«Да, я буду писать о бабочках и цветах…»
так ведь меня могут спутать с теми, кто пишет о розах и бабочках…
Да, я буду писать о бабочках и цветах,Всем смертям и войнам назло – обязательно буду,Потому что мне не пройти через боль и страх,Если не пронесу их в себе повсюду.
Да, я буду писать о них, потому что они – хрупки,Потому, что их мужество много больше, чем наше…Лёгкие крылышки, тонкие лепестки —Целый мир, что мудрее людей и старше.
Буду писать, потому что без нас без всехЖизнь обойдётся, а вот без них – едва ли.Попросту треснут, расколются, как орех,Планы, амбиции, прочие «трали-вали».
Потому, что когда не станет «своих» и «чужих»,И сквозь горький стыд и недоуменьеМы возвратимся, то снова увидим их.И разглядим вечность внутри мгновенья.
ГдовЖизнь в городке замирает около трёх:Заперты церковь, столовая, магазин,Пусто на станции – ни поездов, ни дрезин,Сухо в стручках пощёлкивает горохУ переезда, заброшенного так давно,Что даже шпалы замшели, как будто пни.В крепости козы уже не пасутся, ноПросто лежат в дремотно-густой тени.Только в низине поблёскивает река,И осыпается медленный пыльный знойМежду нездешним ужасом борщевикаИ лопухов беспамятностью земной.Только кузнечик, звоном наполнив слух,К детству уводит от горечи и тревог,Да над садами яблочный чистый духНапоминает, что где-то ещё есть Бог.
Жизнь в городке замирает около трёх:Заперты церковь, столовая, магазин,Пусто на станции – ни поездов, ни дрезин,Сухо в стручках пощёлкивает горохУ переезда, заброшенного так давно,Что даже шпалы замшели, как будто пни.В крепости козы уже не пасутся, ноПросто лежат в дремотно-густой тени.
Только в низине поблёскивает река,И осыпается медленный пыльный знойМежду нездешним ужасом борщевикаИ лопухов беспамятностью земной.Только кузнечик, звоном наполнив слух,К детству уводит от горечи и тревог,Да над садами яблочный чистый духНапоминает, что где-то ещё есть Бог.
«Семь раз отрежь, один – отмерь…»Семь раз отрежь, один – отмерь,И нищету прими.Чем оправдаешься теперьПред Богом и людьми?За пустоту, за суету,Словесный сор и прах,Мучительную немотуИ неизбытый страх —Глухой и тёмный, как сорняк,За долгий сон души.…Лишь на столе слепой сквознякБумагами шуршит.Лишь в глубине двора – шаги,И призрачная дверьТо грохнет выстрелом: «Беги!»,То тихо скрипнет: «Верь!».
Семь раз отрежь, один – отмерь,И нищету прими.Чем оправдаешься теперьПред Богом и людьми?
За пустоту, за суету,Словесный сор и прах,Мучительную немотуИ неизбытый страх —
Глухой и тёмный, как сорняк,За долгий сон души.…Лишь на столе слепой сквознякБумагами шуршит.
Лишь в глубине двора – шаги,И призрачная дверьТо грохнет выстрелом: «Беги!»,То тихо скрипнет: «Верь!».
«Едва очнёшься, а уже – зима…»Едва очнёшься, а уже – зима:Бесснежный холод, как заточка, острыйПокалывает вмёрзший в реку остров,И ангелов, и тёмные дома.Морозный ветер обрывает сны,Грохочет жестью, лязгает засовом.Имперские орлы, химеры, совыТак беззащитны и обнажены.И ты на остановке поутруТорчишь мишенью чёткой и печальной,Автобуса, как милости случайной,Ждёшь – не дождёшься, куришь на ветру.И жизнь, того гляди, перетечётВ увядших листьев шорох невесомый,В поспешные шаги и метрономаРазмеренно-неумолимый счёт.
