2
– Дел, товарищ Назаров, на нас навалилось – не разгребёшь! – уже скоро, угощая в своём кабинете Болохова ужином, жаловался начальник управления Иван Карпович Метёлкин, невысокий подвижный человек в хэбэшной форме с двумя «шпалами» в петлицах и орденом Красного знамени на левой стороне груди. – Сами знаете, неспокойно у нас на границе, оттого и находимся постоянно на полуказарменном положении. Тут и белокитайцы на нас зуб точат – КВЖД-то лакомый кусочек для них! – ну и, конечно, японцы… Мы их лазутчиков ловить не успеваем… Хотя не отыскалась та борзая, которая всех зайцев выловит, – усмехнулся он. – Бывает, приловится собака, устанет – и всё, и язык высунет…
– Но вы-то, надеюсь, не приловились тут ещё? – спрашивает Болохов Метёлкина.
Тот трясёт головой.
– Что вы, товарищ Назаров!.. Я честохвалитца не люблю, но скажу так: люди мы алошные до работы… Не хухлы-мухлы, а мухлы-хухлы, – он простецки улыбается. – Хотя работать всё трудней становится. Китайцы ладно, с ними вопросов особых нет, а вот япошки… Эти дошлые. Их на мякине не проведёшь. Но мы пока справляемся… У нас и здесь хвостобоев хватает, которые на любого подозрительного донесут, и на той стороне свои люди есть, так что дело вроде идёт…
Готовясь к операции, Болохов просмотрел сотни документов, предоставленных ему Иностранным отделом ОГПУ, поэтому он был в курсе всего, что происходило на советско-китайской границе. Собственно, невооружённым глазом было видно, что военно-политическая обстановка на дальневосточных рубежах крайне обострилась. По тому, как китайцы начали интенсивно подтягивать свои силы к Харбину, Цицикару и другим городам, находящимся на территориях, прилегающих к КВЖД, стало понятно, что они что-то затевают.
А всё началось двумя годами раньше. 28 февраля 1927 года в Нанкине китайцы захватили пароход Совторгфлота «Память Ленина». 6 апреля того же года отряд вооружённых китайцев ворвался на территорию советского полпредства в Пекине и устроил разгром, арестовав при этом пятнадцать советских граждан. В этот же день были совершены подобные провокации в Шанхае и Тяньцзине.
1927 год вообще оказался для СССР крайне тяжёлым. 12 мая в Лондоне было совершено нападение на помещение Всероссийского кооперативного акционерного общества «Аркос» и торгпредство, а следом Англия порвала дипломатические отношения с Советским Союзом. 7 июня в Варшаве белогвардейцем был убит полпред Войков.
13 декабря в Кантоне были арестованы сотрудники советского консульства Хассис, Макаров, Уколов, Иванов и Попов. 14 декабря их водили по городу связанными колючей проволокой и затем зверски убили. 15 декабря китайцы совершили налёт на советское консульство в Ханькоу…
Не было сомнения, что все эти провокации осуществлялись по прямому указанию ведущих держав, не смирившихся с победой социалистической революции в России, с целью обострить отношения с СССР. Особая ставка при этом делалась на белогвардейскую эмиграцию, вожди которой, по данным советской разведки, играли не последнюю роль в подготовке к войне с Советским Союзом. Под их началом были сотни тысяч белогвардейцев, осевших в Маньчжурии и Китае. Шпионско-диверсионные организации, финансируемые ведущими странами Европы, а также Америкой и Японией, вели подрывную работу на территории СССР, готовили антисоветские мятежи. Большая роль в подготовке к войне отводилась Китаю, который стал местом сплетения интересов крупных держав и удобным плацдармом для нападения на советский Дальний Восток.
В ответ на эти действия войска Особой дальневосточной армии РККА были срочно приведены в полную боевую готовность. Более того, заглядывая в будущее, Москва приняла решение о создании на востоке страны мощного военно-экономического потенциала.
Эти контрмеры русских не ушли из поля зрения иностранных разведок, которые тут же активизировали свою работу. Соответственно, пришлось напрячься и чекистам. В этих целях органам безопасности Дальнего Востока было крайне необходимо осуществить на территории Маньчжурии многоплановое изучение процессов, происходящих в различных слоях российской эмиграции, и организовать активное выявление подрывных центров. Больше всех им доставляли хлопот японцы, у которых, в отличие от тех же китайцев, мечтавших лишь о том, чтобы стать единоличными хозяевами Китайско-Восточной железной дороги, были далеко идущие планы. Из источников, полученных советской разведкой, было известно, что их ближайшей целью был захват северной части Китая и установление там марионеточного режима во главе с Пу И, молодым отпрыском некогда могущественной маньчжурской династии Да Цин. Для этого в 1928 году даже был разработан специальный план под кодовым названием «ОЦУ».
Но это будет только начало. Получив доступ к природным богатствам Маньчжурии и используя её стратегическое положение, Япония в будущем намеревалась напасть на СССР и захватить её богатые запасами сырья восточные территории. Всё это требовалось для того, чтобы создать самый мощный в мире военно-экономический потенциал, который позволил бы подданным микадо расправиться с американцами, мешавшими им установить полный диктат на Тихом океане.
