4. Все ниже и ниже
Гордость – опасная броня: чем дольше носишь, тем труднее ее снять.
Говорят, характер – это судьба. С этим соглашался и Гераклит, заявивший, что человек, действующий в согласии со своей природой, делает выбор и принимает решения, которые прокладывают для него единственно возможный путь в жизни – его собственный.
Однако Гераклит не объяснил, что делать, если у человека дерьмовый характер. Или если принятые человеком решения направляют его по пути, который трагическим образом приводит к сомнительным альтернативам, одна хуже другой.
«Нет новых сообщений», – в который раз за несколько дней отчитался автоматический голос. Я проверяла автоответчик утром и вечером и всегда держала мобильник под рукой, эти слова были единственным сообщением.
Обеспокоенная, я оторвала телефон от уха. Ткнула в экран указательным пальцем, закрывая приложение. И опять погрузилась в тревожные мысли.
Я не понимала, что испытываю – тревогу или, может быть, страх. Ожидание новостей и нервозность слились в мучительное чувство, не дававшее мне передышки. Я не знала, как назвать это ощущение, как определить его точные контуры, тем не менее каждый раз, когда я делала вдох и выдох, мне казалось, будто что-то тяжелое давит на легкие.
– Мирея…
В дверном проеме появилась невысокого роста девушка со светлыми волосами и зашла во дворик, где я укрывалась от шума. Официантка, которую я поймала в зале в тот, первый вечер, та самая, которая несколько дней назад спросила, не я ли дала пощечину Андрасу Райкеру.
Ее звали Камилла, она была старше меня, но, как мне казалось, психологически во многом оставалась еще девочкой. В ней чувствовались инфантильность и застенчивость подростка. А милая пышная челка делала ее еще более очаровательной.
– Джеймс зовет тебя в зал, – сообщила она нежным голоском.
Я кивнула, давая понять, что услышала. Однако Камилла продолжала стоять возле двери, и мне пришлось подойти к ней, чтобы мы вместе вернулись в зал, где мягкая музыка и свет обещали гостям чарующий вечер в восточном стиле. Официантки собрали волосы в пучки и надели синие шелковые рубахи с золотистой вышивкой по вороту, которые по текстуре и цвету перекликались с драпировкой зала и занавесом над сценой. Свет отражался от больших входных дверей, возле которых стояли керамические вазы и висели бумажные фонарики – необходимые атрибуты для создания экзотического антуража.
Добравшись до Джеймса, я обнаружила, что он, повесив полотенце на плечо, на корточках расставляет картонные коробки под стойкой.
– Слушай, принеси, пожалуйста, водку, а то она у нас почти закончилась. – Он ухватился за край столешницы и деловито посмотрел на меня. – Коробка на складе. Ты ведь знаешь, где склад?
Я кивнула, потуже затягивая хвост, и отправилась выполнять поручение.
Зашла на склад, где хранились напитки, включила свет и пробежалась глазами по металлическому стеллажу. Нужную коробку увидела на полу под нижней полкой, заставленной «Джеком Дэниэлсом».
– Помощь нужна? – услышала я, когда вытаскивала коробку.
С порога мне улыбнулась Руби, кивнув на коробку у моих ног. У нее была интересная способность появляться рядом в трудные для меня минуты. Помощница-фея, не иначе. Она стояла, уперев руки в бока, волосы были зачесаны назад.
– Спасибо, справлюсь, – ответила я, выставив водку в коридор и закрывая склад на ключ.
Коробка оказалась не такой уж и тяжелой, благо в ней всего шесть бутылок, к тому же таскать в бар спиртное входило в мои обязанности.
– У тебя все отлично получается, – вдруг сделала мне комплимент Руби.
Я покосилась на нее, и она снова мне улыбнулась.
Почему она всегда мне улыбалась и была со мной такой милой? Руби с самого начала относилась ко мне с большой симпатией. Нехорошо с моей стороны, но я думала, что за ее добротой кроется корысть. Я не отвечала ей взаимностью, а она все равно продолжала предлагать мне помощь. Я не могла ее понять. Слишком большая доброта часто казалась мне фальшивой, отчего я становилась еще подозрительнее, если, конечно, это возможно.