Едва очнёшься, а уже – зима:Бесснежный холод, как заточка, острыйПокалывает вмёрзший в реку остров,И ангелов, и тёмные дома.
Морозный ветер обрывает сны,Грохочет жестью, лязгает засовом.Имперские орлы, химеры, совыТак беззащитны и обнажены.
И ты на остановке поутруТорчишь мишенью чёткой и печальной,Автобуса, как милости случайной,Ждёшь – не дождёшься, куришь на ветру.
И жизнь, того гляди, перетечётВ увядших листьев шорох невесомый,В поспешные шаги и метрономаРазмеренно-неумолимый счёт.
Диалог в пути– Воруют, – ответил Карамзин…
– Держитесь, сударь! Снова – ямы.– Да…Лошадкам бы не покалечить ноги…– Вы, сударь, понимаете – дороги…Они у нас такие, как всегда.– Желаете ль понюшку табака?– Спасибо, но теперь не в моде это.Мы нынче, сударь, курим сигареты.А вы здоровы будьте – на века.– Ну, как в России? Всё воруют?– Да.Чиновники раздулись, будто жабы.– Всё та же наша древняя беда…– Но несопоставимые масштабы:Воруют страстно, яростно. СтыдаНе знают вовсе. Что ни говори там,Все давешние воры-фаворитыПред этими – ну просто ерунда!– А что ж закон?– И, сударь мой! Закон!Вы знаете и сами: он – что дышло.Как повернёшь – вот так оно и вышло…Одни слова, словесный шум и звон.– Мужик-то не бунтует ли?– НародПритих – больной, обманутый и нищий.Он эту землю так залил кровищей,Что пахари у нас наперечёт.– Ну, бабы ведь – рожают. Говорят,Царь Пётр однажды, всё-таки, заплакалНад павшими (хотя сажал ведь на колИ головы рубил стрельцам подряд),Но тут же был утешен горячоОдним из генералов: дескать, бабыУ нас неприхотливы и неслабы,И нарожают нам солдат ещё.Так что же, а? Исправно ли на светСолдат нам производят нынче бабы?……тьфу, Господи, прости! Опять – ухабы!– Что, сударь? Бабы? – Не рожают. Нет.– Но вы… Россию… всё же…– Вот те на!Мы тоже матерей не выбираем.И если нужно – так же умираемБез лишних слов. В любые времена.
– Воруют, – ответил Карамзин…
– Держитесь, сударь! Снова – ямы.– Да…Лошадкам бы не покалечить ноги…– Вы, сударь, понимаете – дороги…Они у нас такие, как всегда.
– Желаете ль понюшку табака?– Спасибо, но теперь не в моде это.Мы нынче, сударь, курим сигареты.А вы здоровы будьте – на века.
– Ну, как в России? Всё воруют?– Да.Чиновники раздулись, будто жабы.– Всё та же наша древняя беда…– Но несопоставимые масштабы:
Воруют страстно, яростно. СтыдаНе знают вовсе. Что ни говори там,Все давешние воры-фаворитыПред этими – ну просто ерунда!
– А что ж закон?– И, сударь мой! Закон!Вы знаете и сами: он – что дышло.Как повернёшь – вот так оно и вышло…Одни слова, словесный шум и звон.
– Мужик-то не бунтует ли?– НародПритих – больной, обманутый и нищий.Он эту землю так залил кровищей,Что пахари у нас наперечёт.
– Ну, бабы ведь – рожают. Говорят,Царь Пётр однажды, всё-таки, заплакалНад павшими (хотя сажал ведь на колИ головы рубил стрельцам подряд),
Но тут же был утешен горячоОдним из генералов: дескать, бабыУ нас неприхотливы и неслабы,И нарожают нам солдат ещё.
Так что же, а? Исправно ли на светСолдат нам производят нынче бабы?……тьфу, Господи, прости! Опять – ухабы!– Что, сударь? Бабы? – Не рожают. Нет.