Но для того чтобы победить врага, нужно знать о нём больше, чем он знает сам о себе. Это хорошо понимали люди из разведывательного отдела Квантунской армии, которые, обосновавшись под крышей японской военной миссии в Харбине, направляли деятельность своих резидентов, окопавшихся в населённых пунктах вдоль всей китайско-советской границы.
По данным советской разведки, в Сахаляне, что находился аккурат напротив русского Благовещенска, руководителем японской резидентуры был некий аптекарь Миязаки Масаюки, который лишь недавно появился в этих местах, влившись в небольшую колонию своих земляков. Задачей его было сформировать центр японского шпионажа в советском Приамурье с широкой агентурной сетью. Часть сотрудников Миязаки действовала под вывеской горно-добывающей компании, другие же прибыли на постоянное жительство в этот приграничный городок под видом врачей, фотографов, инженеров, специалистов лесного хозяйства, а кто и просто туристов. Они занимались сбором военных сведений на сопредельной территории, вербовали агентов, даже пытались организовать в Благовещенске подпольную организацию из числа бывших колчаковцев и каппелевцев, осевших в этом городе.
Китайские власти, казалось, смотрели на деятельность японцев сквозь пальцы. Более того, они шли с японцами на контакт, хотя и не афишировали эти связи. Нередко по рекомендации того же резидента японской разведки в Сахаляне господина Миязаки они задерживали приглянувшихся тому беглецов из России и бросали в каталажку. В таких случаях разыгрывался целый спектакль. Оказав «содействие» в освобождении очередного бедолаги, японцы взамен требовали, чтобы тот стал их агентом и участвовал в подрывной деятельности против советской стороны.
Однако потихоньку китайцы стали огрызаться, недовольные своим положением марионеток в собственном доме. Настанет день, когда тот же Миязаки Масаюки вместе со своим ближайшим помощником Сайдачиро Кумазава, владельцем гостиницы «Сибирь», испугавшись расправы, сбежит из Сахаляна в Благовещенск и спрячется в японском консульстве. Вернутся они назад только в 1932 году, когда Квантунская армия захватит весь север Китая и установит там свой режим. Но покуда эти люди ещё свободно разгуливали по улицам Сахаляна, хитровато посматривая на советскую сторону. Мол, подождите, ещё немного – и мы пожалуем к вам в гости… Хотя какие гости? Мы придём к вам как победители. И на этот раз уже надолго. А вы-то решили, что навсегда избавились от нас. А вот и нет… Как вы там говорите: дудки? Вот-вот, дудки! Тогда, в Гражданскую, победили вы, а сейчас победа будет за нами. Да у вас, в вашем Благовещенске, по нашим сведениям, всего-то на вооружении находится четыре танка и три слабосильных самолёта. И вы с этим хотите выиграть войну?..
…Еду доставил им из какой-то привокзальной закусочной помощник дежурного по управлению, долговязый служивый с голосом простуженного бегемота. Он не говорил, а надрывно хрипел, когда рассказывал начальнику, с каким трудом ему удалось отыскать в их городе одну-единственную работающую в этот поздний час общепитовскую точку. Тот посочувствовал ему, но стоило только служивому неосторожно помянуть добрым словом недавние времена, когда в любой час дня и ночи можно было купить у нэпманов всё, что есть не только в России, но и в Греции и даже Париже, начальник шикнул на него и погрозил кулаком. Мол, ладно при мне-то такое говорить, но не при госте же! А тому откуда знать, что этот гость из самой Москвы?.. Думал, агент какой-то ценный, коль сам начальник с ним возится.
Оставив еду на рабочем столе, хриплый ушёл, плотно прикрыв за собой массивную дверь. Теперь они остались одни в этом мрачном холодном кабинете, что располагался во втором этаже здания, куда вела широкая устланная ковровой дорожкой лестница. Кабинет аскетический. Кроме большого письменного стола, старого кресла и нескольких таких же старых стульев ничего больше не было. Хотя нет, были ещё эти тяжёлые застиранные шторы на огромном окне, а кроме того, портрет Дзержинского, который оказывался всякий раз над головой хозяина кабинета, когда он садился на своё место. Вот и сейчас, накрыв для гостя стол и откупорив бутылку водки, он уселся под портретом, тогда как Болохов пристроился с другой стороны стола.
За день Болохов так проголодался, что с проворностью бродячего пса метал всё подряд, запивая незатейливую жратву то водкой, то морковным чаем.
– Значит, дел хватает?.. – опрокинув очередную стопку и закусывая выпитое огурцом бочкового посола, машинально спрашивает он начальника.
– Хватает, товарищ Назаров… – вздыхает тот. – Оперативная работа одно, но ведь надо и профилактикой заниматься… А тут ещё эта затаившаяся контра жизни не даёт. Все эти вредители, саботажники и прочие. Мы-то думали, избавились от них, а они знай себе живут и даже планы враждебные вынашивают… Две тюрьмы у нас здесь и обе переполнены.
