Глава 4
Она и не думала возвращаться. Точно не сегодня. Позже обязательно. Но сейчас ей хотелось побыть одной. Насладиться чувством томящей незавершённости, что тянуло внизу живота. Она знала, она планировала, что сегодня так и будет. Ей не хотелось торопить события, ей хотелось растянуть податливое время до то того момента, когда она захлебнётся от счастья и… И, скорее всего, внутри её что-то изменится, хрустнет, словно мёртвая ветка, сломается. Сначала она заплачет, прямо в постели тихо отвернётся на бок спиной к нему, и слёзы медленно потекут из глаз, разбавляя сожаление о случившемся, потому что его уже будет невозможно повторить. Она постарается не всхлипывать, чтобы он не заметил. Но он всё равно услышит и спросит её «почему?». Она соврёт, что от счастья. Соврёт убедительно, чтобы он смог собой гордиться. Это последнее, что она сможет для него сделать. А потом она оденется и уйдёт, почти как сейчас, с одной лишь поправкой – уйдёт, чтобы больше никогда не вернуться.
Он будет страдать и искать её. Но не найдёт. Именно для этого она удалила свой номер и ещё несколько вечерних звонков из его телефонной книги вчерашним вечером. Он не должен был её найти, ни прямо, ни через кого-то. Она должна управлять ситуацией. Что с ним стало бы потом, для неё было неважно. Важно, что он был заворожён ею. Он помнил о ней. Он хотел её. Он её полюбил. Как все те, что полюбили до него. Ей было необходимо, чтобы её любили после всего того, что она пережила прежде.
Сейчас, выйдя из подъезда, она не стала вызывать такси прямо под окнами его дома, вдруг Кирилл смотрел из окна. Он бы сразу догадался, что она уехала. Потому она решила пройтись. Отойти на пару многоэтажек подальше. Ведь он должен её ждать. В этом весь смысл. И, когда его ожидания становились бы невыносимыми, в этот момент она бы приходила. Возвращалась за тем, чтобы убедится, что её любят. Ведь она была создана только для того, чтобы быть обожаемой. Единственной. Затмевающей всё собственной тенью и одновременно озаряющей весь мир своим присутствием.
Пройдя квартал, она зашла в цветочный магазин, вызвала такси к своему местоположению и заказала восемь огромных хризантем. Девочка-флорист переспросила о количестве цветов, и убедившись, что не ослышалась, собрала букет.
– Это маме, – сказала Мария, расплачиваясь картой. – Сегодня восемь лет, как её не стало, – зачем-то пояснила она.
Продавщица цветов понимающе вздохнула.
Мария села в такси. Водитель ещё раз уточнил конечную точку маршрута, посмотрел на цветы в руках пассажирки и выключил музыку, наверное, понимая, что ехать на кладбище, слушая всякое «у-ля-ля» не комильфо. Всю дорогу они пробыли в тишине.
Она шла к могиле, не торопясь. По пути не встретила никого. Лишь в самом начале на входе, несколько человек. Все порознь. С вёдрами, совками, понурыми лицами, пластмассовыми цветами. Кто-то туда, а иные обратно – одни к мёртвым, другие в мир живых. Слушала кладбищенскую пустоту, наполненную шумами неорганической жизни: ветер зигзагами между листьев, щебень под тонкими каблуками туфлей. Разглядывала пропитанную одиночеством тяжесть гранита могильных плит.
Здесь, ей казалось, гораздо глубже и честнее, чем там, за оградой.
Наконец, она подошла к могиле, что ещё восемь лет назад была вырыта у края кладбищенской зоны захоронения. Теперь край ушёл на сотню метров дальше. Мёртвые отвоёвывали пространство у живых. Она посмотрела на могилу – аккуратно отёсанный гранитный валун посреди гранитной плиты. На валуне ни имени, ни отчества, ни даты. Единственное слово «МАМА».
Восемь лет назад она купила место на кладбище и такой памятник с единственной целью – похоронить свою злобу на мать, которую не знала и никогда с ней не виделась. Мария сама для себя придумала такой ритуал, чтобы стать свободной от обиды, мучавшей её с детства. С какого-то момента, совсем не сразу, а с течением детских лет, это ощущение нарастало в маленькой девчоночьей груди, пока не достигло апогея. Почти с десяток лет назад она, наконец, решила замуровать под могильный камень все свои чувства, которые мешали ей с той поры и волоком тащились с ней по жизни, обрастая по пути новой грязью.