– Ты быстро здесь освоилась, я очень за тебя рада. Ты словно рождена для того, чтобы стоять за барной стойкой.
Вау, ну окей…
Я скептически приподняла бровь и снова посмотрела на нее. Лицо Руби сияло, даже больше, чем обычно.
– Ты какая-то не такая сегодня. Все в порядке? – пробормотала я, не успев подумать, уместен ли мой вопрос.
Эти слова вырвались, можно сказать, случайно, но Руби, казалось, очень обрадовалась, что я заметила в ней что-то необычное. Ее глаза засветились.
– Сегодня у меня было собеседование в университете, – призналась она, – я мечтаю поступить в медицинскую школу в Питтсбурге с самого детства. Я, конечно, немного опоздала, но в сентябре все-таки подала заявление, и сегодня меня вызвали на собеседование. Это очень волнующий момент. – Щеки Руби приобрели более глубокий оттенок, что свидетельствовало о сильных эмоциях. – Я ответила на все вопросы, поэтому надеюсь, что меня примут. Они сообщат о результате через несколько недель.
Я впервые видела у нее такой горящий взгляд. Несмотря на мягкий характер, Руби производила впечатление девушки с головой на плечах, ответственной и уравновешенной. Я не знала, через какие этапы нужно проходить, чтобы поступить в университет. У меня не было возможности попасть даже в колледж. Но если она прошла собеседование, значит, близка к тому, чтобы ее зачислили.
Я кивнула, а она продолжала радостно смотреть на меня. Была ли я стервой, если молчала? Может, и да.
– Ну хорошо… – пробормотала я, все-таки решив как-то отреагировать. Конечно, это был не лучший ответ, но недоверчивость часто делала меня невежей.
Однако Руби пожала плечами и снова мне улыбнулась.
– Да-а-а, – выдохнула она мечтательно. Казалось, она в восторге от нашего «разговора», ей приятно, что я проявила к ее жизни хоть какой-то интерес.
Она собиралась что-то добавить, но нас отвлек приглушенный шум голосов. Он раздавался оттуда, где собрались готовые к выходу на сцену девушки. Решив передохнуть, я поставила коробку на пол и стала наблюдать за ними, красивыми и изящными. Они болтали и хихикали, шелестя шелком и поправляя друг другу прически. Девушки участвовали в выступлении китайской артистки, которую сегодня пригласили петь, поэтому надели традиционные кантонские платья с широченными рукавами и в руках держали зонтики из рисовой бумаги.
Среди них я заметила девушку, которую видела в костюме для канкана в гардеробной во время шоу с пощечиной. Интересно, как у нее дела и как поживает ее парень? Она тогда очень расстроилась, и я ни в чем ее не винила.
В этот момент, как назло, мимо прошли охранники, и среди них промелькнула копна темно-рыжих волос, и я не единственная, кто ее заметил. Девушка тоже повернулась, чтобы посмотреть вслед обладателю столь редкой шевелюры, который даже не взглянул в ее сторону, когда проходил мимо. Она смотрела на него умоляюще, провожала его взглядом, пока он не повернул за угол.
– Она все время на него так смотрит, – сказала Руби, озвучив мои и свои мысли.
«Как и все остальные», – подумала я, всматриваясь в покрасневшие, посерьезневшие лица других девушек. И все же в ее взгляде было какое-то особенное чувство, похожее, может быть, на сожаление или раскаяние.
– Что между ними происходит? – спросила я, убирая хвост с плеча.
Обычно я избегала сплетен, но меня неприятно удивило поведение Андраса, особенно после того, что произошло. Девушке следовало смотреть на него с укором, а не с мольбой.
– Я мало что знаю, – ответила Руби, что означало одно: она определенно что-то знала, – не больше того, что говорят вокруг.
– А что говорят вокруг?
– Кажется, Сабин, – Руби кивнула в сторону девушки, – проявила излишнюю настойчивость и сама же от этого и пострадала. Сабин не первая танцовщица, пытавшаяся с ним заигрывать, но обычно это никогда не срабатывает. Он не смешивает работу с личной жизнью и не укладывает своих сотрудниц в постель. В этом он непреклонен. Но, как видно, исключения случаются. Насколько я поняла, в тот вечер она была не очень… адекватной.
– В смысле?
