кары небесной пугают меня, ибо вижу я, что неспособен я к добру божескому, что противны моему естеству чистейшие помыслы, что сластолюбие тела моего, мечущего меня к погибели, сильнее благости небесной и родника животворящей молитвы. И от всех грехов моих открылись душевные раны мои и источают они лишь зловоние и смрад. Ежедневно и ежечасно обманываю я себя обещаниями покаяться, и до сих пор не каюсь, хотя знаю, что лишь помысливший худое уже совершил его, но продолжаю мыслить о худом. Чем смогу оправдаться я перед лицом Всемогущего, как спасусь и припаду к милости его я, нечестивый?
Так, стоя в храме, признавался и каялся Михаил перед лицом Господа в своей греховности, впервые осознавая ее так ярко и реалистично.
Множество раз бывал Михаил в церкви и неоднократно присутствовал на богослужениях, но никогда еще до этого не молился он всей душой, но лишь показательно, телом и разумом, заменяя внутреннюю молитву внешней, не каялся, но лишь делал вид.
После воспоминания о сотворении мира и грехопадении прародителей, богослужение привело молящихся к сознанию их грехов как общей болезни всего человечества и необходимости молиться о спасении, исцелении от греховных недугов и помиловании.
Смиренно стоял Михаил перед образами и, не отрывая взгляда, смотрел на горящие церковные свечи. Их мягкий благостный свет поражал его своей чистотой и очистительным благоуханием. Словно ведомый рукою Господа стоял он и мысленно утопал в безбрежном океане церковных песнопений, от коих снисходил на него свет озарения, как вдруг на заднем плане иконостаса открылось ему видение. Сквозь святые и лучезарные лики икон Гаврилов отчетливо увидел себя и свою греховную жизнь. Темной рекою текла она на светлом экране иконостаса, фрагмент за фрагментом, кадр за кадром, и было видно не только внешнюю, но и внутреннюю, духовную жизнь его и все греховные мысли, желания и поступки, все тайны и глубинные помыслы предстали в открытом виде, и оттого казались они еще более чудовищными. Чистая вначале, линия жизни постепенно тускнела и темнела, приобретая все более и более непотребный вид.
И все казалось настолько живым и естественным, что Михаил вздрогнул. Он испугался того, что все люди, находящиеся в церкви, так же как и он, видят сейчас на экране всю его жизнь, со всеми мыслями и поступками, без одежд и прикрас. И Гаврилову вдруг стало страшно и стыдно одновременно. Он с ужасом взглянул на окружающих и даже заглянул в глаза стоящей рядом женщины, чтобы увидеть то презрение, которое она, наверное, испытывала к нему.
Заметив странного мужчину, пристально смотрящего на нее и наклоняющегося к ней, женщина посторонилась и перекрестилась.
– Что с вами, мужчина, – шепотом спросил Михаила незнакомый молодой человек, стоявший сзади, – вам плохо?
Гаврилов оглянулся. И только теперь он смог понять, что все то, что видит он на экране иконостаса, явлено лишь ему одному, и что никто из прихожан не видит того, что видит он.
– Нет, нет, ничего, – также шепотом ответил Михаил. – Все хорошо, простите, пожалуйста, – и, повернувшись обратно, снова посмотрел наверх.
Видение полностью не исчезло, но поблекло.
Гаврилов закрыл глаза, но даже сквозь прозрачную пелену век перед его взором продолжали проплывать картины его собственной жизни. Михаил отчетливо и ясно понимал, что все то, что он когда-либо думал, чувствовал, мыслил, все его деяния и поступки нескрываемы, и все они рано или поздно будут явлены перед лицом Творца во всем своем неприкрытом естестве. И тот страх и тот стыд, которые он испытал только что, лишь на мгновение представив, что все его греховные помыслы и деяния видны другим людям, есть лишь ничтожная доля того страха и стыда, что придется испытать ему перед лицом Спасителя, когда вся жизнь его явится укоризною и великим стыдом для взирающих на него ангелов, архангелов, пророков, апостолов, мучеников, подвижников и всех праведных. И от этого понимания холод пробежал по всему телу Михаила.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.