– Но вы… Россию… всё же…– Вот те на!Мы тоже матерей не выбираем.И если нужно – так же умираемБез лишних слов. В любые времена.
«В горьких снах приходят ко мне…»В горьких снах приходят ко мнеТе убитые на войне,Кто и вовсе не воевал,Чья могила – пустырь, подвал,Где настиг их шальной снаряд…Вот стоят они и молчат.Оглушает безмолвный хор…Мне не выдержать их укор.И – мурашками по спине:– Почему вы – ко мне? Ко мне?Ваша смерть – не моя вина.Это просто – война, война.Это просто – беда, беда…Так зачем вы пришли сюда?Вы ошиблись… — и мне в ответШелестит, словно выдох: «…нет».Что хотите вы от меня?Где найду я для вас огня,Если жизнь моя – в суете,И слова мои все – не те,Если я – в потёмках сама,Если проще – сойти с ума?Отступитесь, как сон, как бред! —И в ответ, словно эхо: «…нет!».
В горьких снах приходят ко мнеТе убитые на войне,Кто и вовсе не воевал,Чья могила – пустырь, подвал,Где настиг их шальной снаряд…Вот стоят они и молчат.Оглушает безмолвный хор…Мне не выдержать их укор.
И – мурашками по спине:– Почему вы – ко мне? Ко мне?Ваша смерть – не моя вина.Это просто – война, война.Это просто – беда, беда…Так зачем вы пришли сюда?Вы ошиблись… — и мне в ответШелестит, словно выдох: «…нет».
Что хотите вы от меня?Где найду я для вас огня,Если жизнь моя – в суете,И слова мои все – не те,Если я – в потёмках сама,Если проще – сойти с ума?Отступитесь, как сон, как бред! —
И в ответ, словно эхо: «…нет!».
«Выйдя из магазина…»Выйдя из магазинана углу двух заледенелых улочек,услышала стук метронома.Ничего необычного —проверка системыоповещения граждан.Отчего же тогдасердце забилось так гулко?Отчегомир на доли секундыстал чёрно-белым,а сквозь ампирную стенупроступила другая,зияя провалами окон?Ты сжал мою руку.Неужели, – и ты?И ты – тоже?…Неужели у всех ленинградцевв бездонных глубинахгенетической памятинеумолчно стучит метроном?
Выйдя из магазинана углу двух заледенелых улочек,услышала стук метронома.Ничего необычного —проверка системыоповещения граждан.Отчего же тогдасердце забилось так гулко?Отчегомир на доли секундыстал чёрно-белым,а сквозь ампирную стенупроступила другая,зияя провалами окон?Ты сжал мою руку.Неужели, – и ты?И ты – тоже?…Неужели у всех ленинградцевв бездонных глубинахгенетической памятинеумолчно стучит метроном?
«Дед воевал на Невском Пятачке…»Памяти моего деда —
Александра Яковлевича Смородинского
Дед воевал на Невском Пятачке,В живых остался чудом, слава Богу.Жил налегке, и умер – налегке,И ничего не взял с собой в дорогу.И всё же – взял. О том, как воевал,О том, как трудно шёл от боя к боюНе рассказал. Он память оборвал,И целиком забрал её с собою.И вот, в привычной жизни на бегу,По пустякам растрачивая силы,Простить себе никак я не могу,Что ни о чём его не расспросила.
Памяти моего деда —
Александра Яковлевича Смородинского
Дед воевал на Невском Пятачке,В живых остался чудом, слава Богу.Жил налегке, и умер – налегке,И ничего не взял с собой в дорогу.
И всё же – взял. О том, как воевал,О том, как трудно шёл от боя к боюНе рассказал. Он память оборвал,И целиком забрал её с собою.
И вот, в привычной жизни на бегу,По пустякам растрачивая силы,Простить себе никак я не могу,Что ни о чём его не расспросила.