– Сабин была чем-то сильно расстроена. Может, в очередной раз поссорилась со своим парнем. Девчонки, кстати, часто видели, как она, бедная, плакала в гримерке. А в последнее время она стала интересоваться Андрасом. Не знаю, как у них получилось. Может, захотела отвлечься…
– Она была пьяной?
– Нет, но явно себя не контролировала. Эх, лучше бы и правда напилась. А так, выходит, она получила то, чего хотела, а на следующий день об этом пожалела.
– И его не смутило, что девушка не в себе и плохо соображает? – Во мне закипало негодование. – Как он мог не заметить, что ей морально плохо, что она разбита? Как он мог воспользоваться ее невменяемым состоянием?
Руби грустно вздохнула, а я еще больше разозлилась. Вспомнились слова Андраса, сказанные в тот вечер в гримерке, мрачная насмешка в его голосе – и ненависть вспыхнула во мне с новой силой.
Пусть этот мерзавец и не заводил любовных интрижек в клубе, но разве он не относился к своим подчиненным как к игрушкам?
– Вот козел, – с досадой прошептала я, и Руби сразу напряглась.
– Мирея, успокойся. Он необязательно должен тебе нравиться, но, по крайней мере, притворись, что уважаешь его, как и остальные.
– Уважать его? Уважать?! – Я потрясенно смотрела на Руби. – Я не смогу уважать этого типа, даже если сам Господь Бог меня об этом попросит.
Андрас поиграл с этой девушкой, воспользовавшись ее хрупкостью. Ему нравилось унижать ее на глазах у всех, и после этого я должна была делать вид, что уважаю его? Зачем? Чтобы потешить его раздутое эго?
Ни за что на свете!
– После произошедшего ты должна хотя бы попытаться, – настаивала Руби, стараясь меня урезонить. – Ты ведь знаешь, что он в одну секунду может тебя уволить. Зачем тебе это? Хочешь дать ему удобный повод, чтобы выгнать тебя? – Руби одарила меня пламенным взглядом, но в следующий момент вдруг напряглась и, перейдя на шепот, сказала: – Ты должна взять себя в руки, постарайся себя сдерживать.
– Он что, моя единственная проблема в этой жизни? – громко возмутилась я, указав большим пальцем себе за спину. – У меня есть и другие заботы. Мне есть чем заняться, кроме как смотреть на его гадкие выходки и делать вид, что он меня не бесит.
Руби вся съежилась, ее брови поползли на лоб, а губы сомкнулись в тонкую линию. Она выглядела так, будто только что стала свидетелем убийства, ну или покушения на чужую жизнь. Она смотрела за мою спину. С дурным предчувствием я повернулась и обнаружила, что мой нос находится в нескольких сантиметрах от чьей-то широкой груди.
Черт, только не это…
Я подняла голову и встретилась взглядом с ним.
С высоты на меня смотрели два ледяных зрачка – злых и напряженных. Непослушные рыжие пряди обрамляли бесстрастное лицо с острыми, как нож, чертами. Не нужно замечать его или встречаться с ним взглядом, чтобы по спине пробежала дрожь, само пребывание в одном с ним пространстве было трагедией.
– Ну и дела, – растянуто произнес он грудным голосом, – кто-то умудрился разозлить зверюшку.
Я бросила на него испепеляющий взгляд.
Как, черт возьми, он меня назвал?
– Ты говорила обо мне? – спросил он желчным тоном, от которого у меня по телу пробежали мурашки.
Я никогда не смогу привыкнуть к этим светлым глазам, от которых болит голова, или к тому, как пристально он смотрит на меня. Под его взглядом я чувствовала себя грязной.
Как и в первый раз, когда он увидел меня, в его глазах угадывалось смятение. И что-то выкристаллизовалось в его голубых радужках, когда они остановились на мне.
Как будто оттенок непонятного чувства… Но какого?
Я сделала шаг назад, и он почему-то ухмыльнулся.
– Не трясись передо мной, а то ты мне льстишь.
– Да пошел ты! – прошипела я самым язвительным тоном, на какой была способна.
Андрас захохотал, как садист-ублюдок, которым он и являлся. Да, он на редкость наглый и бесстыжий. Он напомнил мне шакала, который набрасывается на падаль, чтобы обглодать ее до костей.
