ISBN 978-5-0065-8732-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

На колесах

Стояло лето. Уже не ярко-зеленое, как в июне, и не раскаленное июльским солнцем, а расслабленное и пыльное лето августа. В огромном душном городе люди перестали воспринимать его как праздник. Зима казалось далекой, забылась радость освобождения от курток и шуб, но каждый день зной и гарь добавляли чуточку непрошенного раздражения. Лето себя изживало. Картинка за окном должна поменяться. К этому были готовы.

Но только не я. Я торопился поймать его за хвост. Столько всего уже было, где-то далеко за спиной остались экзамены, с которых все началось. Только представить, как много мыслей они могли занимать и как быстро от них ничего не осталось. Пшик, надувательство. А потом практика. О, та самая невероятная практика, что-то про комплексное географическое исследование местности. На самом деле дикий замес, в котором пролетели два месяца в стиле «Дима познает мир». И Леша, и Саша, и Маша и еще под две сотни человек.

Как мы туда попали? Нас сгребла в кузовок загадочная любовь к миру вокруг, не оставили в покое детские книжки о приключениях, возбуждала возможность оттолкнуть свою лодочку от милого дома. А кто-то просто пришел за компанию, или не разобрался в ситуации, или просто не попал в более предпочтительные места. Где поется про серьезные науки или серьезные успехи на ниве пожинания плодов изобильной жизни. География ничего такого не обещала. Если получше вникнуть в ситуацию – это плюс. Так в нее проникает меньше нежелательных элементов.

Вот и славно. И года не прошло в универе, а мы и так получили по первое число. Теодолиты, градусники, лопаты, гербарии, водка, портвейн, гитара, бессонные ночи. Выговоры, полевые дневники, драки, ночные свидания и нескончаемые разговоры по душам. В нас колосилась дикая энергия, и чтобы от нее не разорвало, приходилось постоянно выпускать пар. С паром прогорели и черные уголья, на которых катилась вся эта колесница. Паровоз-спиртоход, не прибитый пока к земле тяжестью бессердечной гравитации. Устал в конце концов.

Когда я вернулся домой, одновременно загорелый и бледный, уставший и отчужденный, родители, всего скорее, заподозрили что-то неладное. Особенно, когда чуть не неделю я подставлял бока топчанчику, потягивал разноцветные лимонады, зыркая лениво за окошко, и бродя вокруг да около. Отдых от того, что не могла вместить моя потрепанная взлетами и падениями душа и мое сжавшееся от экспериментов тело.

Вот и все, можно снимать с себя кожух. Я снова в игре. И что-то явно витает в воздухе. Пробую и понимаю, что это предвкушение большого приключения. Где же эти бродяги, с которыми нам выписывать кренделя и ходить колесом? Я ведь чертовски по ним соскучился. Я вновь хочу юродствовать и веселиться! Я безобразно залежался за эту неделю. Рюкзак почти не давил плечи, и я чуть не бегом выбрался из-под земли на Комсомольской, замерев на минутку перед зданием с колоннами – Ленинградским вокзалом.

Но никакого Ленинграда и Санкт-Петербург туда же. Не сегодня. Уважаемые пассажиры, можете не коситься, пододвигая свои чемоданчики, мы не к вам. Мы покатим к другому творению Петра – в Петрозаводск. И дальше, в великолепные места, рассматривать коллекции потрясающих шедевров, по сравнению с которыми Эрмитаж сникает, зажатый в красивом домике с вихлюшками и позолотой. Карелия, до скорой встречи! Но где же все?

За столбом с головой Ленина показалась знакомая тельняшка. Дальше какой-то допотопный рюкзак, за ним скромно скукожились пластиковые пакеты с гостинцами. А вот и он – ленинградский почтальон – высокая нескладная фигура как будто сшитая из кусков, вроде и подходящих друг к другу, но как будто из разных наборов. Легкая небритость, переросшие волосы с намеком то ли на пофигизм хозяина, то ли на моду и стиль. Сосредоточенность, сменяемая быстрой улыбкой. Мягкие черты добродушного лица. Человек, чьи ноги почему-то всегда несколько беспокойны и чьи руки смотрятся неприкаянно, когда в них ничего нет. Увалень и порох. Ларик.

– Хэй, здаров, Ларик! Каков!

– Здоровеньки, бычок. Жив еще?

– Живее не бывает! Как тут обстановочка?

– Ничего такого, какое-то старье с детьми у лестницы с кучей рюкзаков. Рыбачки есть, ну и цивилы, конечно. Наших что-то нет.

– Все как обычно, кто ближе всех живет – тот дольше всех добирается. Я с Сазаном списался, он катится уже. А вот что там с Кислым…

– Кислый вчера мне звонил, он по ходу вообще с пути сбился. Не догоняет, куда мы двигаем, спрашивал, зачем сменку к берцам брать.

– О да, Кислый, такой Кислый. А как у тебя с водовкой дела?

– Взял один ствол, ну и еще клюковки терпкой, сладкой, винюшки немного. У тебя чего? Или ты уже?

– Какой там, портыша немного захватил, как договаривались.

Я сразу вспоминаю пятачок у конечной в моем городе. На нем снуло прибился небольшой магазинчик из тех, у которых над входом в любой день года висит потрепанное «С праздником!». Там еще раньше лавочки по кругу стояли. На них постоянно собирались компании с выпивкой. Это такие компании, по которым можно было бы изучать эволюцию человека. Только стадии перемешивались. Ближе к ночи там развлекались пацаны с девчонками и разноцветными банками пахучих коктейлей. На исходе трудового дня заседали взрослые мужики с пивом да водочкой. А утро встречали в основном бомжи неопределенного возраста, всегда казавшиеся старыми.

Бдительные граждане и органы правопорядка никак не могли пресечь вдохновения тех, кто пришел за праздником. Убрать их не получилось, зато получилось спилить и увезти к чертям собачьим лавочки. Пятачок опустел. Соседи выдохнули. Компании расползлись.

Так вот, я пришел, молодой и чинный, в этот скучающий магазинчик. С рюкзаком и горящим взглядом. И уж не знаю, что там думала про меня продавщица, но я точно не оправдал ее ожиданий. Разочарование расползлось тенью на лице и рутинностью в движениях рук. Которые выхватили два Ягуара из холодильника и две бутылки «трех топоров» из дальнего угла. Их там и не видно-то, но те, кому нужен портвейн, и так знают, что он там есть.

Желтая Газель с вываливающейся дверью. Я проталкиваюсь на заднюю площадку, а машина раскачивается вместе со мной. «Чпок» – маршрутку заполнил сладкий едкий химический и спиртовой запах. Он летит впереди напитка, как будто с благой вестью. И искорки появляются в мозгу, а скоро сведет чуть-чуть скулы от этого непередаваемого вкуса. Поехали! Я отметаю косой взгляд, который скорее относился к рюкзаку, чем к Ягеру, врубаю панк-рок и двигаю. Моя норма до центра Москвы – две банки.

И я ее не превысил, а поэтому, очевидно, трезв. Разве что чуть-чуть на взводе. Да и то, скорее от похода, от близости поезда и мигающего табло над головой. От присутствия Ларика, который уже точно никуда не денется, и мы покатим за тридевять земель. Я столько раз делал этот путь, но он всегда, как впервые, откликается замиранием сердца, предвкушением и качелями. На них ты то хочешь быстрее добраться до самого интересного, то думаешь получше просмаковать каждую минуту.

Я поглядел на Ларика, попинывающего самошитый отцовский рюкзак невообразимой величины. Кто бы мог подумать, что этот тихий парень, расхаживавший в до смешного короткой косухе между благородных универских стен полированного мрамора, окажется таким кладом безумия. Он из тех, кого в начале движа хочется ткнуть, чтобы раскачать, а потом айда беги лови за плечи, потому что он выходит на такой уровень выходок, что ты со своим апломбом непревзойденного задора остаешься далеко позади. И то ли зависть, то ли опасения разбиться о стену общественного мнения заставляют причитать по-старушечьи «А вот это уже перебор, братан!».

– Шалом, православные!

Сазан – низенький, бледный, чернявый-кучерявый, с птичьей грудной клеткой, горящими беспокойными глазами, с серьгой в ухе, пробитом нежными руками какой-то девочки на панцирной кровати. С необузданной развязной харизмой и небрежно-суровым стилем гуляки хоть леса, хоть города. Тот самый, кого в наших комиксах почему-то рисовали с рыбьей головой, выдвигающейся из пиджачного костюма. Кто умеет играть только пару песен без единого аккорда, но именно их-то все и ждут. Сложно представить, как он может выдавить из себя приветствие, потому что на него нагружена упаковка с байдаркой, «карандаш» с железом и еще какая-то переметная сума.

– Здаров, Сазан! – мотнул головой Ларик.

– Хай! Ничего не забыл по лодке? – мне беспокойно.

– Да все норм, там железо перебрали еще в прошлый раз аккуратно, а шкура вообще новая.

– Сам ты шкура! – не упустил своего Ларик.

– А ты – человек-повидло. Дай лучше начислить чего, я тут употел и закис таскать за вас все это.

– А акабы? – уже после года в Москве я понял, что есть такие люди как менты, которые любят прикапываться по разным поводам, у нас-то в городе их и нет в помине.

– А акабы пусть сторожат, а не бросаются, вертел я этих акабов, знаешь ли. Они меня в турникете зажали, хотели что-то там выяснить. Я упаковку решил на одного уронить. Ну, вроде как, подхватывай, друган, изучай. Но они передумали – говорят так, по-своему, недовольно: «Проходите». Вроде и проходить предлагают, а такое ощущение, что сотку все равно как-то умыкнули, а ты еще и должен остался.

– Манера у них такая. Давайте от Ленина только отойдем, чтоб не как в цирке, к лесенке поближе.

– Тогда просто цирк переместится туда.

– А этот, кстати, клоун прибудет вообще? – интересуюсь про четвертого члена нашего вояжа.

– Да должен, иначе на хер нам две лодки? – Ларик бросает взгляд на свой рюкзак.

– Я могу и один поехать, если что. У него вроде и из общака-то ничего нет. – мне однушка на самом деле даже привычнее.

– Чай у него. Помнишь, он тер, что запасов дома полно, девать некуда этот чай байховый. С собой типа возьмет.

– Вот это потеря! Все равно в магаз идти. Ладно, у нас еще полно времени.