«И поставили памятник Анне напротив тюрьмы…»И поставили памятник Анне напротив тюрьмы,Чтобы вновь ей смотреть на сырые кирпичные стены,Где окошки прищурились, полные дремлющей тьмыИ притихшего лиха, таящегося среди тлена.О, как холодно здесь! Ленинградскую серую гарьРазрывают ветра и бросают прохожим навстречу.О, как сердце болит! Лишь бывалый острожник-январьПосыпает колючим снежком угловатые плечиИ поёт монотонно… А время сжимает кольцо,То свинцом угрожая, то лязгая цепью железной.Но ведь кто-то же должен стоять, повернувшись лицомК неизбывному страху, готовому хлынуть из бездны.
И поставили памятник Анне напротив тюрьмы,Чтобы вновь ей смотреть на сырые кирпичные стены,Где окошки прищурились, полные дремлющей тьмыИ притихшего лиха, таящегося среди тлена.
О, как холодно здесь! Ленинградскую серую гарьРазрывают ветра и бросают прохожим навстречу.О, как сердце болит! Лишь бывалый острожник-январьПосыпает колючим снежком угловатые плечи
И поёт монотонно… А время сжимает кольцо,То свинцом угрожая, то лязгая цепью железной.Но ведь кто-то же должен стоять, повернувшись лицомК неизбывному страху, готовому хлынуть из бездны.
«Был февраль, и Шуваловские холмы…»Был февраль, и Шуваловские холмыЗастывали в дымке белёсой.Отпеванье задерживалось. И мыПросто ждали – безмолвно, бесслёзно.Заметало колючей печалью крыльцо,Одиноко и как-то несмелоИз-под снега глядели кресты. И лицоЛеденело. И всё – леденело.Но, как будто бы глядя на мир изнутриСокровенного сердца метели,На графически-чёрном кусте снегириАлым жаром горели и рдели,И посвистывали. Ну а возле куста,Глядя на вожделенные цели,Три больших, полосатых, пушистых котаВ неподвижном молчаньи сидели.Вот один потянулся, по насту прополз —По зернистой, крошащейся крыше.И – взобрался на куст. Был он грузен и толст,Но карабкался выше и выше —К самым тоненьким веткам… Так близок успех —Вот сейчас он поймает! Но стаяРазом вся поднялась. И мерцающий смехВ бледном небе бесследно растаял.Мир вздохнул, словно в стылых глубинах землиЧья-то мёртвая хватка разжалась.И горячие слёзы свободно теклиВ бесконечность. И жизнь – продолжалась.
Был февраль, и Шуваловские холмыЗастывали в дымке белёсой.Отпеванье задерживалось. И мыПросто ждали – безмолвно, бесслёзно.
Заметало колючей печалью крыльцо,Одиноко и как-то несмелоИз-под снега глядели кресты. И лицоЛеденело. И всё – леденело.
Но, как будто бы глядя на мир изнутриСокровенного сердца метели,На графически-чёрном кусте снегириАлым жаром горели и рдели,
И посвистывали. Ну а возле куста,Глядя на вожделенные цели,Три больших, полосатых, пушистых котаВ неподвижном молчаньи сидели.
Вот один потянулся, по насту прополз —По зернистой, крошащейся крыше.И – взобрался на куст. Был он грузен и толст,Но карабкался выше и выше —
К самым тоненьким веткам… Так близок успех —Вот сейчас он поймает! Но стаяРазом вся поднялась. И мерцающий смехВ бледном небе бесследно растаял.
Мир вздохнул, словно в стылых глубинах землиЧья-то мёртвая хватка разжалась.И горячие слёзы свободно теклиВ бесконечность. И жизнь – продолжалась.
«Получая свидетельство о рождении…»Получая свидетельство о рождениисвоей давно умершей матери,– Для подтвержденья родства —получая её жесвидетельство о бракес ныне покойным отцом,словно перебираюмелкие, острыеосколки мозаикиразбитых вдребезги жизней.Горячая кровьтечёт по исколотым пальцам,подтверждая родство.