– Ты относишься с такой «симпатией» только к избранным или ты такая со всеми? Хотя нет, подожди, не отвечай. – Он наклонился ко мне, сокращая расстояние между нами и расточая вокруг зловредную энергию, словно злой заклинатель. – Жизнь была к тебе несправедлива и жестока.
В его манере вести себя было что-то безжалостное – то, что одновременно привлекало и отталкивало меня, да и страшно бесило.
Андрас обожал провоцировать, запугивать, подчеркивать зловещей ухмылкой, что он крепко держит всех в своих руках – так же крепко, как сжимает чертову зубочистку в зубах.
– Спорю, ты считаешь себя очень крутым. – Я зажмурилась, стараясь не обращать внимания на напряженное дыхание Руби за спиной. – Думаешь, я тебя боюсь? Думаешь, ты король этого клуба? Слезай с трона. Я часто имела дело с такими придурками, как ты.
Стоило, конечно, сдержаться, но я не похожа на других девушек, в моей груди билось не сердце голубки, там работала боевая машина со стальными шестернями и клапанами, способная выдержать боль, которую он даже не мог себе представить. И пора бы ему уже потихоньку это понимать.
Я не могла допустить, чтобы он топтал меня, унижал и мешал достичь цели, ради которой я здесь работала. Я готова защищать ее от кого угодно, а от мерзавца Андраса и подавно.
– Ручаюсь, таких придурков, как я, ты еще не встречала.
Мы бились словами, но если взгляд может говорить, то мой выкрикнул ему все, что я о нем думала. Я вложила в свой взгляд всю силу, весь темперамент – и какое-то краткое мгновение его глаза опять смотрели на меня с чувством, которое я не могла расшифровать. Тот же эмоциональный оттенок я заметила в его взгляде и в первую встречу.
Андрас прошел мимо, больше не сказав ни слова. Воздух содрогнулся, мне на скулу упала выбившаяся прядь. Я проследила за ним взглядом, а затем, когда он исчез, повернулась к оцепеневшей Руби.
– Мирея… – пробормотала она.
Но я не стала ее слушать, потому что не хотела продолжать наш неприятный разговор. Не дав ей возможности сказать что-либо еще, я подняла с пола коробку и быстро пошла в зал.
Общий свет погас, сцена осветилась, представление началось.
Я зашла за стойку и поставила коробку с водкой на рабочий стол. У стойки, повернувшись к сцене, стояла Зора, одетая в соответствующем стиле – в узкое традиционное китайское платье с короткими рукавами, в сапожки, украшенные стразами; глубокий боковой разрез обнажал стройную ногу до бедра. От стоячего воротничка по всему платью из темного блестящего атласа разбегалась золотая вышивка, изящно очерчивающая тонкий силуэт Зоры. В этом наряде она выглядела потрясающе. Эта женщина могла бы быть моделью, иконой стиля, лицом знаменитого бренда – от ее стройного красивого тела невозможно оторвать глаз. Поза, жесты, сдержанный взгляд создавали образ женщины, которой можно только восхищаться, несмотря на ее холодность и жесткий характер.
– Все прошло нормально? – спросил Джеймс, отодвигая коробку. – Долго ее искала, да?
– Нет, нашла быстро, – ответила я, не собираясь рассказывать о своих подвигах, поэтому ограничилась коротким ответом, не предполагавшим дальнейших расспросов.
Тем временем на сцену вышла певица, зал притих. Через мгновение полился ее мягкий мелодичный голос. Песня растекалась по залу, словно жидкий шелк. Я почувствовала, как мелодия обволакивает и меня, проникает в грудь. Красивые звуки отвлекли от работы, я подняла голову и посмотрела на сцену. При взгляде на поющую женщину, стоявшую в свете софитов, словно в облаке из серебряных пылинок, что-то внутри меня пробудилось.
От ностальгического полузабытого чувства мое сердце заскрипело, как старая, расстроенная музыкальная шкатулка. Но сейчас на сцене не было танцовщицы, кружившейся на цыпочках, нет. Там в микрофон пела артистка.
Эта женщина не была блондинкой. У нее не было, как у той, другой, ласковых голубых глаз. Она не прикрывала веки, чтобы лучше расслышать музыку, и не улыбалась, видя лица зрителей.