Сквозь внезапно набрякшую толпу – объявили очередной питерский экспресс – мы проникли в уголок, чтоб никто не уволок. Ларик достал полторашку клинаря. А я почувствовал себя одиноким, потому что пиво не пил. Особенно этот клинарь. В школе еще им отравился. Думал – пиво «Самурай» – классная тема! Реклама по телеку тоже всячески поддерживала это мнение. Ну я и выпил его на стройке несколько бутылочек, после чего весь распался на куски. Да так, что у входа в булочную по дороге домой пришлось присесть на асфальт, машинально пожевывая мятную жвачку. И дышать рыбкой, коротко, но емко, чтоб не спугнуть баланс, путающийся между двух безнадежных мыслей «Стругану» и «Спалят». Вот и кранты нашим только оформляющимся отношениям с пивом. А Ягера у меня больше нет.

Пацаны пьют, удивительно совмещая то, что это напоказ и то, что это украдкой. Хочется уже в поезд. На всякий случай. Ну и разложиться там по-человечески. Почувствовать бесповоротное «поехали». Где же тот Кислый?

Самый конфуз, что с лодками и правда не очень понятно. У Ларика запакована Щука – нормальный такой вариант для простой порожистой реки. Я на такой на ура бы и в школе прошел нашу Валкийоки. Узкая длинная надувашка без каркаса и жесткости, что-то среднее между хлябким матрасом и резвой торпедкой. Переворачивается, но убить ее на этой реке практически невозможно.

А вот сазановский Таймень дело другое. Благородная каркасная байдарка без баллонов, советский хит, хоть и с новой шкурой. Я катался на такой, как в люльке, в молочном детстве, на степенных равнинных реках вымирающей тверщины и новгородщины. Лодка быстрая, ловкая, ладная, да только ко дну быстро идет. К такой лодке должно прилагаться умение: если в пороге что-то пойдет не так, – она может просто сломаться пополам и утонуть. Сазан уверенно напевал про то, как он на ней сплавлялся по Карелии, только есть у меня некоторые сомнения. Я на Таймене ходить по быстрой воде не умею. Ну вот и посмотрим.

Кислый появился, когда мы стали чаще посматривать на табло, а полторашка отправилась в урну. Рыжий человек с круглой головой и осоловелыми глазами с прозрачными ресницами, в берцах, камуфляжных штанах и какой-то не летней совсем робе. С узкими плечами, которые хотели казаться широкими. С шлейфом странных историй и ксивой помощника депутата. С деланной серьезностью и суровостью, которые давали сбой, когда Кислый краснел как нежная дама или смеялся с неповторимой интонацией. В ней было что-то от ночных звуков саванны. У Кислого был совсем небольшой рюкзак. Он растерянно крутил головой по сторонам центре в зала. Почти не знакомый мне Кислый. Мы с полминуты наблюдали за ним, прежде чем Ларик крикнул:

– Кисл, мы тут!

Опомниться Кислому не дали, пока он шел к нам – все навьючились и выдвинулись к путям. Поезд «Москва-Мурманск» уже стоял на перроне.

Вот он – зеленые вагоны, желтая полоса по боку – вечный странник с приветом из далеких мест. И наш вагон, как ни крути нумерацию – с хвоста или с головы – он всегда будет не с той стороны. Приземистая полная проводница проходит по нам оценивающим взглядом. Судя по всему, мы получаем где-то четыре из десяти. А чуть сзади проводницы вертится паренек практикант наших лет. Вертится-вертится, да и оттеснен случайно в угол к титану могучим рюкзаком. Нужно прогреться, а то едем на мороз. Прошагали, победно протащили баулы, собрали все углы, сгрудились кисельной пенкой у своего отсека. И как раки отшельники, растревоженные, но ограниченные панцирем, начали бестолково крутиться, запуская в вагон душок давно отгоревших костров и шелест рвущихся на глазах пакетов. Ларик встал в проходе, загипнотизированный необжитым еще плацкартным четвериком. Нам еще только предстоит внести лепту в его становление свидетелем эпох.

– Ну хорош, жара же! Снимай уже свой тубус!

– А хрен ли снимай, вы наперли, как опоздавшие, куда я вам его дену?

– Корове под муда!

Сазан с хрустом сбрасывает на пол карандаш с железом. Я подкидываю рюкзак Ларика на верхнюю полку. На мгновение позвоночник выгибается палкой, и я думаю, что вот так жизнь очень ловко ограничивает свободу действий. Но это только мгновение. А потом все встает на свои места, рюкзаки рассовываются куда ни попадя по вагонным окрестностям. В завершение этой деловой суеты наступает момент, когда сердобольные семьи вздыхают удовлетворенно, осматривая свои владения, и начинают раскладывать курочку, яички, соль, гурки и помидорки. Он как раз означает, что время дороги настало.

Только Кислый стоит нерешительно, все еще взнузданный.

– Пацаны, а че вы столько барахла набрали?

– Кисл, ну, во-первых, ты из общака только чай байховый взял… – начал Сазан.

– Ни хера подобного, еще спички охотничьи, удочку. – Кислого не объегоришь.

– Херудочку! – сразу реагирую я.

– Не, а серьезно? – не унимается Кислый.

– Серьезно, мы на полярный круг едем на две недели, в воде и в лесу сидеть, тебе же Ларик вроде как должен был рассказать, что к чему. – поясняет Сазан.

– Да, я ему писал и список, и раскладку, и маршрут примерно. – вяло констатирует Ларик.

– Кисл, а ты посмотрел, куда мы катим? – мы за что-то все топим пацана.

По морде видно, что ни черта Кислый не посмотрел. И что, похоже, не сильно вник в детали, так сказать. Ну, например, чем отличается поход от выезда на выхи водки попить с палатками. А что – тоже природа, и костер. И также благолепие в голове рисуется. «На природу!» – и выдох томный, предвкусительный. Вот и попал Кислый в мясорубку судьбы нежданно негаданно. Как кур в ощип. А это вам не с практики отчислиться, и не в молодежке при партии на секретарш глядеть. Здесь понятие нужно.

– Да ладно, забей – разберемся. – я махнул рукой.

– А че вы так наскакиваете сразу. – буркнул Кислый обиженно.

– Да хорош, глотни вот – дверцы золоченые откроются. – Сазан, не Сазан, а змей-искуситель.

– Да чтоб по солнышку разливалась. – мечтает Ларик.

– Мягкая, терпкая. – присоединяюсь я.

– Да пиво же было, с пива…? – Кислый думает вмешаться в судьбу.

– Пиво на запивон тебе пойдет.– отрезает Ларик.

И вот Кислый, не сняв рюкзака, в проходе, припадает аккуратно, язык обмакивает и губы умасливает – «Пшеничной», а на ней визгливо поигрывает вагонная лампочка. И откуда-то разносится «Провожающие, освободите вагон». А у нас провожающих нема. Мы только обозначаем пшеничное братство. Вразнобой, роняя пену, хватаем кто пиво, кто лимонад из пакетов. И поезд, поскрипывая, отправляется.

– Что это мы так-то вот, сразу? – выдыхает Кислый.

– Эх, хороша! – не слушает его Ларик.

– Клюшница делала. – констатирую я.

– Нормалек пшеничка, тепловата только. – рассудительно замечает Сазан.

– А ты с каких это пор холодную начал пить? – интересуется Ларик.

– Да я бросил скорее, как зима прошла. – отмахивается Сазан.

– И вот не забыл ведь. – пихаю Сазана локотком.

– Нам нужно ревизию сделать и выработать подход. – предлагает Ларик.

– Ну да, а там и обсудить что к чему. – соглашаюсь я.

– Ага. – утвердил Кислый.

На этой сладкой ноте почему-то все замолчали. И только смотрели, как за окном медленно проплывают московские огни. Внешний жар спал, а внутренний только зашевелился. Заглядывал проводничок, раскидал простынки. Сазан пролез за скатанным валиком полосатого матраса. Кислый что-то успокаивающе говорил кому-то из внешнего мира о нашей благопристойности. Ларик зачем-то схватился за описание и лоцию к маршруту.

А я прилип к окну, не в состоянии определить, что я хочу больше – просто прожить этот момент или запомнить его таким, каким он был. Каким я буду выхватывать его с полочки добрых воспоминаний. Ведь хоть это и двадцатый поход для меня, но впервые я еду сам, своей компанией. Все же висело на волоске. Настолько, что, казалось, и не выйдет вовсе. И что там не говори, вот эти вот конкретные пацаны – просто красавцы. Потому что не спрятались под кровать, не отделались равнодушием, как это сделали те, кто намного громче голосил о том, как мы славно поедем.

На практике, когда я закинул удочку про поход, улов был небывалым. Ехать собиралось человек тридцать. Мы обсуждали, продумывали, представляли десятки сценок, как оно там будет. Целый караван лодок, девчонки, приключения, развлекуха нон стоп. Дураком быть ни к чему – я думал, что реально нас поедет человек десять. Но и пессимизм хотелось оставить другим временам – то, что в какой-то момент нас останется два с половиной, я представить не мог.

Знаешь ведь, как оно бывает. Хэй, Диман, слушай, я чет уже подустал за лето от всего этого – но на следующий год точно. Или – ну смотри, у меня ни снаряги, ни бабла… Или – прикинь я такую тут чику заприметил, надо ковать, пока горячо. Сори, тайга отменяется. Или – знаешь, я вот на дачку сгонял, там то же самое почти, но без такого гемора. Или – мне надо к родителям съездить, я что-то и забыл про это. Или – мне тут внезапно оказия выпала на море скатать в Геленджик, почти бесплатно, надо брать, пока дают.

И поначалу раздаешь советы, мнения высказываешь, что-то там пытаешься придумать, предложить, выкружить. А потом остается только презрительное – Ок, Ок, Ок. Не надо и не надо, вам не надо, значит и вас не надо. Таким макаром остался я и Сазан. Ларик излагал что-то невразумительное. А от Кислого у меня даже контактов не было. Потом еще Сазан заболел чесоткой перед самым выездом. Вот ведь тоже. Я думал ей только бомжи и старики болеют. Но вроде он уже оклемался. Мазь да помазок какие-то взял на всякий случай, но божился, что не заразный. А Ларик с недельку назад, между прочим, заявил, что готов брать билет. Кислому же просто на общей пьянке сказали, что мы едем. А он такой – «и я тоже хочу». Потом про Кислого в принципе забыли. А он как грибок из-под листика выпрыгнул – и прямо сюда, в вагон. Вот такая вот компания. Сгомонь на выезде. Распахивайте дверцы.

– Пацантрэ, не получится у нас тут нормально посидеть. Народ спать залег, детвора вокруг, погнали в тамбур! – предлагает Ларик.

И правда, молча звякать под столом стаканчиками и перешептываться, косясь на соседей, совсем не то, чем хотелось бы заниматься этой славной ночью. Играть с ними: я выслеживаю втихаря – а я не палюсь. Ну его. С ходу принимать сторону зла тоже ни к чему. Мы еще притремся друг к дружке в этом вагончике, как старички в пансионате, торопиться не надо. Лучше выказать понимание и перейти в тамбур. С кружками, банками и склянками, сухариками, хлебом и краковской колбасой.