Получая свидетельство о рождениисвоей давно умершей матери,– Для подтвержденья родства —получая её жесвидетельство о бракес ныне покойным отцом,словно перебираюмелкие, острыеосколки мозаикиразбитых вдребезги жизней.
Горячая кровьтечёт по исколотым пальцам,подтверждая родство.
ВоспоминаниеНе сажай меня в финские сани, одну не спускай с горы.Папа, я не хочу, я боюсь лететь в эти тартарары.Обмерзает от ветра лицо, и – никого за спиной.Не говори: «Трусиха!», не цеди сквозь зубы: «Не ной!».Не тащи меня в речку на самую глубину —Я утону, я камнем пойду ко дну.Не заставляй меня снова преодолевать этот страх,Разреши мне заплакать, покачай меня на руках.Не заставляй меня быстро умножать и делить на ходу,Не тяни меня за руку – по снежной каше, по льду.Не обзывай меня дурой, пожалуйста, не обзывай,Не грози сдать в милицию, засунуть в пустой трамвай.Отпусти лучше к маме. А хочешь – пойдём вдвоём.Ты сказал, что она – далеко, но уж вместе-то мы найдём!Знаешь, песенка есть про то, что вместе шагать легко…Почему ты прячешь лицо, в стену бьёшь кулаком?Я не буду волком глядеть, не буду тебе грубить.Папа, честное слово, я тебя постараюсь любить,А не только лишь помнить с горечью и виной…Не запирай меня в тёмной комнате – там очень страшно одной.
Не сажай меня в финские сани, одну не спускай с горы.Папа, я не хочу, я боюсь лететь в эти тартарары.Обмерзает от ветра лицо, и – никого за спиной.Не говори: «Трусиха!», не цеди сквозь зубы: «Не ной!».
Не тащи меня в речку на самую глубину —Я утону, я камнем пойду ко дну.Не заставляй меня снова преодолевать этот страх,Разреши мне заплакать, покачай меня на руках.
Не заставляй меня быстро умножать и делить на ходу,Не тяни меня за руку – по снежной каше, по льду.Не обзывай меня дурой, пожалуйста, не обзывай,Не грози сдать в милицию, засунуть в пустой трамвай.
Отпусти лучше к маме. А хочешь – пойдём вдвоём.Ты сказал, что она – далеко, но уж вместе-то мы найдём!Знаешь, песенка есть про то, что вместе шагать легко…Почему ты прячешь лицо, в стену бьёшь кулаком?
Я не буду волком глядеть, не буду тебе грубить.Папа, честное слово, я тебя постараюсь любить,А не только лишь помнить с горечью и виной…Не запирай меня в тёмной комнате – там очень страшно одной.
Две фотографииДве фотографии передо мной:ЦПКиО, дворцовые ступени,Июньский день в мерцаньи светотени,Плывущий над камнями влажный зной.На первой – вместе я и мама с папой,И лев катает шар чугунной лапой,Блестя отполированной спиной.А на другой – всё то же: и стена,И лестница, и стриженая кроха,И платьице воздушное в горохах,И львиной гривы чёрная волна.Всё те же декорации, всё – то же:И день, и час, и да же ракурс – схожий,И только я – уже совсем одна.И на ступенях тополиный пухПодобен пеплу. А на заднем плане,Слегка размытый, словно бы в тумане,Дворец покинутый пустынно-глух.Лишь девочка, да чёрный лев чугунный…Как будто кто-то прикоснулся к струнам,И пробует мелодию на слух.
Две фотографии передо мной:ЦПКиО, дворцовые ступени,Июньский день в мерцаньи светотени,Плывущий над камнями влажный зной.На первой – вместе я и мама с папой,И лев катает шар чугунной лапой,Блестя отполированной спиной.
А на другой – всё то же: и стена,И лестница, и стриженая кроха,И платьице воздушное в горохах,И львиной гривы чёрная волна.Всё те же декорации, всё – то же:И день, и час, и да же ракурс – схожий,И только я – уже совсем одна.