И все же танцовщица была там, как тогда, в моем детстве, облаченная в свет, который я снова видела, стоя за барной стойкой.
– Эй… – прошептал голос.
Я вздрогнула и повернулась к Джеймсу. Его орехового цвета глаза смотрели на меня внимательно и робко.
– Ты в порядке?
– Да, – быстро ответила я, смутившись. Уловил ли он мое сбивчивое дыхание?
Я отвернулась, чтобы наполнить стакан соломинками. Неприятно ощущать на себе его сочувственный взгляд. Этот его взгляд – сущее наказание.
С другой стороны, Джеймс – единственный, кому я хоть что-то рассказала о себе, пусть даже самые незначительные детали. И даже если он почти меня не знал, иногда наши с ним мысли и переживания совпадали. Верная самой себе, я все-таки хотела сказать ему, чтобы он перестал на меня так смотреть, но тут подошла официантка и передала ему заказ.
Когда появились танцовщицы, в зале раздались аплодисменты. Девушки в шелковых платьях с яркими зонтиками в руках встали рядком позади певицы. Бегающие глаза Сабин и ее стесненные движения выбивались из общего рисунка танца. Она не поспевала за другими девушками и казалась несколько рассеянной, даже зажатой. И я поняла причину. Возле дверей, слегка опустив голову, стоял Андрас. Он держал руки в карманах и наблюдал за представлением. Он не смотрел на Сабин, но его присутствие явно выбивало ее из колеи. Невозможно, чтобы Зора этого не заметила.
– Почему бы тебе не попросить его выйти? – спросила я.
Прислонившись боком к стойке, она плавно повернула ко мне голову, поняв, что вопрос адресован ей. Зора проницательна и умна.
Возможно, мой вопрос ее немного испугал. Но чего она опасалась? Может, боялась, что Андрас причинит ей вред, оскорбит ее или еще каким-то образом унизит? И все же трудно поверить, что такая сильная и независимая женщина, как Зора, позволила страху управлять собой.
– С какой стати мне это делать? – Она нахмурилась.
Как это – с какой стати?
– Он мерзавец, – ответила я прямо.
Возможно, я позволила себе лишнее, но Зора мне не возразила. Обвела глазами зал и, найдя Андраса у дверей, задержала на нем взгляд. Она смотрела на него так долго, что эти минуты показались мне часами.
– Да уж…
– Правда то, что говорят?
– Ты о чем?
– Что он заставил прежнего владельца уступить ему клуб?
Зора вскинула на меня недоуменный взгляд из-под челки.
Ее лицо оставалось невозмутимым, несмотря на этот несколько нервный жест, не ускользнувший от моего внимания.
– А откуда ты знаешь?
– Значит, это правда, – заключила я, понизив голос.
Если Зора в то время уже владела Milagro’s, ей, наверное, неприятно иметь с ним дело. Должно быть, он занял место прежнего совладельца, и именно так они и встретились. Но как ему удалось стать начальником охраны, проникнуть в клуб и подчинить себе такую неукротимую женщину, как Зора, – этого я не могла понять.
Внезапно я вспомнила слова Кристин в тот вечер, когда она выпроваживала меня на улицу: «Тебе лучше к ней не подниматься. Там у нее Андрас».
Не значит ли это, что они…
– Вы вместе? – вдруг неожиданно для самой себя выдала я.
От искреннего удивления брови Зоры поползли вверх. Такая спонтанная реакция, казалось, не могла отразиться на столь строгом лице, поэтому на секунду мне показалось, что передо мной стоит какая-то незнакомка.
В следующий момент Зора разразилась гомерическим хохотом. Клокочущий, гортанный звук вырывался из ее накрашенного рта, и в яркой палитре этой женщины появилась стальная краска жестокости. Она чуть ли не упала на стойку, и вышивка ее платья заблестела, как золото, в тусклом свете зала.
Потом она перестала смеяться, откинула каштановые пряди со скул, на лице еще блуждал свирепый отблеск.
– Скорее ад замерзнет… – процедила она сквозь зубы. В ее голосе сквозила ирония или, возможно, презрение.
– Тогда почему…
– Детка, ты увлеклась вопросами, – перебила Зора, строго зыркнув на меня. – Лучше занимайся своим делом и не создавай никому проблем. А то о тебе и так ходит слишком много слухов.