Заходишь в тамбур, и как будто вагон начинает потряхивать ощутимее. Шумит вагон, бежит поезд, стучат колеса. Свистит ветер по щелям. Окна мутно постреливают светом пролетающих фонарей. Воздух более живой от просочившейся неприкрытой природы вокруг, но умаслен и загнан под жесткую корку табачными дымами и потом, опрыскан отрыжками. Думаю, здесь было бы невероятно круто прикурить, посматривая по сторонам и думая о своем, с видом «Браток, а знаешь, я столько повидал в этой гребаной жизни…». Но не курю. Зато прикуривает Сазан.

– Так-с, ну что мы имеем? Давайте жарить портыш. – мне это кажется лучшей стратегией.

– А чего не клюковку? – спрашивает Ларик, ценитель изысканных и сладких удовольствий.

– Если с нее начать, сушить начнет, а может и грудная жаба придавит. – делюсь обоснованными опасениями.

– А портыш резиной отдает! – вставляет Кислый.

– Ершить будем! – дыхнул дымом и разом решил хитрый Сазан.

Ну ершить так ершить. Это значит пацаны будут пить пиво с портвейном 50/50. Опять-таки, дрянное пиво. Мне тогда придется мешать портыш с газировкой. Иначе и правда дух резины с кислотой и чем-то ядовитым, идущим в противоход (порт внутрь – пары наверх), приведут к плачевному результату. Но если с газировкой, то тогда надо уходить в отрыв объемом. Иначе не честно совсем. И так хотел зайти алкоферзем на сцену, а мне дали стульчик за детским столом. Тем временем Ларик фирменно срывает зубом пластиковую пробку. Глухо булькает взахлеб бутылка. Мягко стелется пиво солодовое. Матово поблескивают кружки под лампочкой желтоватой.

– Желаю, чтобы все! – Ларик подписывает нам приговор.

– Тяпнем, клюкнем, бахнем! – поддерживает Сазан.

Льется, льется портишок, усыхает корешок. Что-то, и правда, как будто сначала усыхает, а потом, напротив, – расходится в развеликую ширь. За которой где-то вдали мелькает блестящая и быстрая, каменистая и ревущая река Валкийоки. Надо все-таки обсудить, как мы по ней поедем. И Ларик будто слышит мои мысли, вроде как вглядывается в ту же самую необъятную ширь.

– Давайте про реку побазарим, пока все не нажрались. Смотри, Лось, я не совсем догнал, как мы рассаживаемся по итогу?

– Да я тоже не знаю, Сазан говорит, он на Таймене мастак катать, значит пусть на нем капитанит. Я бы тогда пошел кэпом на Щуку, ну а вы с Кислым – это ХЗ, как вам нравится.

– Мне байдарка больше нравится, я хотя бы видел, как она выглядит. – Кислый, оказывается, все-таки имеет какой-то опыт.

– Ага, вот и славно, а я тогда с Лариком покачу. Только Сазан, ты реально нормально умеешь на нем ездить? А то потонете – придется пешком выбираться. – запоздало интересуюсь я.

– Да нормально, я на нем уже два раза в Карелии с батей гонял.

– А кем – мартышкой? – Ларика не провести.

– Мартышка – это ты. Матросом в основном, но капитанил тоже. Да и че мы щас разводить начинаем. Решили, что на этих лодках покатим – значит покатим. Нормально все будет, говорю.

– Век воли не видать! – а самому мне интересно, как Сазан проведет свой экипаж сквозь воды белые, кипучие.

– Пацаны, а как мы до места доберемся? Я охерел, когда посмотрел повнимательнее на билет сегодня. Нам же ехать полтора суток. Это как. Куда там вообще столько ехать? – вошел с ноги в беседу Кислый.

Тамбур заполнился смехом и улюлюканьем. Ларик стал изображать карлика-горбуна, согнувшись в позвонках, прискакивая с подволоченной ногой. Я беспечно катался по стенам. Весь этот спектакль презентовал невыносимую легкость бытия. Но Кислый не проникся.

– А чего вы ржете так? Не посмотрел расписание как вы, за месяц там или за сколько, и чего теперь?

– Кислый, а ты мне расскажи, что ты с собой взял, кроме чая байхового? – спрашивает Сазан.

– Да иди ты!

– Ну камон, реально интересно! – совершенно искренне восклицаю я.

– Да ну тебя козе в трещину. – надулся Кислый.

– Хорошо, а спальник взял? – начал перекрестный допрос Ларик.

– Ага.

– Пенку видел, а дождевик? – допрос продолжается.

– А на хера дождевик, если палатка есть? – и снова хохот и юродивые пляски.

– Во ты блаженный, а на воде ты тоже в палатке будешь ехать? Я же говорил про дождевик. – деланно сокрушается Ларик.

– А ты собираешься под дождем куда-то плыть? – Кислый думает, что он великолепно парировал зарвавшегося Ларика.

– Ну а как? Если он идет, а нам двигаться дальше надо? Сесть голышом рыбу удить и ножом охотничьим на дичь охотится до морковкина заговения, пока мороз-красный нос не придет? – у Кислого на поясе болтался тесак. Сложно сказать, как его пропустили с ним через всю Москву.

– Слушай, если вы не хотели, чтобы я поехал – чего тогда так и не сказали сразу. – начал разворачиваться Кислый.

И тут я понимаю, что Кислый не так часто с нами болтался, а с его стороны все это и правда смотрится агрессивно и недружелюбно. С другой стороны – скидывал же ему Ларик, что нужно взять. А это не бесполезный список литературы к курсу по методике использования библиотеки. Без этих вещей в походе реально никуда.

– Кисл, спокуха – Сазан протягивает кружки. – все нормально, разберемся.

– Не, а правда, сменка есть и теплое что? – не унимается, но уже мягче спрашивает Ларик.

– Берцы не промокают, ну и свитер дополнительный, вроде не забыл.

Повисает пауза. И тут мы начинаем хохотать вместе. Громче всех и веселее всех – как раз Кислый. И смех его взлетает до взвизгивающих высот. И я смотрю, что он уже вовсе не Кислый, а веселый и огненный. Его волосы – самое яркое, что есть в этом тамбуре. Тут приходит уверенность, что все у нас будет круто и эпично!

– Бля, Кислый, ты самый хардкорный отморозок, которого я видел! – а я ведь и правда никогда не видел, чтобы кто-то ехал в поход почти без вещей.

– Кисл, тебе надо было в пиджаке ехать! – предлагает Сазан.

– Не серьезно, не парься, что уж тут – чего-нибудь наскребем тебе. – примирительно говорит Ларик.

– Кальсоны Сазана, робу Ларика, да мои боты. – и с твоим ножом людей пугать.

– Крякнем!

– Бахнем!

– Уф, хорошо. – выдает Ларик, дохая кисловато сладким портвейном и густо – хлебным пивом.

– А по реке расклад такой. Завтра едем целый день, послезавтра рано утром выкатываемся на станцию. Там поезд будет две минуты стоять – надо будет ловко раскидать шмот. Пишут, что есть какой-то басик, посмотрим, что как. Если будет, попробуем влезть, не будет – будем искать мотор. – рассказываю я.

– А закупь? – спрашивает Сазан.

– Основное купим в лабазине на станции, в Ламбино. По мелочи еще можно будет затариться в Суоеки на второй примерно день, а потом все – гребем до самого полярного моря. Поэтому припасов должно быть много. Раскладку глядели?

– Однообразная у тебя какая-то раскладка, макароны, да макароны. Может, возьмем пшено, рис, еще что-то? – Ларик вспоминает сбалансированное питание родительских походов.

– Пшено я лично крутил, но вот с рисом интересное дело – можно взять, если знаешь, как с ним орудовать. Но лучше немного, если дров не будет или дождь зарядит – с рисом долго бараться.

– Рисок вообще тема, точно берем! – поддерживает Сазан.

– Тушенка обязательно. Но я еще и рыбу половлю. Грибы опять же, ягода – это Кислый, таежник-следопыт.

– Без тушни вообще ничего не бывает, давайте еще сайры тихоокеанской возьмем консервированной, как на практике. А рыба-ягоды тоже ничего. – поддерживает Сазан.

– Слабо я верю в нашу способность извлекать дары природы, но вообще дело знатное. Вне раскладки пойдет, только сахара побольше возьмем и масла. – почему-то никогда не получалось добывать вволю подножного корма.

– Ну и, главное, подсчитать водку. – Кислый все больше осваивается.

– В корень зришь! А водку чай сколько не считай, все равно мало. Я думаю, литров десять. – так говорит мой суровый опыт.

– А не до хера? – Кислый удивился и как будто немного присел.

– Десять ходовых дней, четыре человека. Вот тебе и всего-то по четвертинке на нос. – переходим к курсу занимательной арифметики.

– А че, каждый день бухать, что ли? – удивляется Ларик.

– Ну это уже как пойдет. Вопрос, так сказать, философский: что лучше – пережить несколько вспышек, что озарят горизонт. Или сидеть у уютного ровного костерка. Тут жизнь только покажет. – размышляю я.

– Слушайте, а запивка? – спохватился Сазан.

– Вода ключевая, мох да подмышка занюхать, закусочка, чай и каркаде. – выдает насмешливо Ларик.

– Так посложнее будет, чем обычно. Ну Ок, ничего не попишешь, не в городе.– соглашается Сазан.

– А никто и не обещал, что будет легко. – смеюсь я.

– Пиздеть – не мешки ворочать. – делится жизненной мудростью Кислый.

– Ну чего, десять литров норм? – хочется уже прийти к выводу.

– Да хрен с вами, пойдет – Ларик не хочет вступать в спор – давайте лучше крупу считать.

– Тэк-с, положим, 10 ужинов, из них пять с макаронами, грамм по сто если с запасом на человека за раз…

Мы начинаем считать, Ларик притаскивает блокнот и ручку и работает писарем. Постепенно за первой тает вторая бутылочка портишка. А перед глазами плывут тушенки, сайры, хлебаси, макароны, колбасы, сыры, паштеты, складируются пачки сухого молока, гречи, растворимой пюры, хрусткого овса. И кажется, что все это съесть крайне непросто, что все это не влезет в пахнущие резиновым сапогом герметички. Но это только сейчас. Я это знаю наверняка. На реке сожрем все с крошками и не заметим.