– Так на этап их – и в тайгу! – ухватив кус сала и пережёвывая его вместе с картофаном, говорит Болохов. – Зачем их в камерах мариновать?
Начальник усмехнулся.
– Лагеря здешние тоже уже все переполнены… Разве что на острова куда… Но на это нужно специальное указание. Нам вот полгода назад дали разнарядку, чтобы, значит, мы арестованных на Нижний Амур отправляли… Слыхали, там город строится?.. Говаривают, Комсомольском назовут… Так вот мы скоренько набрали по домам этих архаровцев – и всех на баржи… А потом нам: всё, перебор! Ну а куда отправлять арестованных? Только в расход…
– В смысле?.. – цепляя на вилку половину холодной котлеты, поднимает глаза на начальника Болохов.
– Ну, в прямом, конечно… Пиф-паф – ой-ой-ей!.. – он криво улыбается.
– А суд?.. Что, прямо-таки без суда? – удивляется Александр.
Тот замахал на него руками.
– Ну что вы, товарищ Назаров! Как можно? Конечно, с судом. Бывало, подержим-подержим иную сволочь голышом на морозе этак часиков несколько – он и сознаётся во всём. Тут же мы собираем Особое совещание. Обычно это я, мой заместитель и городской прокурор. А время нынче дорогое… Сколько их таких мимо нас за день-то пройдёт! Так что пять минут – и решение готово. А той же ночью наши ребята вывезут подлеца за город и там того… Чтобы перед смертью помучились гады, я приказал голыми их возить. Пусть знают, как советскую власть не любить! Бывает, мороз клящий, ветер ледяной, а они стоят в кузове и зубами щёлкают… На место привозят синих, словно мертвецов… – осклабившись, произнёс он.
Болохов покачал головой.
– Не слишком ли жестоко? – спрашивает.
Он давно уже понял, что перед ним обыкновенный малограмотный человек, которого привела в революцию не идея, а что-то иное. Может, та же социальная зависть, этакая месть всем, кто живёт лучше его. В Гражданскую, видно, прослыл лихим рубакой, потому ввиду своей беззаветной преданности делу революции и назначен был на эту ответственную должность. Теперь вот рулит как может. При этом старается вовсю, боясь за свою шкуру. Глядишь, и оценят, а оценив, самого не тронут. А то ведь – и об этом «товарищ Назаров» был ещё в Москве проинформирован – за прошлый год здесь аж три начальника управления сменилось. Прежних-то обвинили в контрреволюционной деятельности и приговорили к расстрелу. Теперь вот этот цепляется за жизнь…
Начальник незадолго перед тем отужинал, поэтому не притрагивается к еде. А тут вдруг наливает сам себе водки.
– Ну, что ли, выпьем, товарищ?.. – вместо того чтобы ответить Болохову, говорит он. Они выпили. – Нет, знаете… я не считаю это жестоким, – занюхивая водку коркой хлеба, говорит он. – Коль заслужил – получи своё… Вот только людей у меня не хватает, чтобы приводить приговоры в исполнение. Мои ребята крутятся как белки в колесе. Верите? Порой сутками не выходят из управления! Не работа, а мельница какая-то ветряная…
– Или мясорубка… – усмехнулся Болохов, почти целиком проглатывая сваренное вкрутую яйцо.
– Может, и мясорубка, – кивнул головой начальник. – Мы теперь знаете, как поступаем? Берём добровольцев на это дело. За голову платим по тридцать рублей.
– И что, идут? – интересуется Болохов, запивая еду чаем.
– А то! – усмехнулся начальник. – Я вам так скажу: отбоя от этих добровольцев нет. Все хотят поправить своё матирьяльное положение. А что? Ухлопал парочку мучельников – и иди, заказывай себе костюм… иль там пальто для своей супружницы. Вот они и стараются! Ну а мы не в накладе – деньги-то, чай, государство на это дело выдаёт…
При этих словах у Болохова тут же пропал аппетит. Да что ж это с нами происходит? Отчего мы стали такими лиходеями? – спрашивает он себя. – Или мы всегда были такими? Наверное, это так. Только до сих пор для нас существовало некое табу в виде общепринятой морали… Кроме того, действовали государственные законы, а главное, мы помнили эту суровую евангельскую заповедь «Не убий!» Теперь и про заповедь эту забыли, и про мораль, да и законы у нас таковы, что по ним дозволено всё что угодно. Так и живём без царя в голове и без Бога в душе. Хорошо ли?..
Подумав так, он испугался. Что ж это я вдруг?.. Ведь мне не позволено расслабляться. А то, понимаешь, раскис, как та институтка после бокала шампанского. Нет, всё… будет стонать!
И всё же слова, сказанные хозяином этого кабинета, глубоко засели в его душу. Надо же, они тут чуть ли не соцсоревнование устроили, кто больше отстреляет арестованных! Будто то не люди, а зайцы какие… И снова тяжёлые мысли лезут ему в голову…