III
«Чайный дворик» бабки Анисьи был местом всеобщего притяжения. Он тоже полюбил эти посиделки у самовара, где все болтали обо всём, но никто никому не мешал. Полюбил слушать витиеватую речь хозяйки, хотя порою понимал совсем мало. Добродушное кокетство старушки поднимало ему настроение, здесь он почти забывал про свою «иностранность».
Бабка Анисья уже давно подвизалась в музее торговлей душистым чаем, пирожками, ватрушками, лукошками, лаптями, семечками, сушёной рыбой и прочим тем, что её деревенские соседи могли предложить вкусного или сувенирного. На время съёмок она взялась держать и обеспечивать «копеечный» буфет, разливая из пузатого самовара чай с лесными травами, и продавая пирожки с разными начинками. И всё-то у неё было эдак ладно и смекалисто, приправлено русским колоритом. Всегда весёлая бодрая и румяная, бабка Анисья, вряд ли видела хоть один фильм с его участием, но быстро уяснила, что народ там, где «звезда». Она смело подхватывала его под руку, с прибауткой усаживала на выгодное местечко поближе к самовару, вручала чашку с чаем, и начинала занимать разговорами, успевая поворачиваться к другим голодным или любопытным. Она знала массу историй об усадьбе, ещё дореволюционных, ещё от своей прабабки, да и сама повидала «партийных бонз», поработав на разных должностях в усадьбе в советское время. Кроме того, знала всё о пользе и вреде каждой травинки из окрестного леса, и какие грибы в какой год лучше родятся. Помнила все приметы и церковные праздники, а также до церковные традиции, поэтому, темы для застольных бесед, историй и разговоров не переводились у неё никогда. На её рассказы собирался народ, и деревенские пирожки только и поспевали с утра до вечера.
Беспрерывные посиделки за самоваром приводили Ивана Алексеевича в неистовство, с коим он налетал частенько на буфетную компанию, разгоняя молодёжь «по местам» с ворчанием: «Вам бы только чаи гонять, и плюшки на боках отращивать, лентяи, метла по вам плачет!» Несмотря на его громогласие, никто не пугался его по-настоящему, но старательно делали вид.
Потом, конечно же, возникал спор с бабкой Анисьей, которую Иван Алексеевич без устали обвинял в «злостном вмешательстве в рабочий процесс» и призывал к её совести, а та без малейшего промедления вворачивала ему в ответ про «привлечение клиентов», «стандарт сервиса» и «процент с продаж».
Всё это было забавно, словно неписаная театральная постановка, которую все исполняли с отдельным удовольствием изо дня в день. Так и он, подчиняясь событиям, отставлял кружку с чаем, забирал с собой свою «звёздность», кланялся к ручке бабки Анисьи с парой английских фраз, и удалялся до следующего чаепития. Иван Алексеевич шёл, ворча, за ним, а бабка Анисья кричала в след: «Слышишь, Лексеич, шта он сказал-та?» И тот отвечал ей с разными вариантами что-то вроде: «Сказал пасибо тебе, Анастасия Фёдоровна за чай, за ласку, и что булочки твои так хороши, так хороши, видать никогда не зачерствеють!» Та притворно ахала, прикладывала ручку к щёчке, и, бормоча: «Жентльмен, ох, жентльмен!», садилась пересчитывать выручку.
Сегодня вокруг прилавка Анисьи царила пёстрая красота. На прилавках расцвели яркие розы, переплетаясь с узорами зимы и лета. Словно сказочные жар-птицы вспорхнули вокруг. Это она разложила на столах платки и шали на продажу. И сидела за прилавком, сама в платке на седых кудряшках, весьма довольная собою.
– Здравствуй, здравствуй, Ральф Маркович. Присаживайся вот сюда. Нравится? – повела рукою вокруг себя, – павлопосадские платки, самые красивые выбирала!
Бабка Анисья что-то рассказывала, наливая ему чай в «самую красивую чашку», подкладывая на блюдце сушки и печенье.
А он смотрел на неё, как обычно сидящую в одиночестве, с книгой, как обычно не замечающую его взглядов.