За окном скучную Московскую область сменяет загадочная Тверская. Ночью она отзывается в основном тьмой. И кажется кромешной дальней землей, дверью в российскую безграничность и безвременность. Местом, настолько опустошившим себя в предыдущие эпохи, и не прижившимся в нынешнюю, что в него падаешь без оглядки, иногда лишь цепляя осколки не задержавшейся здесь цивилизации. Города потеряли сеточку деревенек, промеж которых стояли когда-до гордыми столбиками. Повымерли деревеньки-то, те, что не сбежали в жирный и мертвый статус СНТ. И в сами городки тоже быстрее ярких лучей вывесок – шлейфа отечественного супермаркетостроения – заползают щупальцы смерти. Стылые углища выгоревших срубов, слепнущие бельмами год от года глазки советских многоэтажек. И только гордые вековечные храмы – стоят. И даже отстраиваются, как будто в золото обращая отлетевшие души редеющих прихожан.

Жирная кровью, да редкая гумусом земля затягивает репьем и борщевиком заплатки полей, разбросанные меж лесами. Леса прожевали рухлядь и выставили легион пасынков, которым еще только предстоит возмужать. И все летит, стараясь не оглядываться, в одну из двух столиц, оставляя мелочь в мисочках придорожных забегаловок. Бог в помощь.

Редкие фонари бросают огненные снежки к нам в окно. Пьяные глаза не успевают от них укрываться. И воздуха, и места как будто становится меньше. А на полу появляются шлепки портвейновой жижи, крошки и следы. Мы отчего-то постоянно семеним, меняем позиции, тремся по стенам и стеклам, как будто пытаемся вырваться, хотя нам здесь нравится. И даже когда пару раз кто-то из вагона заглядывает покурить, он никак не расшатывает то, что этот тамбур «наш». Кончились прения про еду, и на последнем разливе последней бутылки портишка между словами проползла тишина. Сладкая и мучительная. Приятная, но уж больно непривычная нам, привыкшим заполнять каждый кубик пространства вокруг своим ликующим присутствием. Добрая тишина, к которой мы еще будем привыкать.

Ее неожиданно нарушил Сазан:

– После десятого класса приезжал в старую бабушкину деревню. И там хотел поучиться писать сочинения. Сначала вообще не шло, потому что было неохота. Зачем писать все это, то, чего не чувствуешь. А если чувствуешь – зачем туда обязательно пихать цитаты, которые никогда бы не привел. Но ведь требуют, иначе хрен получишь нормальную оценку. Я что-то там ковырял, «Мертвые души», «Войну и мир». И вдруг подумал, что хочу написать хорошо. По-настоящему хорошо. Взялся, скрипел на стуле, окно забывал открыть, чтобы проветрить. И тогда столкнулся с другим. Более прискорбным. Дерьмо получается. Раньше думал, что дерьмо получается, потому что это формальность. А дерьмо получается, потому что по-другому не выходит. Выходит только, что я дерьмовый сочинитель. И от этого стало грустно. И захотелось домой. Хотя остался. Ходил вокруг этого дома туда-сюда. Осматривался. Воля вокруг – но воли нет. Есть спертый воздух, кровать скрипучая, да затхлый запах в этом доме неубиваемый. И люди, как приклеенные к этому месту – все вокруг знают, но видят, как я станции в метро. Приехал как-то друган ко мне из Липецка, что-то начал рассказывать про мозаики на Киевской, панно на Новокузнецкой. И я ведь сто раз там был, но не видел, как следует, ни разу. Так и лес им. Ну что – лес и лес. Всегда был тут. Хер его поймет, но тошно так стало. А сейчас думаю – ведь ни с чего тошно. Хоть и воспоминания главные, что сочинения я не напишу, и запашок этот. Трухлявого старого дома.

– Сазан, ты так истории рассказываешь, что не верю я, что ты дерьмовый сочинитель. – хмурится Ларик.

– Правда, просто тогда не пошло всего скорее, да и все-таки подневольное отчасти дело, а так – нужно еще попробовать. Про деревню что-то думал такое, но я даже и не бывал в деревне толком. В лесу много раз, в деревне – ни разу, не представляю как оно там. Что они там делают, как живут. – я тоже пытаюсь поддержать, потому что знаю, что Сазан на самом деле отличный.

– Воля в человеке, не в месте. Мне и на районе, бывает, вольно, а бывает душина такая налезет, что волком вой. И погода может быть хорошая, а тут – хоть с друзьями болтай, хоть гуляй, хоть водку пей, а обрыдло все это. Или, наоборот, вроде и хреново все, и поводов радоваться ноль. Не заладилось с ботвой универской, ничего вообще хорошего. А сам легкий, и думаешь, что фигня это все. И смотришь вокруг соколом. Тоска просто пришла, и запах оставила. А вот что это ты его унюхал сейчас – вопрос. – Ларик продолжает свою мысль.

– Да и то правда, сейчас вот все здорово, а такое ощущение, что та деревня где-то за окном пролетела и следа не оставила. Так там все и лежит мертвым грузом. И не двигается никуда. И черновики те тупые, если приехать лет через двадцать, там же валяться будут под пылью. Даже мыши не погрызут.

– Главное, чтобы бабушка была здорова – посмотрел с другой стороны Кислый. – Это вообще самое основное. Потому что повидал я людей разных. И вот смотришь так, нормальный, вроде, человек – правильный, адекватный, свой. Ну что несет порой околесицу какую, так мы все базарим как калеки. Но мы же не калеки на самом деле. А вот тут туже. Поехали мы с партийцами на охоту. Не знаю куда, может, в Тверскую, или во Владимирскую область. Охота так – хуйня, да и не для нее все затевалось. Но походили по лесу, посидели у реки с шашлыком и водкой. Благодать такая. Душевно. И хочется чем-то поделиться важным, ну, обсудить что-то весомое, почувствовать если не друзей, то хоть нормальных мужиков рядом. Мы в баню пошли. И там они завели разговор как обычно – кто кого ебал, кто у кого сосал. Кого в молодежку взяли организатором за это дело. Кто продвинулся. Какой подход к кому есть. Сетовали, что бывают у нас персонажи, что без такой протекции не пустят к делам. Ржали, как на житухе такой жить. Все истории да прибаутки, и подмигивания вот эти, похлопывания по плечу, по животу, ужимки обезьяньи. Смотрю на эти рожи, думаю, – вы и правда мудаки такие что ли. Или привыкли просто, по-другому уже не умеете. Я вышел из бани, больше не хотел к ним возвращаться. Смотрю на звезды вокруг, стыну, пар идет. И тут выходит один кент, видит, что я сник, поглядел секунду молча, хохотнул, и только и смог, что выдать: «Пашка, а ты чего ушел, ты не пидарас ли ты часом?».

– Говна такого везде понасовано, ушатом хлебать можно. Охота еще эта. Вот на хера зверя бить? – неожиданно зло бросает Сазан.

– Ну там же по лицензии. Нормы есть. И испокон века мужики охотой занимаются… – как будто оправдывается Кислый.

– Так, а прикол-то в чем зверей убивать, когда в багажнике, наверное, жопой жуй шашлыка свиного, и до супермаркета ехать час? Типа ты молодец такой, в снаряге и с прицелами пристрелил кого-то. Добытчик, герой? – Сазана глубоко задело.

– А че ты заладил: убивать-убивать. Свинью в шашлыке тоже убили, она не на дереве выросла. Ты же не вегетарианец. Охотник зверя лучше понимает, чем ты, например, и уважает больше. Если нормальный охотник. То же мне, зоозащитник херов. – Кислый тоже немного подкаливается.

– Забейте, а то мы сейчас концов не найдем. Кисл, охота – реально ведь говно, но проехали. Ты вот лучше скажи – на фига тебе партийцы эти, которые еще и мудаки? – этот вопрос давно меня интересовал.

– Ну как, вы вот расслабленные. Правильные, нормальные – это да, водочку пьете, философствуйте. Мне тоже так нравится, но не хватает. Вот так думаешь, что президент мразь, едро это – воры и беспредельщики. И как с ними быть? Найти кого получше и бороться. Линию свою продавливать. От этого может сдвинуться что-то, мы и сдвигаем понемногу. Народ там тоже нормальный есть. И организация целая. Просто как вступал – малой был, думал все будет правильно и радужно. А ни хера в серьезных делах не бывает правильно и радужно.

– И поэтому надо мудакам в мудацкой партии помогать притиснуться к мрази и ворам с беспредельщиками? – слова выпрыгнули сами собой.

– Бля, Лось, ты, конечно, пацан нормальный…

– Стопэ, стопэ. – Ларик хлопает нам по плечам – Сейчас вы тут устроите побоище, и никому оно ни к черту не нужно. Давайте лучше я тоже свою историю расскажу, а то слушать будет некому.

– Да, Кисл, проехали – я не со зла, просто реально не понимаю. – выдаю медячки почти извинений.

– Проехали. – хмурится Кислый.

Клюкаем клюковку.

– Мне что-то другое вспомнилось, не про пейзаж, а просто всплывает все в голове ситуация. Банальная на самом деле, мелкая даже. Но все равно. Сидели мы с Кривым на фонтанах, выпивали как обычно. Терли про учебу. Потом что-то обсуждали по панк-року. Концерты всякие, выезды, группы. И Кривой еще затирал, как их правые накрыть хотели в «Релаксе» после Ышо-Ышо. Ну вроде, кто-то напел, что они ждут во дворах. И все собирались у выхода из клуба, решили толпой валить. Но от толпы боны сами свалили. Все как водится. Мы и не смотрели вокруг, а по соседству какие-то пацаны сидели. В общем, решили мы расходиться. У Кривого еще пакет был с формой для физры, кроссовками, еще каким-то говном, он его на руку повесил. Встаем, а те пацаны нам: «Подойдите-ка». Я им: «Надо – подойдите сами». Смотрю, все ясно с ними, бритые фантики со спартаковскими розами. Подходят вчетвером. «А вы как пацаны, за кого гоняете?». «Ни за кого не гоняем». «Вот оно как! К русскому движению как относитесь?». «А че, есть такое?». «Ты попизди мне тут». «Фашистов ебашить надо, так примерно отношусь». Ну все, прилетело мне в еблет сразу, зуб даже скололо немного. Я в обратку, кто-то еще мне сунул. Но там и драки толком не было, только наскочить успели. Фантики акабов на углу заметили и почесали быстро во двор бочком. Все прошло моментально. Я стою, жую разбитые губы, соображаю. Про Кривого вообще как будто забыл, оборачиваюсь, а он там же в пяти метрах подергивается, вроде целый. Говорю – «Ты как, Кривой?». «Да меня не успели зацепить». И правда, все с ним ровно. И тут он пошел: «Да я тоже думал прыгнуть, но пакет этот зибучий на руке висит, на запястье застрял. Куда я с ним? Пока туда-сюда – они ливанули». И трясет этим пакетом у меня перед мордой, в котором, и правда, рука плотно поджата. Я все это понимаю, но внутри «Вот какой ты, Кривой, ну тебя на хуй, Кривой». А сам: «Понял, херовая, конечно, оказия». Да так и разошлись. Как это выразить, в смущении. Неприятно стало. И то ли мне кажется, то ли несколько раз как мы с Кривым виделись потом, а мы с ним норм тусуем, – он иногда внезапно так в глаза заглядывает виновной псинкой, как будто с вопросом «Ведь все в порядке?». И тогда выходит, что нет. Как и история эта с пакетом – фуфло галимое.