И на ступенях тополиный пухПодобен пеплу. А на заднем плане,Слегка размытый, словно бы в тумане,Дворец покинутый пустынно-глух.Лишь девочка, да чёрный лев чугунный…Как будто кто-то прикоснулся к струнам,И пробует мелодию на слух.
«И вновь запела скрипка у метро…»И вновь запела скрипка у метроО чём-то мимолётном и печальном,Ненужном, неоплаканном, случайном —О гулкой бесприютности дворов,О стихнувших шагах твоих, о том,Чему уже вовек не повториться,О стёртых именах, забытых лицах,О доме, предназначенном на слом.Я не хочу ни знать, ни вспоминать.Скрипач, прошу тебя, смычка не трогай —О безнадёжной хрупкости земногоЗемному не спеши напоминать.Да и мотив затаскан, полужив,Как с времени полученная сдача…А я над ерундою этой плачу,В пустой футляр червонец положив.
И вновь запела скрипка у метроО чём-то мимолётном и печальном,Ненужном, неоплаканном, случайном —О гулкой бесприютности дворов,О стихнувших шагах твоих, о том,Чему уже вовек не повториться,О стёртых именах, забытых лицах,О доме, предназначенном на слом.
Я не хочу ни знать, ни вспоминать.Скрипач, прошу тебя, смычка не трогай —О безнадёжной хрупкости земногоЗемному не спеши напоминать.Да и мотив затаскан, полужив,Как с времени полученная сдача…А я над ерундою этой плачу,В пустой футляр червонец положив.
«Вот же мы, Господи – весь Твой улов…»Вот же мы, Господи – весь Твой улов.Сыплются острые камушки словСквозь нарастающий шорох и треск,Сквозь ледяной ослепительный блеск.Вот мы, пригоршню осколков схватив,Ловим едва различимый мотив,Но ускользает незримая нить —С вечностью время не соединить.Вот мы – «известные в узких кругах»,Вечно в долгах, как в дырявых шелках,В горьком похмелье на каждом пиру —Рёбра открыты любому перу.Вот мы. И каждый – не больше, чем стих.И в раскалённых ладонях ТвоихДудочкой хрупкой сгорает любой…Вот же мы, Господи, – перед Тобой.
Вот же мы, Господи – весь Твой улов.Сыплются острые камушки словСквозь нарастающий шорох и треск,Сквозь ледяной ослепительный блеск.Вот мы, пригоршню осколков схватив,Ловим едва различимый мотив,Но ускользает незримая нить —С вечностью время не соединить.
Вот мы – «известные в узких кругах»,Вечно в долгах, как в дырявых шелках,В горьком похмелье на каждом пиру —Рёбра открыты любому перу.Вот мы. И каждый – не больше, чем стих.И в раскалённых ладонях ТвоихДудочкой хрупкой сгорает любой…Вот же мы, Господи, – перед Тобой.
Мои двенадцатьОни пришли – двенадцать человек,Пришли, действительно, – стихи послушать.Впотьмах метался ветер. Мокрый снегПлевал в лицо, и сердце билось глуше.И вот когда, цепляясь и скользя,Я заглянула в пасть пустого зала,Они пришли – последние друзья,Которых я почти совсем не знала.Не дай мне Бог душою покривить,Когда, последних слёз уже не пряча,Пришедших я смогу благословитьНе словом, но – молчанием горячим.
Они пришли – двенадцать человек,Пришли, действительно, – стихи послушать.Впотьмах метался ветер. Мокрый снегПлевал в лицо, и сердце билось глуше.
И вот когда, цепляясь и скользя,Я заглянула в пасть пустого зала,Они пришли – последние друзья,Которых я почти совсем не знала.
Не дай мне Бог душою покривить,Когда, последних слёз уже не пряча,Пришедших я смогу благословитьНе словом, но – молчанием горячим.
Страницаиз22
СкороКнижный режим