Она скользнула ладонью по поверхности стойки и, покачивая бедрами, поплыла вглубь зала. Я провожала ее взглядом, пока она не исчезла среди гостей.
– Да бесполезно, она его не выставит отсюда.
Когда я повернулась, Джеймс продолжал натирать бокал, сосредоточившись на своих движениях.
– Они работают вместе много лет. Если она не сделала этого раньше, то сейчас и подавно.
Я слушала его, еле скрывая жадное любопытство, гадая, скажет ли он что-нибудь еще. Казалось, Джеймс уверен в том, что говорил. Как будто жил в мирке Milagro’s так долго, что знал о нем больше, чем кто-либо.
– Ты уже работал здесь, когда он появился?
Джеймс кивнул.
– Да, несколько месяцев как. До этого я работал в разных забегаловках, ресторанах и диско-клубах. Андрас появился здесь как гром среди ясного неба. Где-то три года назад, ему тогда было двадцать.
Значит, Андрасу двадцать три года… Я дала бы ему больше, учитывая массивное телосложение и не по-юношески высокомерное отношение к людям.
– Ты знал его? – спросила я снова, чтобы не дать Джеймсу соскользнуть с темы. За все время здесь это первый раз, когда кто-то не против удовлетворить мое любопытство.
Я подошла ближе, Джеймс покачал головой.
– Нет, но пареньком его и тогда нельзя было назвать. Вообще сомневаюсь, что он когда-то был ребенком.
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю, – сказал Джеймс так тихо, что мне пришлось наклониться поближе, чтобы услышать его сквозь музыку. – В нем было что-то такое… трудно объяснить. Не знаю, поймешь ли ты… Мне кажется, он всегда был беспринципным, чокнутым негодяем. Уже родился таким.
Я прищурилась и оперлась рукой об край стойки. Джеймс переложил бокал в другую руку, и мое молчание подстегнуло его продолжить.
– Он ни с кем не сближался, устраивал потасовки одну за другой. Не мог остановиться. У него в голове, наверное, какой-то сдвиг. Похоже, ему нравилось вредить не только другим, но и самому себе. Тебе такие люди встречались? Превращающие мир вокруг в личный парк развлечений? – Джеймс посмотрел на бокал против света, покрутил его – убедиться, что он идеально чистый. – Он устранил всех прежних компаньонов. И непонятно, черт возьми, как он это сделал. А еще изолировал Зору от старых партнеров, которые ее всегда поддерживали. И занял должность начальника службы безопасности. Где-то полтора года назад несколько недель Андрас вел себя тихо, и всем даже показалось, что он изменился. Он перестал выкидывать фокусы, да и вообще как будто бы ушел в тень. Не видно, не слышно. Я еще наивно понадеялся тогда, что, может, он наконец научился справляться с собой. Ничего подобного. Потом он стал вести себя еще хуже, чем раньше.
Я смотрела, как Джеймс ставит бокал на полку и закидывает полотенце из микрофибры на плечо. Хотя он опытнее и старше, его мнение об Андрасе ничем не отличалось от мнения Руби и остальных сотрудников. Это меня удивило, ведь я думала, что, по крайней мере, Джеймс сохраняет нейтралитет. Однако отвращение в его голосе, сердитый взгляд, резкие слова подтверждали то, что я поняла уже несколько дней назад: Андрас – большой кусок дерьма и от него следовало держаться подальше.
– Говорят, он живет в Кенсингтоне, – сказал Джеймс. – Учитывая, какие банды орудуют в тех краях, это неудивительно.
Я ничего не ответила, просто посмотрела на него. Когда наши взгляды встретились, я прочитала его мысли.
Попасть в Milagro’s – все равно что попасть в пасть сказочного существа, очаровавшись его яркой расцветкой и исходящим от него чудесным лазурным светом. А в его утробе витал едва уловимый запах сгнивших цветов – запах властолюбия и порочности. Я ощущала его все отчетливей.
– Не могу понять, как Зора его терпит, – выразила я свое неодобрение.
Это нелепо и даже немыслимо. Но я, наверное, здесь единственная, кто не мог привыкнуть к существующему положению вещей.