– Блин, не ожидал от него такого. – я тоже хорошо знаю Кривого.

– Да вот в том то и дело, что и я не ожидал, и как будто и сейчас не ожидаю. И вычеркнуть бы весь этот эпизод, но он не вычеркивается. – Ларик выглядит действительно расстроенным.

– Говно этот ваш Кривой, вот смысл с ним общаться? – спрашивает Кислый без излишних сантиментов.

– В целом-то он парень классный, столько мы с ним всего устраивали. И если бы он признал, что ссыканул, да с кем не бывает – я и про себя могу рассказать не самые героические байки. Но вот это вранье. И получается, по итогам я его должен пожалеть. А это можно искренне сделать, только если признать, что Кривой жалкий. А жалкий Кривой это какая-то фантасмагория.

– Ну смотри, Ларик. Это на самом деле как у Кислого с партийцами. Хотелось бы, чтобы все было чин-чинарем, но не сложилось. Если не готов с ним завязывать, не хочешь просто, – и не надо. Только имей в виду, что такой человек. На всякий случай. Мало ли. – делится мудростью Сазан.

– В поход бы я его не позвал, хоть там и не планируется ничего опасного. – добавил Ларик.

– А мы вроде особенно и не звали-то, он не из этих. – мне кажется, это и правда так, хотя звали всех направо и налево.

– Какая-то нагналась печаль и тризна. – Сазан констатирует общую смену настроения. – Лось, а ты тоже поведаешь что-нибудь?

И правда, самое время тоже что-нибудь рассказать. Не для того, чтобы что-то разрешить. И даже не для того, чтобы почувствовать поддержку или поспорить. Просто, чтобы тебя услышали. Чтобы вложить в слова частичку себя, расплескать немного боли или радости, сомнений или воспоминаний. Мы настолько привыкли заполнять все между нами мусором, что иногда побаиваемся даже украдкой выдать что-то сокровенное. Упакованное за многими слоями мятой бумаги, за забытыми фразами, за обманутыми ожиданиями. Где она – та трещина в серой скорлупе угрюмого одиночества. Расплескается, разольется золотыми волнами голая живая душа, поеживаясь нежной новорожденной кожей. И вдруг все вокруг станет твоим, потому что ты его часть, а сам ты станешь землей и небом, рекой и морем, лесом и городом, потому что без тебя они никогда бы не стали такими, какие они есть. Я начинаю, зажмурившись, вытащив из коробки первую попавшуюся из нерассказанных историй. Хотя, может, ее напомнил Кислый.

– Ладно пацаны, раз уж на то пошло. Есть одна история, которую я ни с кем не обсуждал. И вы очень быстро поймете, почему. Дело было так. Мы должны были поехать на всерос по географии. И был в нашей команде некто Вадик, на год старше. Нормальный парень, тихий немного только. На сборах, когда готовились, – я с Вадиком не тусил особенно. Мы там Ягер хлестали, да подушками дрались в темноте под сабвуфер, который я гордо дотащил в рюкзаке до самой станции Перловка. Вадик в этом не участвовал. А на сам всерос он предложил поселиться в одной палате. Мне вообще было пофигу, я там думал только о том, как бы мне не опозорить родную Московскую область. И так получилось, в этой деревне под Тверью, где мы жили, что мы очень классно заобщались. Особенно по книгам. Вадик прочитал огромное множество книг и великолепно о них рассказывал. А еще – он хоть и тихий был и не рвал на себе майку, какой он хардкорщик, какие там у него замечательные идеи, или там, что он систему ненавидит… все вот это. Но иногда выдавал что-то настолько несоразмерное обыденности, о чем я никогда не думал, чего никогда не слышал. Мы болтали с Вадиком на гниловатой терраске глубоко в ночи, когда народ в поте лица готовился к новому этапу. А потом олимпиада прошла. Я охренел от своего результата, вот реально никогда бы не подумал, что получится так хорошо. А у Вадика вышло еще лучше, не сильно, но все же. В комнате не сидел, не сидел нигде. Мы носились кометами по всему пансионату, мы пили, но это была только сотая часть куража. Большинство из нас, многие из каких-то далеких богом забытых мест, поняли – мы получили билет в крутую лигу. Ну, вы знаете, у нас многие на курсе прошли с олимпиады. Так вот, как все закончилось, я пришел в комнату. Вадик сидел один тихо на терраске. Я вообще про него забыл. «Ты чего? Ты же круто выступил!». Вадик молчит, а потом «Да все равно!». «Какое все равно…» – и я пошел делиться всеми заманчивыми перспективами. Вадик улыбнулся и согласился, но был все еще грустным. Мы о чем-то немного поболтали. Потом наступила тишина. Он говорил, что жаль, что мы завтра уезжаем. Я соглашался. Но его эта мысль не отпускала. Он все возвращался к ней раз за разом. А потом, когда я решил откланиваться спать, он внезапно сказал: «Дело в том, что я тебя люблю». Просто так. Я настолько охерел, что и сейчас помню это ощущение. Сначала подумал, что я что-то не так понял, или это тупой прикол. А потом посмотрел на Вадика, и понял, что по ходу не прикол. И захотелось уйти оттуда, отмотать все назад, не хотелось его видеть рядом теперь, но было огромное желание как-то затереть это все, но чтобы он не обиделся, чтобы, просто этого не было. Я сказал что-то вроде «Блядь, Вадик, че за хуйня». И, не слушая ответа, полетел искать искры догорающей тусовки. Когда я вернулся, Вадик валялся на кровати, спал. Под фонарем, заглядывавшим с улицы, было видно, как он лежит лицом к стене с коленями, подтянутыми к груди. Мне стало его очень жаль. Я заснул. Утром мы почти не общались. Он подарил мне на память подписанную книгу. И больше я о нем ничего не слышал.

– Я по ходу пьесы хотел закричать «Пидарас!», «Пидарас!». А теперь не хочется. – говорит Сазан.

– Блин, и правда история не для обычной пьянки. – произносит Ларик в раздумье.

– Ну ведь пидарас-то по факту. – Кислого с панталыку не собьешь

– Так и что с того? – интересуется Ларик.

– Я поэтому и не рассказывал раньше, что получил бы только приколы и угар. Дело в том, что факт, что пидарас. Но с ним было интересно и легко, до того, как узнал про его, скажем так, отношение. А когда узнал, то, после удивления, подумал, что этот Вадик чуть ли не самый смелый из пацанов, которых я знаю. Я девчонке одной три месяца боялся признаться, что она мне нравится. А он нет, хотя это совсем другое дело.

– Ну да, хотя, может, он решил, что ты тоже пидарас. – за этой фразой Сазана затихло, а потом раздался его мощный хохот. – Шутка!

– Вот так я и знал! – присоединяюсь я.

– Вот такая вот школа жизни! – гремит Ларик.

– Ооооо, точно! Погнали, пацаны!

И мы впервые запели все вчетвером, громово, наполняя жестянку тамбура стонущими, ликующими, угрожающими звуками:

Двадцать пятого числа сего месяца

Дворник старый во дворе у нас повесился,

Но не будем мы о нем горевать

Дворник старый, молодым вперед шагать…

Мы успели допеть до строчек «И может быть с тобой, а может быть с другой, юность все равно моя пройдет». Ларик дирижировал руками, раздувая щеки. Сазан сосредоточенно смотрел вперед, как будто его горящий взгляд ловили все устрашенные его удалью и решимостью обитатели вагонных полок впереди. Кислый выдавал строки почти профессионально. А я иногда уходил в хрип, гримасничая, потому что не знал, каким еще способом показать свою полную сопричастность. И тут явилась она.

Заспанная, но великолепная, на перекосившемся бейджике – Алина. Алина была красивой. Наших примерно лет, тоже, наверное, практикантка, из соседнего вагона. Почти черные волосы, огромные живые глаза, в которых прыгали искорки гнева, резвые тонкие брови, строгие точеные черты лица. О котором невозможно помыслить, какое оно дает блаженство, если улыбается именно тебе. Стройное тело, эти славные хрупкие щиколотки. И, конечно, грудь, стыдливо ныряющая в помятую форменную рубашку, но подмигивающая из-за не полностью закрытых пуговок доброй ложбинкой. Вот если бы эти пуговки…

– Вы что тут устроили! Время – четыре часа с лишним. Пассажиры спят. Бологое скоро. – лицо Алины пылало возмущением.

– Добрый вечер, Алина. – кудрявый Сазан нашел себе аудиторию.

– Там научился я, бом-бом-бом, – обламывать женщин. – уже тихо продолжает Ларик.

Я и Кислый просто застыли. А Алина пригляделась к нам повнимательнее и не смогла не хихикнуть, скромно потупив взор. Но собралась:

– Нам целый день на ногах торчать, только сейчас прилечь можно. А если проверка начальника поезда? С нарядом вас моментально вышибут. Все, заканчиваем – и по кроватям.

– Так мы уже почти и закончили. – я показываю на пустые бутылки портыша.

И почему-то именно на этом моменте Алина как будто сбрасывает форму и откладывает протокол.

– Фу, как вы эту гадость пьете. Ну ладно алкаши какие-то, бичи, но вы-то чего.

– А вы портвейн «три топора» пробовали? – интересуется Ларик.

– Пробовала. – отрезает Алина, ее опыт не в пример нашим универским девчонкам. У них это еще впереди.

– А по мне, так нормальный портвейн. – пожимает плечами Сазан.

– Алина, а я вот вино больше люблю, белое сухое. – Кислый вновь становится сладким. При этом обычно он бегает максимум за «Арбатским».

– Так, я тут пришла не бухло обсуждать. Парни, реально хорош. Давайте заканчивать. – неумолима очеловечившаяся Алина.

– А когда Бологое?

– Через двадцать минут. – она смотрит на меленькие блестящие часики.

– Давай тогда до Бологого тихонько доедем, проветримся – и пойдем. – предлагает Сазан.

– Хорошо.

– Алина, а вы еще к нам зайдете? – с неподдельным интересом спрашивает Кислый.

– Если будете хорошо себя вести. – она устало улыбается и собирается уходить.

– А если плохо, то точно зайдете. – проронил, ухмыляясь, Ларик.

– Доброго утра, Алина! – бросаю я в тяжелый дверной проем, когда в нашем вагоне осталась только пятка от одной из лодочек Алины. Да и та скоро пропала.