Её воспитывал отец. Вставал рано, когда она ещё спала, ложился поздно, когда она засыпала. Только для того, чтобы его дочь не чувствовала себя хуже, чем другие. Он её обожал. Она его ненавидела. Наверное, ненавидела за одну единственную вещь, за то, что у неё не было матери, которую она тоже кляла в своих мыслях за её отсутствие. Даже когда ей стукнуло пятнадцать, и отец рассказал ей правду, что мать умерла в родах, потом отвёл её в первый раз на могилу. Он говорил ей: «Душа моя, сердце моё, дочь моя», обнимал её и плакал, а она смотрела на могилу, на лицо, что было на ней изображено, чувствовала дыхание отца на своих волосах и ненавидела его ещё больше прежнего.
И женщину, чьё лицо было изображено на памятнике, тоже. За то, что та ушла, а её оставила. Не живёт где-то далеко, пообещав приехать к дочери обязательно, как ей рассказывали прежде. Зачем уж отец придумал такую сложную для неё сказку, ей тогда было невдомёк. Может быть, не хотел, чтобы его дочь в детстве столкнулась со смертью того, кто был просто обязан жить. А, может, боялся, что дочь почувствует вину за смерть матери, наступившую в родах. Ведь, он наверняка, где-то там, в глубине своей души так и думал, что виной всему она, его дочь. Её рождение. Мария тогда этого не поняла и ничего кроме обиды на мать, отца, на себя и на весь мир не почувствовала.
А потом, через несколько лет, когда ей было что-то около семнадцати, раздался звонок из кардиореанимации центральной районной больницы. Ей сказали, что отца спасти не удалось. Ему тогда было немногим за сорок. Так, немногим за сорок, и осталось навечно. А она стала сиротой. Отца простила. Даже почувствовала себя виноватой перед ним, подумала, что сгубила его своей нелюбовью. А обида и злость на мать никуда не делись, потому что мать сделала несчастными сразу обоих.
Счетов в банке у отца не было. Вся имеющаяся наличность умещалась в жестяной коробке из-под чая в кухонном шкафу над плитой. После экономных похорон Маша собрала рюкзак, выгребла из жестянки купюры, все до одной, закрыла квартиру на ключ и уехала в столицу, чтобы никогда не вернуться. Она знала, как построит свою карьеру ещё задолго до того, как села в электричку в сторону Москвы. Может быть, хотела лучше подготовиться. Психологически. Но смерть отца определила время.
Работа мерчандайзером в магазине шаговой доступности была не для неё. И в принципе, работа в её общепринятом понимании Марию не прельщала. Она хорошо усвоила и владела одним очень важным навыком, привитым ей отцом с детства – как быть обожаемой тем, кого ненавидишь. За последующие пятнадцать лет она смогла достичь совершенства в своём мастерстве. Начинать, правда, пришлось с самых низов, с днища. Но дорогу осилит идущий.
А когда она воплотила свои важные желания, а неважные решила оставить нереализованными, то задумалась о вечном. Поняла, что думать о вечном ей мешает мать. Точнее, то немыслимое сочетание самых дрянных переживаний, которые клубком змей всегда копошились в её сердце. Она не могла забыть, проститься и простить. Ни её, за то, чего та не сделала, ни себя, за то, что так её и не почувствовала. Потому, восемь лет назад, Мария приняла решение завести для своих внутренних змей могилу. А потом приезжала сюда каждый год, иногда чаще.
Но всегда чувствовала себя перед поездкой разбитой, опустошённой и неживой или нежелающей жить. Как вчера, когда стояла перед дорогой в ожидании белой «Газели», которая унесла бы её в заоблачную даль, освободив от тягости пребывания на земле.
– Привет, мама, – сказала она и, пройдя мимо невысокой кованой ограды к камню, положила цветы у его основания. – Давно не виделись, правда? – женщина ладонью коснулась холодного гранита. – Ну, ничего, я ведь всё ещё жива, а ты… – она замолчала на секунду. – А ты уже давно никуда не торопишься.
Она спросила вслух то ли у могилы, то ли у себя самой разрешения присесть и тут же села на скамью, сделанную из гранита в виде длинного параллелепипеда, скрученного посередине. Она вспомнила, что одна только скамья обошлась ей в полмиллиона. Увидев тогда её дизайн на сайте компании по производству кладбищенского интерьера, Мария подумала, что символ скрученного словно брусок пластилина камня— это отражение её собственной души. Готового изделия тогда не нашлось, она ждала больше полугода, когда сможет установить его на выбранное место.