Джеймс открыл рот, собираясь что-то сказать, но в следующий момент, похоже, передумал. Мне впервые захотелось попросить его продолжить разговор: слишком много вопросов крутилось в голове, и слишком много непонятных ответов прозвучало. Я жаждала узнать больше, но понимала, что есть вещи, о которых здесь не хотели рассказывать.
Джеймс выпрямился и отвернулся, дав понять, что тема закрыта.
– Сделай два «Каберне» для шестнадцатого столика, – сказал он, махнув рукой, пресекая любую мою попытку возобновить разговор о темной стороне нашего заведения.
Не хотелось выполнять его просьбу, но нам действительно некогда болтать. Я наполнила два бокала вином, потом приняла другие заказы и больше не отвлекалась от работы, подчинившись ритму вечера.
Тем временем выступление артистки закончилось, прозвучали аплодисменты. А развлекательная программа продолжалась, и нам поступили новые заказы.
– Ты займись «Космополитеном» и «Маргаритой», а я возьму на себя остальные.
Начав с «Маргариты», я обмакнула бокал в форме сомбреро в сок лайма, а потом – в едкую соль, затем приступила к изготовлению самого коктейля. Поставив его на поднос, занялась следующим.
Когда я наливала в бокал готовый «Космополитен», произошло нечто неожиданное.
Зазвонил мой мобильник.
Я почувствовала, как он завибрировал в кармане, и вздрогнула, пролив часть смеси, устроив на рабочем столе беспорядок. Задела и уронила шейкер и ощутила, как сердце забилось в горле. Я, торопливо вытаскивая телефон из кармана, запуталась в подкладке. Я держала его обеими руками и смотрела на экран.
Номер был все тот же.
В голове царил хаос из мыслей, по венам разлилось волнение, но я все равно пыталась рассуждать логически.
Звонок в такое время? Ведь сейчас уже девять… Может, звонили они? Оттуда?
– Ну хватит уже, Мирея!
Я чуть не задохнулась, когда телефон исчез из моих рук. Я резко обернулась, встретив укоризненный взгляд Джеймса, который держал мой мобильник большим и указательным пальцами.
– Я же тебя просил: пока работаешь, никакого телефона.
– Верни мне его!
Я протянула руку. Паника сдавила горло, сердце застряло между ребрами. Я попыталась отобрать телефон, но Джеймс посмотрел на меня строже и отвел руку за спину.
– Я говорю серьезно. Ты от него не отлипаешь. Ты сможешь перезвонить после…
– Нет! – истерично крикнула я, наскочила на Джеймса и повисла у него на руке. Плевать, если я сделаю ему больно, плевать, поцарапаю я его или нет. Наконец я выхватила у него телефон.
Ошарашенный Джеймс смотрел на меня с изумлением. А я прижимала мобильник к груди, как какое-то беззащитное существо.
Я осознала произошедшее слишком поздно. К счастью, на нас никто не обратил внимания, но Джеймс смотрел на меня с недоумением. Под его взглядом я почувствовала себя обнаженной, но мне на помощь пришел гнев, он покрыл меня сияющей броней из силы, которая всегда защищала меня от всего плохого.
Той самой силы, которая много раз не только поддерживала, но и спасала меня.
– Больше никогда не смей так делать! – прошипела я обиженно, изливая на Джеймса всю свою тревогу и страх, которые пожирали меня в тот момент.
Джеймс посмотрел на меня так, словно он меня не узнавал. Оцепеневший, потерявший дар речи, он продолжал таращиться на меня, когда я повернулась и вышла из-за стойки. Я быстро пошла в сторону туалета, бросилась к служебной двери, ведущей в коридор.
Меня мучила одышка, в горле стоял ком, руки вспотели. Я привалилась к стене и уставилась на светящийся экран телефона, на единственную полоску, обозначающую силу сигнала. Я собралась с духом, поднесла телефон к уху и, задержав дыхание, произнесла:
– Алло.
Из телефона донесся сладкий голос – прекрасный, как голос лебедя во время последней песни.
Этот голос разбивал мне сердце.
– Золотце…
Я закрыла глаза, выдохнула, и сердце, этот тяжелый барабан, застучало чаще и оглушительней.
Меня обдало жаром.
– Привет, мама!