А за окном начинало светать. В тело стал просачиваться сон и легкий разлад алкогольного распада. По рукам и ногам протянулось утомление. На небе взбух резиновый привкус. Я приоткрыл дверь и ткнулся в пованивающий уют вагона, набитого теплыми и мирно дышащими людьми. В основном семьи, которые пересекают всю страну с севера на юг, чтобы отдохнуть в Анапе или Туапсе. Резким уколом – страшно. Отчего-то я верю, что они славные люди, но так чудовищно не хотел бы оказаться на их месте. Нет-нет-нет, оставьте. Спите спокойно, доброго сна, а я обратно в тамбур.

Редкие постройки обозначают, что мы подъезжаем к станции. Света становится все больше. В нем пустые окраины города кажутся одинокими, покинутыми. Где-то в этих домах живут люди, выросшие под постоянный стук колес. Люди, мимо которых десятками проносятся поезда во все стороны нашей страны. А многие из них на них и не ездили дальше Твери. И даже не представляют, в какие края тебя может завезти этот поезд. Свидетели вечного движения, привыкшие к тому, что от очередного состава позвякивают стекла, также как японцы к землетрясениям. Японцы от землетрясений подозревают неустойчивость в мироздании, подчеркивающую прелесть и принципиальную несокрушимость мира, а что думают о нем жители Бологого?

Поезд заскрежетал и остановился. Мы протиснулись сквозь вагон, выбрались на платформу мимо сонного проводника. Прошли взад-вперед и поняли, что делать здесь нечего. Присели на лавочку, Сазан закурил. В этот момент Ларик запел внезапно. Гулко, тягуче, с грудными всхрипами:

Я помню тот Ванинский порт

И крик пароходов угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт

В холодные мрачные трюмы.

Я пытался присоединиться в тех местах, где мог хотя бы угадать слова. Песня закончилась на словах «Встречать ты меня не придешь, а если придешь – не узнаешь». Сазан сорвался в вагон и прибежал с пластиковой полторашкой Виноградного дня. Выпили. Да и допили ее почти молча, пока сонный поезд дремал у перрона.

– Пассажиры, проходите на свои места, не мешайте пассажирам спать. – увещевал нас проводник.

– О, каков, проснулся, ишь! – приветствовал я, как выяснилось, Виталика.

– Наверное, и правда пора расходиться. – прислушался к разуму Сазан.

– Согласен. – подтвердил Кислый.

– Эх, так и знал, что день кончится Виноградным днем. – поделился наболевшим я.

– Или начнется, как посмотреть. – добавляет Ларик.

– Спокойной ночи!

– Доброго сна!

– Желаю увидеть козла и осла.

– Желаю, чтобы все.

Звуки затихали. Кто-то недовольно ворочался. Поезд тронулся. Сон забрал меня лежащим навзничь.

– Лось, вставай, Петрозаводск!

Слова доходят через серую пелену, откуда-то, где должен открыться легендарный свет в конце тоннеля. Я открываю глаза, но взгляд все еще погружен внутрь. Как будто делаю ревизию, все ли на месте, не потерялось ли что-то жизненно важное в организме. Потом картинка проясняется – встают на место запекшиеся линзы и между полок кристаллизуется кудрявая голова Сазана. Вслед за этим появляется невероятный сушняк. Я мямлю, что скоро выйду, кладу приподнявшуюся было голову обратно на подушку. Голова Сазана уплывает. Шарю рукой по простыне и натыкаюсь на телефон, в кармане мнет ногу кошелек. Кажется, никто в вагоне не смотрит на меня осуждающе, всем на меня плевать. Значит все хорошо. На часах время за полдень. Внизу сопит сизо-розовый под рыжим Кислый. От Ларика остался только блокнот и карандаш, которым он записывает нашу летопись. Одиноко стоит чья-то пенопластовая мисочка с красными разводами острого доширака. Пора вставать.

На не совсем знакомых ногах выбираюсь на перрон, который сразу вспоминается во всех деталях. Вокзал со шпилем чуть в отдалении, прямо перед лицом блестящий черный с красным памятник-паровоз. На перрон высыпали сомлевшие от нехватки движения пассажиры, а между ними снуют продавцы с клетчатыми сумками-мигрантками и колесными тележками. «Пиво холодное, напитки прохладительные, чипсы». «Мороженое, мороженое берем». «Картошечка вареная, котлеты домашние, обеды готовые». «Пирожки с капустою, с мясом, с яйцом, сосиски в тесте, печеные, жареные, свежие». Такое можно услышать на любой крупной станции неохватной России. Но мы в Карелии, а поэтому в обычное многоголосие вплетается клич лесов и болот, копоть лесных избушек и привольность неоглядной воды. «Рыбка копченая, сушеная». «Чернику берем, морошка на здоровьице», «Пироги с рыбою, расстегаи…». Вот как раз расстегай я и хватаю, и иду уже увереннее к Сазану с Лариком, что расположились с пивком в руках неподалеку. А на асфальте под ногами подернутая прохладной поволокой полторашка воды. Это именно то, что надо. Я мечтаю к ней припасть.

– Здорово, пьянчуги! – голос спотыкается на первом слоге, но потом приобретает уверенность и респектабельную хрипотцу.

– Так всю жизнь проспишь! – бодро отвечает Сазан.

– Милости прошу к нашему шалашу. – гостеприимно приглашает Ларик.

Запиваю следы прошлой ночи, отхватываю половиину расстегая одним укусом. И становится хорошо. Вокруг уже поменялся воздух, или мне просто так кажется. Солнце светит ярко, но не печет. Где-то далеко за общагами, закрывающими обзор, лежит великолепное Онежское озеро. А внутри трепещет нетерпеливое «Скоро! Уже скоро».

У входа в соседний вагон постукивает пяткой Алина. Если что-то из вчерашнего тамбура упорхнуло в глубины забвения, то это точно не была встреча с ней. Пацаны проследили за моим взглядом и мы, не сговариваясь, решили подойти. Алина нас узнала.

– А, утренние певцы! Привет.

– Привет-привет! Как самочувствие? – галантно интересуется Сазан.

– Работаю, все хорошо. Вагон спокойный, удивительно, даже дети. А в вашем, наверное, не у всех утро было добрым? – кажется, насмешливый взгляд Алины упирается именно в меня. А потом постепенно перебирается на Сазана – Кстати, пить в общественных местах – правонарушение. Здесь почти напротив, в дирекции, отделение милиции.

– Утро прошло, как сон, ничего по себе не оставив. А день вполне себе ничего. Только расходится. – делюсь ощущениями после пробуждения.

– Ну мы так, только пригубили. Не думаю, что это заинтересует милиционеров. Им еще жуликов ловить. – смеется Сазан.

– Правонарушение – это лишать людей радостей, которые никому не мешают. – добавляет Ларик.

– Согласна, но, если что, – я вас предупреждала. Вы далеко едете, в поход?

– Да, на Валкийоки. Это нужно будет в Ламбино выйти завтра утром. А потом еще ехать до самой финской границы. Я там уже бывал. – рассказываю о наших грандиозных планах.

– Далеко-о – протягивает Алина – там, наверное, уже холодно. И охота была туда катить. Природа, конечно, красота. Но ни поесть нормально, ни помыться, ни потусить…

– Нет, ну во-первых… – мы начинаем чуть ли не хором.

Хочется рассказать в деталях, вдохнув жизнь в слова, то, что можно только почувствовать. Набросать эти картины, описать замирающий восторг и уверенное спокойствие. Попытаться объяснить, что значит – увидеть себя настоящим, а все вокруг – естественным. Раскидать пригоршни историй, показать то, что открывается взгляду на реке. Но диктор что-то выплюнул в хрипящий громкоговоритель, и на успокоившемся было перроне вновь началась суета. Диктор забрал наши слова, и они так никогда и не были сказаны. Алине нужно было заняться пассажирами, нам – возвращаться.

– Я к вам забегу.

Залезаем в вагон, а там осоловелый Кислый позвякивает ложечкой в чае и вопросительно утверждает, что мы его бросили. Ерунда, пацаны протягивают ему пиво, и он понимает, что не бросили. Поезд тронулся. Пока все тихие и занимаются кто чем поодиночке. Я прилепился к пейзажу за окном.

Я не знаю, есть ли любовь с первого взгляда, мне не доводилось ее испытать. То, что казалось ей, по здравому размышлению нельзя назвать любовью. По крайней мере такой, о которой пишут в книжках. А в Карелию я восьмилетним щеглом влюбился сразу и безоговорочно. Время прошло не мало – больше полжизни с тех пор, и столько всего изменилось, кроме этой любви. Сказать честно, сейчас мне даже сложно объяснить, что в этом месте такого невероятного. Разбираешь по полочкам, анализируешь, сравниваешь. И понимаешь, что вот там леса гуще, там – реки мощнее, там – даль неохватнее, там – горы дикие стоят. Все так, но это ничего не меняет. И здесь как раз все похоже на любовь в книжках. Я всегда недоумевал, как можно любить кого-то всей душой и всю жизнь, если всегда найдется кто-то красивее, умнее, интереснее, ярче. Что ампутируется в человеке взамен на волшебство любви? Эта тайна, под толстую шкуру которой пробраться не удается. Но тому, кто любит – достаточно самой любви.

И если речь о месте, а не о человеке, то уж точно абстрактная красота вскоре отступает перед радостью воссоединения, торжеством тождественности и соразмерности. Когда окружающее становится не иссякающим источником вдохновения, отделенным настолько, чтобы ты мог остаться собой, припав к нему. Неразделимым настолько, что только с ним ты можешь ощутить это чувство. Другие и по-другому – да, где угодно, но так – только здесь.

Мимо пробегает неровная стена леса. Она рвется, всегда внезапно, захватывая дух, выпадает звонким пространством озер, спокойно общающихся с небом. Обманчиво ласковым, кидающим синь на зеркальную гладь. Она опадает бесприютными болотами с мертвыми кривыми стволами – вешками отступившей жизни. Она дает волю рекам, убегающим под гремящие колеса, за которыми хочется бежать, куда бы они не вели.

Когда я отвлекаюсь на одной из остановок, пацаны рассуждают о месте пьянства в повседневности. Прежде всего, в ключе, что чему подчинено в процессе создания. И вообще, все уже немного ерзают. А, значит, совсем скоро будет:

– Пойдемте Виноградный день пить. – высказал наболевшее Ларик.

– А у нас ничего больше нет? – строит грустную мину Кислый.

– Есть еще полторашка «Алко-фейхоа» и напиток «Ай да киви». – Сазан как-то умудрился взять и их.

– Ну и бонусный батл клюковки у меня. – добавляет Ларик.