Мария села, и на неё нахлынули её обычные для этого места мысли.
Ведь она приобрела место в кладбищенской тишине для того, чтобы позволить себе снова прикоснуться к тому, что разрывало её на куски всю жизнь. И от чего она не могла просто отречься. Она не узнала материнской любви. Единственное, что связывало её с матерью, обозначалось лишь переживанием жалости к себе. Но проживать жизнь себя жалеючи было нелегко. А без этого, Мария утрачивала единственную нить, объединяющую её с матерью. Она убрала это переживание из повседневности, потому что находиться с ним вместе было невозможно. Из-за него многое не складывалось в нужном направлении, не получалось. Поэтому женщина очертила зону, в которой могла вновь испытать эту щемящую обиду, но после оставить её здесь, чтобы она не мешалась, сковывая плечи, спутывая движения, и превращая Марию в жертву перед всеми и самой собой.
Правда, после того, как часть своих тревог Мария заточила под кладбищенский камень, всплыла новая странность.
Мария стала ощущать постоянный голод, почувствовала, что ни разу не могла насытиться любовью. Нет, не плотской страстью, с этим у неё всё было в порядке. Другим. Ей никогда не было достаточно безропотного обожания, преклонения и трепетной заботы. И даже, когда она осознала причины такой своей потребности и связала её с отсутствием первостепенной любви, которую каждый человек получает именно от матери, такое озарение ничего не изменило. Она требовала любви от каждого и выжимала её из каждого без остатка, до последней капли. Но всё равно ей не хватало. Она словно мистический вампир питалась любовью, которую ей отдавали и оставались опустошёнными, а потом голодная уходила за другой жертвой, недовольная тем, что вновь не получила того, чего хотела.
Она это понимала, отчего-то чувствовала, что, наверное, так нельзя. Пыталась полюбить каждого или хотя бы быть им благодарной, но ничего с собой поделать не могла – ни влюбиться, ни отблагодарить.
На посещение кладбища она отпускала себе час времени. Потом, то ли напитавшись чем – то, то ли избавившись от лишнего, она с новыми силами и лёгкостью включалась в жизнь.
Всякий раз она покидала кладбищенское пространство не одна. Каждый свой визит в место тишины и скорби заканчивался для неё новым знакомством. Были ли это случайности или совпадения – может быть, а может, Мария сама каким-то неведомым даже для неё самой образом выдавала свою готовность к новым контактам: томностью взгляда, едва заметной улыбкой, плавностью движений.
На этот раз высокий, седой пока не старик, но уже и не тот мужчина, который мог похвастаться своей молодостью, приблизился к ней, ещё сидевшей на гранитном брусе. Он стал напротив могилы позади камня, так, чтобы взгляд Марии неизбежно упал на него. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь.
Мария смотрела на него в ответ равнодушно, будто сквозь, но, на самом деле, оценивая его осанку в льняном, потому слегка помятом, бежевом летнем костюме.
– Мы знакомы? – наконец спросила она устало.
Мужчина будто ожидал такого вопроса, потому ничто не взволновалось на его лице, не дрогнуло. Он ответил, что нет. И что настало время познакомиться, потому он здесь, а девушка, по всему, собирается уходить, и это их последний шанс.
– Шанс для вас? – переспросила Мария.
Взгляд незнакомца, прежде замерший в одной точке, как будто оттаял, и его глаза стали едва заметно двигаться, словно изучая позу женщины, её одежду и положение рук. А, может, Марии так показалось, потому что она сама внимательно вглядывалась в человека за могильным камнем, пытаясь понять, чего он от неё хотел.
– Для нас, – повторился незнакомец. – Для вас, чтобы выжить, для меня, чтобы получить то, что принадлежит мне.
Наверное, кого-то другого насторожили произнесённые слова, но Мария вспомнила, как прошлым вечером стояла у дороги, поджидая машину потяжелее, и сделала вывод, что всё-таки она ему нужна была больше, чем он ей. Она знала, что женщины способные делать собственные выводы и принимать решения – не в чести у высокомерных мужчин. Подумала, что ей не стоит раскрывать себя перед незнакомцем так скоро, потому наигранно приоткрыла рот, словно в смешении страха и недоумения.
Мужчина обошёл могильный участок и, подойдя к Марии, указал рукой на каменный брус для сидения.
– Я сяду? – то ли спросил, то ли предупредил он и тут же уселся на камень, в пол-оборота к женщине.