– Четвёртый век уж пошёл как платки эти на Руси славятся. И нет их краше. А знаешь вот как раньше рисунок проверяли? Ставали бабоньки на берегу речки Вохны с платком развёрнутым, а кто-то с другого берега смотрел. И рисунок должен был быть человеку виден да различим, что там – то ли вязь восточная, то ли цветочные гирлянды.
Он слушал краем уха, расслабленно, вытянул ноги, попивал свой чай. Подумал, что это странно – они тут почти вдвоём, почти наедине. И конечно же она знает, что он смотрит на неё. Не может не знать. Но не поднимет головы. Почему же? Что она чувствует? Безразлично ли ей, или может быть неприятно его настойчивое внимание? Или, наоборот – её смущает его взгляд, и сердце бьётся чаще? Он решил, что и в этом доля её притягательности. Именно в этой её строгости и замкнутости, такой хрупкой на самом деле, и которая, кажется, прячет от него целый мир. Просто смотреть на неё – было уже удовольствием, частицей счастливого момента.
– Смотри-ка на меня, Ральф Маркович. Ась? Видишь, как на мне платок завязан? – бабка Анисья кокетливо повертела головой.
Надо лбом, чуть сбоку, красовался узелок платка, завязанный розой.
– Это я навязала платок «по-купечески». Купчихи раньше так платочки носили, дабы покрасоваться. А обычные мужние бабоньки попроще носили, «покромкой» – гладко булавкой заколешь под подбородком, а на груди расправишь, тогда все узоры хорошо видать, ну или просто «по-бабьи» внахлёст, да сзади завязала – так всего теплее да удобнее. Так и крестьянки часто носили. Ну-ка выбирай платочек то, какой твоей зазнобе английской больше приглянётся, как думаешь? Выбирай-покупай, покуда все не разобрали – поторапливайся.
Он усмехнулся. Взглянул на неё. Слышит ли она бабкины разговоры? Слушает ли? И стараясь правильно подбирать русские слова медленно произнёс:
– А что, если бы, Анисья Фёдоровна, моя зазноба была бы русской, а не английской? Какой платок ей больше приглянётся, по-вашему?
– Так от характера всё зависит. От нрава. По нраву и выбирай. Какая она у тебя? Смешливая и бойкая? Цветёт как роза в майский день? Тогда поярче бери с россыпью из роз, бахрома чтоб подлиннее и блестела. Или как ручей прохладный, чистые струи переплетает и среди трав лесных таится? Тогда такой вот, смотри, серебристый и голубой с рисунчатой вязью, смотри какие нежные цвета. Или этот…
И она разворачивала перед ним одно расписное полотнище за другим и все –разные. А он поглядывал на то, как она читает и думал, угадал ли он её «нрав».
– Ах! Заболтал ты меня уже Ральф Маркович! Я ж на сьёмку-то опоздаю. Ох и влетит от Лексеича! – и увидев его удивление, с гордостью добавила: – Меня Лексеич в нескольких сценах снимет! Может и сказать что даст. Вот – наряд мой на мне такой. Купеческий. Видишь? Хороша я сегодня – купчиха?
– Чудо как хороша, – он отвечал по-русски Анисье, а в конце фразы взглянул на неё. Улыбнулась? Показалось?
Он встал, провожая убегающую от своих самоваров Анисью Фёдоровну, а когда оглянулся, увидел, что она, разговаривая по телефону тоже встала и куда-то заспешила. Его радость сразу ушла вместе с нею, и не взглянув на него.
Забыла на столе свою книгу. Он подошёл узнать, что же она читала. Тургенев. «Письма». Пожал плечами. Видимо для работы, по заданию Ивана Алексеевича. И сам не зная, что его подтолкнуло, сорвал тоненькую ромашку, заложил между страниц и закрыл книгу. Подумал: «Символ прямоты и нежности, а может и несчастной любви, как у Шекспира, например: “There's a daisy: I would give you some violets, but they withered”»…
Сел допивать свой остывший чай, ещё размышляя над словами Анисьи – какой из платков подошёл бы ей, понравился. Она вернулась, по-прежнему прижимая к уху телефон, забрала свою книгу и ушла обратно. Он долго гадал потом о судьбе того цветка между страниц.