– У меня коньяка немного во фляжке. – завершает счет Кислый.

– Ну давайте все это сгребем – и в тамбур.

Собираем наш скромный пикничок и топаем в знакомые стены жестяного короба, который успел изрядно накалиться на ленивом северном солнце. Некоторые пассажиры провожают нас сосредоточенно-равнодушными взглядами. Кое-где под столами поблескивают бутылочки. К кофтам и матрасам, простыням и занавескам, пластиковым столам и крупным порам живых тел уже плотно пристал запашок лежалой курицы, яичек с крошащимися желто-сизыми желтками, рыбали, пюры и Ролтона-бульона-объедение. Кое-где пробивается аромат выдохшегося пива. От мест, где сейчас спят, оставив железные кружки с присохшей пенкой по бокам в беспорядке на столе.

Хватаю красный Виноградный день. По традиции внимательно рассматриваю пробку.

– С тех пор, как мне впервые показали, что на крышке винюшки изображена смерть с косой, не могу избавиться от этого знания.

– А что – это реально смерть? – Кислый к таким напиткам не привык.

– Ну смотри – вот коса, вот профиль… Просто скучающая смерть, которой все это уже надоело, идет за тобой, кретином, как на работу.

– Жесть, на хер так делать? – недоумевает Кислый.

– А мне казалось, что это веселый грузин идет собирать виноград. – Сазан смотрит на вещи оптимистичнее.

– Так и задумывалось маркетологами. – подхватываю я.

Припадаем.

– Интересно, а реально, насколько употребление Виноградного дня может скостить срок жизни? – оптимизм Сазана перешел в научный интерес.

– Хороший вопрос, зависит от того, сколько и как пить, скорее. Если прям лудить постоянно мрачно, то получится лет десять-пятнадцать, всего скорее. Хотя в современном мире, говорят, решающий фактор – это вообще стресс. – я уже думал об этом и хотел выступить первым экспертом.

– Ну, а значит лучше или не пить, или пить весело! – соглашается Ларик.

– А откуда ты взял про десять-пятнадцать лет, все-таки? Просто так? – Сазан хочет плотнее заняться темой.

– Смотри. Это очень грубая прикидка. У нас разница в продолжительности жизни женщин и мужчин 10—15 лет. Разница общей продолжительности жизни с нормальными странами лет 15 по минимуму. На это влияет множество всяких факторов, – уровень доходов, здравоохранение плохое, насильственные смерти и прочее – поэтому на мрачное питие винюшки все не списать. Но, с другой стороны, те, кто мрачно пьют винюшку, явно находятся в повышенной зоне риска. Вот так – туда минус, сюда плюс – и получаем десять лет. – я выказываю географическую подкованность.

– Впечатляет. А я согласен про стресс на самом деле тоже. Сейчас о нем только и говорят постоянно. Хотя есть ощущение, что это выдуманная, наигранная история. Неужели нельзя перекроить жизнь, чтобы этого стресса избежать более-менее… Ну или снимать стресс. – рассуждает Ларик.

– Знаем мы, как ты снимаешь стресс, на практике видели воочию! – начинает похохатывать Кислый.

– А ты как будто иначе! Поделись тогда! – в шутку негодует Ларик.

– Вот, кстати, где сермяжная правда кроется. Я так посмотрел на всех наших. Кто-то из-за учебы сильно парится, у кого-то с деньгами или родичами напряги. Но в действительности – главный источник стресса – девицы. – делится опытом Сазан.

– Точнее, их отсутствие в нашем случае. – поддакиваю я.

– Ага, а разговоров то! Этот змеится, это клинья подбивает, этот под боротьбу площадку топчет, этот целую стратегию разработал… И что? А получается, что либо не солоно хлебавши сидишь, либо рукой махнешь – мне водка ближе. Или вот как Тимка, телку нашел, так с ней только и валандается, не видно больше Тимки, нет его в нашей жизни. И он такой – «Да я, пацаны, вас ни на что не променяю, будем так же тусить». И где это тусовщик? А если придет – Аня то, Аня се. Спору нет – Аня в порядке вообще. Но когда ты тут заскочил на огонек, можно немного пластинку поменять. В общем, фигня какая-то. Либо все страдают, что нет ни хуя. Либо человек пропадает сам по себе – и становится приложением к Анечке, Катеньке, Леночке… Бред тупой. – разошелся Сазан.

– А потому что странные вы люди. Считаете, что проявить такт и расположение к даме – это вроде как западло. А тот, кто отключился от вашей клоунады хоть на минуту – вообще потенциальный предатель. Вот и остается, или локти кусать, или откалываться совсем. Какая девчонка нормальная на вашей посиделке обычной высидит. Зачем ей это? – парирует Кислый.

– Есть такие, та же Саша, допустим, или Кристина. – не соглашаюсь я.

– Но давай по чесноку, мы же их сами короновали в эту нашу тему, и они вроде как без спроса и запроса перешли в роль боевых подруг. И все были очень рады поначалу, но оробели потом. Вот Сазан с той же Сашей ходил выпивать на крыше. Что-то там рассказывал, романтику пытался устроить. Как-то проявить себя. А что у той Саши в голове – одному богу известно. Но только помните, что было, когда Сазан к нам в домик с недопитой бутылкой вернулся? – вспоминает Ларик.

Мы все засмеялись. Я поглядывал на Сазана, пытаясь разглядеть неискренность, но не нашел ее. А дело в том, что перед выходом на дело мы перекрестили Сазана, дали ему гондон и пинок, с пожеланием не возвращаться на щите. А когда он вернулся с рассказом, что все на мази, но пока без победы – мы его осыпали улюлюканем, хрюканьем, завываниями. И вытолкали из домика на улицу. Потом впустили правда, когда куражится надоело.

– Опять вы за свое. – по Сазану видно, что все это уже прошлое.

– А чего нет? Потом еще над Сашкой все стебаться стали, и она окончательно стала монахиней нашего движения алко-дегенератов. Хотя, я вам скажу, монахиню она вот вообще ни разу не напоминает. Продолбали девицу ни на чем. – подводит итог сей басни Ларик.

– За Сашку!

– За алко-дегенератов!

– За анархо-аморализм!

Виноградный день плескается через край на манишки, а Сазан напевает шлягер «Лейся, лейся Виноградный день, Виноградный день, Виноградный дееень, о-о».

– А вообще, Кислый, в чем-то ты прав. Надо как-то придумать, как не потерять весь наш кураж и дебош, но и не остаться в нем, как в тюрьме. Все-таки, правильнее всего – это включить в него телок, но не понимаю как. – продолжает Сазан.

– Поменять что-то, ничего не меняя – это наш любимый загон. – напоминает Ларик.

– Есть что-то хорошее, что не хочется продолбать, мы же не втираем никому ничего и не позируем – какие есть, такие и есть. – почему-то наяряюсь я.

– Старо предание, да верится с трудом. Вы реально иногда как дети малые. – продолжает Кислый.

– Что ты имеешь в виду?

Кислый собирается с силами, но рассказать свою теорию в этот раз не получится. К нам входит Алина. Она неумолимо трансформируется из соседнего проводника в… кого? Просто знакомую? Объект томных размышлений? Послушницу нашего движения?

– Привет! Не помешаю?

– Привет! Конечно нет! Рады видеть, уже заждались. – приглашает Сазан.

– Серьезно? Здорово. Вы все пьете и пьете. А, может, у вас закурить есть? – внезапно спрашивает Алина.

– Конечно, а как же. – Сазан протягивает пачку Явы. – Кстати, курить в тамбуре – не правонарушение?

– Да ну его, запарилась я уже с этим, все – объявляю перерыв. – заявляет Алина, победно тряхнув головой, и вытягивает у Сазана палочку Золотой Явы.

– А мы вот культурно отдыхаем. – говорит Кислый.

– Как раз обсуждали дам. – добавляю я.

– Вот и все разговоры, что у девчонок – про парней, у парней – про девчонок. – смеется Алина. – Я думала, вы тут обсуждаете прошлые и будущие подвиги.

– Ну не без этого, конечно. – соглашается Ларик.

– Завидую я вам на самом деле. Хотя и не понимаю. Но вот нравится вам так отдыхать – вы и катите, и никто вам не указ. А у меня практика, и болтайся по поездам туда-сюда.

– Тоже ведь романтика… – протягивает Кислый.

– Такая себе романтика – от алкоголиков старых отбиваться, полы подтирать и над грязными простынями пылью кашлять. – по лицу Алины пробежала легкая тень.

– А мы вот практику уже прошли. – меняет тему Ларик.

– А вы кто вообще? Учитесь? – спохватилась Алина.

– Вот и приехали: мы – географы из московского универа. Я – Дима, вот – Артем – указываю на Сазана, это у нас Пашка – Алина переводит глаза на Кислого, – и, наконец, Илларион, или просто Ларик.

– А я Алина, хотя вы и так знаете.

– Будем знакомы! – чокаемся Виноградным днем.

– Если географы, то тогда понятно. У вас и практика, наверное, такая же была, в лесу. А у вас девушки на курсе есть?

– Ну почти в лесу. Да у нас половина курса – девушки! – поясняет Кислый.

– Но что-то здесь их нет, или в вагоне прячутся, не высовываются?

– Нет, мы тут сами. – отчего-то гордо говорю я.

– А что за универ?

– В Москве есть только один универ. – мы начинаем смеяться старой поговорке, высказанной Лариком. – Ладно, не обращай внимания, из МГУ.

– Офигеть – просто говорит Алина – и так вот, с Виноградным днем. У нас и в технаре такое старались не пить.

– Давайте, кстати, выпьем! – предлагает Сазан, и мы прислушиваемся.

– Не будешь? – от души протягиваю полторашку я.

– Издеваешься что ли, меня и так прессуют, потому что старший проводник мудак редкостный. Я и делать все должна, а еще ему нравиться и смотреть на него по-собачьи. А что проводник-то этот – вообще ни о чем. Не умеет ничего толком. С людьми общаться не умеет. Козел. Была бы моя воля – я бы не возвращалась туда. – Алина махнула рукой в сторону своего вагона.

– А знаешь что – поехали с нами! У нас одна лодка большая – вместишься. А что без вещей – вон у Кислого, Пашка, то есть – тоже их нет, и ничего, что-нибудь придумаем. – Сазан говорит так, что, кажется, отказать нельзя.