Мария отодвинулась на самый край, увеличивая своё пространство на тот случай, если поведение незнакомца выйдет из-под контроля. Мужчина заметил её движение и, впервые улыбнувшись за всё время их непродолжительной встречи, сказал, что ей не стоит его опасаться.
– Не я вам угрожаю, – произнёс он. – Я сюда пришёл, по большому счёту, ради вас.
Мария слегка ухмыльнулась и прищурила правый глаз, ей не нравилась наглость незнакомца. Она могла себе такое позволить с кем угодно, но с ней никто за последние восемь лет.
– При этом вы хотите что-то получить, как вы сказали минутой раньше, «то, что принадлежит вам», – то ли спросила, то ли укорила она.
– Две эти вещи лишь частично взаимосвязаны, – ответил мужчина.
Ей не было страшно. Марии было противно от того, что, как ей казалось, какой-то непонятно откуда нарисовавшийся пассажир решил её попугать. Не тот она человек, неужели он этого не видит? Не страшно ей. Если он попытается ей что-то сделать, то с её знакомствами она найдёт его по щелчку. И там такое с ним устроят, что мало не покажется. Но зачем? Наверняка перед её глазами какой-то не совсем нормальный чудик, которому не дают никогда и ни за что. Может быть, деньги у него и есть, но ему не хочется за деньги, потому что за деньги ему уже надоело. Теперь избрал для себя кладбище, как последнее место для знакомства, поелику в остальных местах уже перепробовал и ничего не получил. А сейчас просто набивает себе цену. А может, какой перверт, но такие обычно в плащах длинных ходят и сразу переходят к делу, демонстрируя свой отросток.
Незнакомец вздохнул и слегка наморщил лоб, словно путаясь, с чего начать.
– Мне кажется, мы ни с того начали, – наконец заговорил он. – Я вижу, вас напугал…
– Вовсе нет, – перебила его женщина. – Меня сложно напугать.
Мужчина кивнул в знак согласия.
– Хорошо, Мария, я понял. Давайте я вам сейчас всё последовательно расскажу, а вы спокойно выслушаете меня, каким бы нелепым мой рассказ вам не казался.
А вот здесь был крутой вираж. Он знал её имя! Значит, не просто случайно встретил здесь. Значит, нашёл целенаправленно. И он не просто местный наглец или идиот, что действительно настораживало. Но нужно было держать невозмутимость или хотя бы её видимость.
– У нас с вами общие знакомые? – спросила Мария, не моргнув глазом. – Я не помню, чтобы мы встречались прежде? Как вас, простите, по имени. У меня плохая память на имена. – Она замолчала на секунду, а потом добавила, – Как, впрочем, и на лица.
Человек довольно улыбнулся, как будто понял и порадовался замешательству женщины.
– Прежде мы не были знакомы, – он пристально смотрел Марии в глаза своими маленькими чёрными глазками и, казалось, пытался разглядеть в них вопрос.
Но женщина с этим не торопилась, она знала, что сейчас её новый знакомец сам представится, потом всё выложит, так что спрашивать будет нечего, но зато она сохранит свой статус невозмутимости.
– А вас так просто в угол не загонишь. Можно и зубы сломать. Так ведь? – наконец, после долгой паузы, продолжил мужчина.
Но Мария снова не ответила.
– Меня зовут Альтер.
Женщина прищурилась, ей показалось, что такого имени не существует, всё – какая-то выдумка или кличка непонятная. Мужчина встал и, протянув ей руку, предложил прогуляться вдвоём к выходу. Мария понимала – он уверен в том, что она не откажет. Да и она сама собиралась дослушать человека с напускной загадочностью до конца.
– Да, вот такое странное у меня имя, – продолжил мужчина, когда они вдвоём шли по дорожке между разномастных памятников. – Родители назвали, – будто оправдывался он. – Знаете, что оно означает в переводе с идиша?
Женщина посмотрела на него с лёгким раздражением, она не любила тот сорт мужчин, которые обожали рассказывать о себе: начинали с имени, потом про богатства, в конце про то как страдают от геморроя с псориазом, и какие свечи используют для первого, а мази для второго.
Но человеку, вероятно, не было никакого дела до того, что думает о нём Мария, потому он продолжал с упоением.
– Я родился недоношенным, знаете ли. Вот родители и назвали меня в еврейских традициях таким именем. Оно в переводе означает «старый». Ну это знаете, для того чтобы я до старости дожил. Странные люди, правда? – спросил он.
– Так вы еврей? – понимающе кивнула женщина. – Тогда всё понятно.
– Что именно?
– Начинаете издалека.