– Эх, Артем-Артем – как давнему знакомому говорит Алина – хороший ты парень, но зря все это. Мне еще документы у себя в шараге закрывать. На зарплату шмотки осенние покупать… А так приедешь в Белгород обратно. Порадуешься пару дней знакомым, а потом смотришь – и нет ничего. Галимая пустота. И не планируется ничего. Голяк. Страшно становится. Дом только старый, и пыльные улицы. Железная дорога эта по ушам ездит. Пацаны, которым вздумалось, что все про тебя знают, и что момент только не пришел еще. Смешные скорее, но иногда так бесит. Родители. Огород, чтобы горбатиться на нем. Подпол с плесенью. Тьфу на это все. Может, ты Паш, и прав, что лучше уж поездная романтика. Кому какая. Да только хочется иногда взять и убежать. Даже не в Москву там, как другие девчонки. А совсем. Чтобы только чемодан вещей, пустая телефонная книга и новое все вокруг. Люди другие, дома другие. Я наивная, думаю, что тогда и начаться все может по-новому. Бред, конечно, как и мысль убежать. Но ничего не поделаешь, приходит в голову. О-СТО-ПИЗ-ДЕ-ЛО. Извините, парни.

Алина глубоко затянулась, а потом тамбур наполнился дымом: Сазан помог. Дым струился в лучах и казался живым. Захотелось, чтобы он не пропадал сразу.

Мне кажется, мы думаем примерно об одном. Как не вяжется с образом Алины это «О-СТО-ПИЗ-ДЕ-ЛО». Но каким искренним звучит. Как хочется схватить ее за руку и сказать: «Алина, все будет хорошо. Я обещаю. Мы что-нибудь непременно придумаем». А дальше – смутно, вдруг подумает, что она нам что-то рассказала невпопад, а тут все поняли, как обычно. Набежали блудливые мальчики, да давай по плечику похлопывать, глазки влажно-слезливые закатывать, да все стараясь руками жадными и цепкими хоть кусочек урвать, пока дают. Но ведь и правда можно что-то придумать. А пока можно просто обрезать фразу:

– Алина, все будет хорошо. – и как будто не хватает только звонкого «Аминь» в конце.

– Да, конечно. Что-то я расклеилась. – Алина встревожилась от своих слов.

– Может, все-таки винюшки? Или у нас есть благородный московский напиток, дамский, «Ай да киви» зовется. – предлагает Ларик.

– Вот вы смешные!

Смеемся отчего то мы все. Как будто вся дистанция между пропала между парой сказанных фраз, но больше – между теми, не сказанными. В которых каждый может увидеть свой ненавистный огород, чем бы он ни оказался, и почувствовать полет от того, как убегаешь далеко-далеко. Свободным, сильным и радостным в дивный мир, которого не существует. Таким, каким ты никогда не был и не смог бы стать. И, может, быть это к лучшему.

Алина докуривает, а Сазан начинает развлекать всех походными байками, пока ей не приходит время уходить. Скоро остановка, мы подъезжаем к Сегеже.

Сегежа – чудный город на Выгозере. Город зеков и рабочих, неспокойный уголок на не совсем живой земле. В Сегеже мы взяли перекусить и тупо прогуливались туда-сюда перед мрачноватой многоэтажкой. Да что тут нагнетать – обычной многоэтажкой, которые есть на всем пространстве пролетарского строительства новой жизни. В таких же точно выросли и мы. Но есть одна особенность.

– Пацаны, а че тут так воняет-то? – спрашивает Кислый, когда мы вернулись в тамбур.

– Потому что мы навоняли. – рассудительно отвечает Ларик.

– Да не здесь, а вообще в этом городе. – продолжает Кислый.

– Так это же ЦБК! – восклицает Сазан.

– А что – ЦБК всегда так воняет? – удивленно спрашивает Кислый.

– Ага. – подтверждаю я.

– Да ладно! Ну это же дичь. Вот ты живешь. А у тебя в городе везде вонь. И дома, и на улице, и на работе. Болеешь, и воняет. Празднуешь, и все равно вонь. Душишся, а одежда высохшая уже воняет. Родился – воняло, в гроб кладут – тоже воняет. – задело Кислого.

– Так почти на всех ЦБК, а есть еще некоторые отрасли в химии, животноводство, кожевенная промышленность, рыбная – много всяких радостей. И везде вонь. – со знанием дела рассказываю я.

– И это нормально вообще? Ты сам как думаешь? – спрашивает Кислый.

– Я думаю, что нет. Закрыть бы его к черту, да и все. Ладно, воняет. Но они под него лес вокруг порубили весь, атмосфера ни к черту, вода ни к черту. Значит – болезни, смертность. На десятилетия отравленное место. А ведь так оглядеться – красота. Которой не остается и в помине. Тлен в таких местах, куда человек добрался, но обживаться особенно не стал. Только все разворотил, испохабил, да разбросал кого ни попадя ковыряться в отбросах. – негодует Сазан.

– А если закрыть, что людям делать? Не они строили, не они виноваты. Они живут просто тут. Совки хату за выработку дали, а новые хозяева дают денег, в аккурат, чтобы ноги не протянуть. Вот и сиди здесь кукуй. Но пока завод пашет, есть хоть что-то, чем можно заняться. Не все же в «Пятерочку» работать пойдут, которой, если гикнет ЦБК, и продавать-то некому станет. И вертухаями не всех возьмут. Вот на пайку разве что, в зону – это у нас пожалуйста. Так если все позакрывать, то повымрет все, и нечего станет дорогим москвичам перекладывать из пустого в порожнее. – я много видел подобных городов и много думал, как с ними быть.

– Ну и что делать? Сипеть и чахнуть потихоньку, абы что не вышло? – Сазан переходит к извечным вопросам.

– Не обязательно. Если в общем посмотреть на завод – можно же фильтры поставить, утилизацию наладить, лесопользование реально восстановительное ввести. Вон, через пару сотен километров финны же смогли. У них там и за лесом смотрят, и у заводов жить можно, и люди деньги серьезные получают. Да и в Швеции такая же история… – неожиданно конкретизирует проблему Ларик.

– А чего же не делают? – недоумевает Сазан.

– А на хрена им это надо? Это денег стоит. А деньги любят счет. Вся эта история с модернизацией дорогая, окупается сложно. Там хозяева латают, если развалится, и думают, как заработать, пока гэбисты, условно, не отжали. Или пока дефолт не случился очередной. – развиваю мысль я.

– Тогда народ что? Люди же в говне работают, а кто без них работать на этом сраном заводе будет? – заряжается Кислый.

– А что – бунтовать, бастовать? Это бы здорово. Да только если серьезно дело пойдет – то опять-таки, собственник и закрыться может, продать заводик на разбор, у него еще заводики есть. А у людей другого города нет. И даже кирпичи растянуть не дадут. – я все гну свое.

– Получается, народ у нас как будто крепостной. – подытоживает Кислый.

– Конечно, и еще тут момент важный есть. Если бунтовать и бастовать, то как раз из-за забора завода за забор зоны прямая дорожка. – добавляет Ларик.

– А свобода воли, достоинство, самоуважение – пустой звук? То есть нам это важно, а вот условным «им» – нет? Охрененно вы так все расписали. – кипятится Сазан.

– Так никто же их не отменяет. Есть такая вещь – пирамида потребностей. Если негде жить и нечего есть – человек первым делом ищет кров и еду. Потом пытается обезопасить семью, потом расширить источники самоуважения как раз, ну и дальше. Социология, статистика… – перекладываю, как умею, пирамиду Маслоу.

– Это с одной стороны. А с другой – что в голове у человека. У него вообще понятия достоинства и воли могут быть не похожи на твои и записанные в учебнике по обществознанию. Если воля человека – не крутиться в колесе, которое он не принимает. Если его свобода выбора – саморазрушение. Вот тот же Оргазм Нострадамуса… – продолжает Ларик.

– Так, если переходим к ОН, то надо пить! – такой разговор не вывезти просто так.

– За чистый воздух и свободные мысли! – предлагает Кислый.

– Скелль!

Потом последовал наш любимый разговор. О том, что в мире манекенов жить ярко и умереть молодым может быть вполне осознанным выбором. Пока ты на закостенел, не ожлобел, не прирос, не оброс, не разучился говорить и думать. Пока спектакль, картинки танцев до неба не заслонили все вокруг. Пока желание не подчинилось привычке, а мысль – знакомым словам и фразам. Пока ты не очерствел и не растерял живые импульсы. Пока на веревочке похоти тебя не привели за уд в раек мещанского благополучия. И ты можешь на их нет четко сказать – да, и наоборот. Когда в кличе «Массовая деградация!» можно увидеть самосожжения старообрядцев, только тех, у кого отродясь не было веры. И за всем хитросплетением жанров, ты берешь только самый верх и самый низ. Ползать среди гадов, и раскатами хохотать из самой космической выси над теми, кто думает, что смотрит на тебя свысока.

Все туманится. И как Кислый говорит, что практика обрыганов – это практика бессилия. И как Ларик парирует, что бессилие, это сделать вид, что везде есть разумное зерно. И как Сазан вспоминает, что видел страшных людей-развалин, у которых вид настолько контрастировал с речью, что невозможно было их вытерпеть. Но только к ним он может применить слово «безумие».

Кто-то отлучается поесть или еще куда-то. Возвращается вновь. А во мне вьется стремный жгут несовместимых вещей. И я наполнен его созерцанием, оставив право говорить автономному рту. В этом жгуте воспоминания, запахи Виноградного дня, детские картинки из походов, чек лист взятого оборудования, завод, Алина, интересные наблюдения за внешностью пацанов, представления о грядущем, лесные сказки, хохотуны, самолюбование. А он все вьется и вьется. Падают друг за другом часы, слезает по стене спина. В ногах правды нет. А вообще-то она есть. И это важно. Мы едем-едем-едем в далекие края. Моему коллоиду нужен коагулянт. А куда это подевался Кислый? Пошел за Алиной? А я пойду в кровать. Спать. Так сладко, чтобы ничего не осталось это этого мерзкого запаха.

Блин, а Кислый таки пошел в бой. Офигеть. И вот ведь бросается. Как бульдог на волкодава. Волкодав может задавить волка, но не бульдога. Молодец, конечно, хоть и смешной. Вот бы тоже так, только без риска быть осмеянным. Какой я все-таки зависимый. Ну хоть не неуловимый Джо. Отчего неуловим тот самый Джо? А потому что на хер никому не нужен. Надо было хоть поболтать с девчонкой. И с той тоже, мда… А еще я ведь точно знал, что понравился той самой, еще с лагеря. Отчего ее ладони были так горячи? Почему она так славно поводила чуть-чуть головой в выемке моего благодарного плеча. Под эту нескончаемую песню, в темном зале с дощатым полом, где сосредоточилось все восприятие жизни нескольких десятков человек, под затихающие раскаты «Я свободен…».

Последнее, что я вспоминаю за этот день – крик ворвавшегося в вагон Кислого:

– Далаааа!

– Что дала? – мутно спрашивает Сазан.

– Телефон.

Пока.

Читать фрагменты других книг