– Ну это стереотип, деточка, – задето, и, неудачно скрывая сердитость, ответил Альтер.
«Стереотип, но лишь в исключительных случаях, которые, как и каждые исключения, только подтверждают правила устоявшихся представлений», – подумала она про себя, а вслух ответила, что возможно.
– Такой подход свойственен большинству дипломатичных людей, – продолжал Альтер переубеждать Марию в правильности своего поведения. – Это чтобы вас сразу не спугнуть. Наладить контакт, так сказать, – то ли навязывал, то ли оправдывался он.
Мария подумала, что в начале знакомства тот показался ей более смелым, а сейчас она видела перед собой какого-то невротика, абсолютно соответствовавшего своему имени, если тот, конечно, говорил правду.
Она поспешила его утешить и сказала, что брат по матери его отца, по отцу, который был отчимом для её отца, тоже был евреем, и в этом нет ничего страшного, только жизненный опыт. Потом увидела, как Альтер сосредоточенно закатил глаза, разбирая её родственные связи и рассмеялась.
– Ладно, хочу сказать, что вы, Альтер, в мои планы не входили. Так что давайте к делу, если оно у вас ко мне есть. А если нет, нам в разные стороны, скажу вам честно, вы не мой герой.
Она понимала, что, если не простимулировать мужчину, он ещё долго будет разглагольствовать, ублажая собственно эго. Таковы издержки его традиционного воспитания.
– К Кириллу поедете? Обратно? – спросил он.
Мария неосознанно прикусила губу и подумала, что Альтер, знает о ней больше, чем она ожидала.
– Послушайте моего совета, Мария, это не тот человек, который вам нужен, да вы и сами, наверняка, знаете, что мне вас учить, – продолжил мужчина. – Скажу больше, он опасный человек.
Мария вспылила.
Объяснила резким тоном, что в её жизнь не нужно совать свой длинный нос, иначе его могут откусить.
– Я знаю, что вы упрямая и поедете к нему, и встретитесь с ним ещё не раз, пока не насытитесь, так ведь? – спросил Альтер, прищурившись.
Марии стало не по себе от слова «насытитесь». Новый знакомый словно читал её мысли, те, которые витали у неё в голове, пока она сидела у могильного камня с надписью «МАМА». Она вдруг подумала, что его стоит начать бояться. Что она его недооценивает. Что зря смеялась над ним. Кто он? Следит за ней? Что он от неё хочет? Она прежде никогда не убегала. Она всегда знала, как справиться с ситуацией. И сейчас знает. Ведь человек напротив сейчас специально нагнетает тревогу, чтобы Мария заполнилась ею до конца, а потом ответила ему «да» на все его просьбы и указания, лишь бы избавиться от этого щемящего чувства, которое на самой высоте переживания превращается в отчаяние. Потому нужно задать прямой и правильный вопрос, на который он не сможет отвечать витиевато, прячась за полуфразами. И тогда не сможет больше ею манипулировать.
– Даже не буду спрашивать, откуда вы знаете меня и Кирилла, – жёстко произнесла она, отчего голос под конец фразы захрипел. Мария откашлялась и продолжила. – Скажите конкретно, что вам нужно от меня.
Альтер, протянул руку к карману своего лёгкого летнего пиджака и достал оттуда визитку. Он протянул ей карточку бежевого цвета, на котором было только его имя большими буквами и номер сотового, заканчивающегося на три восьмёрки.
– Ладно, вижу обстоятельного разговора у нас не получится. – Сказал он и наморщил нос. Сократим тост до «Лэхаим». Если кратко, у меня не получается забрать у Кирилла то, что он мне задолжал, и вы мне в этом должны помочь, Мария. – Перед её именем он сделал паузу, и произнёс последнее, словно высасывал из него вкус, будто давил губами виноградную ягоду. – Я уверен, вы сами позвоните мне скоро. Поймёте, что я вам совсем не враг. Давайте сделаем так, чтобы у нас всё выстраивалось на доверии. Я доверяю вам, а вы мне.
Мария осторожно взяла карточку, понимая, что ответа так и не получила, ей действительно стало не по себе и хотелось убежать.
– А теперь идите, – указал он ей кивком в сторону кладбищенских ворот, к которым они подошли уже совсем близко. – Я сам вас найду. Но, не потеряйте визитку. Если что, без стеснений звоните первой.
Она шла и чувствовала, как её спину сверлит его взгляд. Лишь за воротами Мария обернулась, и увидела, что на месте, где они попрощались с мужчиной со странным именем, никого уже не было.