III. Сумерки
– Я здесь, патера!
Резко замедливший шаг, Шелк чудом не поскользнулся на мокрой щебенке, раскатившейся из-под подошв.
– Здесь, здесь, в беседке, – пояснила майтера Мрамор, помахав ему рукой.
В полумраке Шелку едва удалось разглядеть за листвой оплетавшего беседку винограда черный рукав ее одеяний и блестящую сталью ладонь.
Изначальное буйство грозы унялось, отгремело довольно быстро, но дождь продолжался, нежно, ласково барабанил по земле и по листьям, кропил благословенной влагой изрядно иссохшие грядки с пряными травами.
«Встречаемся, будто любящая пара», – подумал Шелк, не без труда устояв на ногах, сдвинув в сторону мокрые виноградные плети и на мгновение задавшись вопросом, не думается ли и ей то же самое.
Впрочем, отчего ж «будто»? Именно как любящая пара. Майтеру Мрамор он любил, как любил покойную мать, как любил бы сестру, будь у него сестра, всеми силами старался снискать ее улыбку, выражаемую особым наклоном головы, одобрение, похвалу старой сибиллы, изношенной хемы из тех, на которых, когда сам Шелк был мал, а хемы вокруг имелись во множестве, никто не удосужился бы взглянуть дважды, которые не заинтересовали бы никого, кроме совсем уж малых детишек! Сколь одиноким он чувствовал бы себя посреди шумных скопищ народу, населявшего этот квартал, если бы не она!
Как только Шелк переступил порог беседки, майтера Мрамор поднялась на ноги и вновь села, как только сел он.
– Сиба, к чему эти церемонии, когда мы одни? Я ведь сколько раз говорил о том, – заметил Шелк.
Майтера Мрамор склонила голову так, что на ее неподвижном металлическом лице отразилось раскаяние.
– Забываю порой… прошу прощения, патера.
– А я вечно забываю, что тебя не следует поправлять, поскольку ты всякий раз оказываешься права, только выясняется это чересчур поздно. О чем ты хотела поговорить со мною, майтера?
Майтера Мрамор подняла взгляд к сводчатому сплетению виноградных плетей над головой.
– Дождь тебе не мешает?
– Разумеется, нет. А вот тебе, пожалуй, мокнуть не стоит. Знаешь, если ты не в настроении идти до палестры, идем в мантейон. Я все равно хотел проверить, не протекает ли кровля.
Старая сиба отрицательно покачала головой:
– Майтера Роза забеспокоится. Да, она понимает, что никакого греха в этом нет, однако не хочет, чтоб мы встречались в палестре, когда поблизости никого. Понимаешь, сплетни по кварталу могут пойти: мало ли вокруг тех, кто не посещает жертвоприношений и ищет себе оправдания… Самой ей идти в палестру не хочется, майтера Мята присматривает за огнем, вот я и решила: уж лучше здесь. С одной стороны, место не столь уж уединенное: ведь нас видно из окон киновии, с другой же – какая-никакая, а крыша над головой.
– Да, понимаю, – кивнув, согласился Шелк.
– Вот ты волнуешься, не неуютно ли мне под дождем… Благодарю за заботу, однако сама я дождя не чувствую, а одежды просохнут. Выстиранное в последнее время сушить нетрудно – гораздо труднее воду для стирки качать. В обители с колодцем как?
– Полный порядок, – отвечал Шелк, но, оценив выражение ее лица, сокрушенно покачал головой. – Нет, нет, и у меня, конечно, с колодцем дела неважны. М-да… как ни приятно, подобно детишкам, верить, что Пас в скором времени снизойдет к мольбам пекущейся о нас дочери и не оставит нас без заботы, поручиться, увы, нельзя ни за что. Остается одно – не терять надежды. Если мантейону не обойтись без новых колодцев, Церкви придется выделить нам ссуду, вот и вся недолга. Как же иначе, если колодцы нужны позарез?
Майтера Мрамор не ответила ни слова, только склонила голову, будто бы пряча глаза.
– Неужели тебя это так тревожит, майтера? Тогда послушай меня, и я открою тебе кое-какой секрет. Сегодня Иносущий ниспослал мне просветление.
Замершая без движения, майтера Мрамор вполне могла бы сойти за отшлифованную временем статую, в память о чем-то экстравагантном облаченную в черные ризы сибиллы.
– Это святая правда, майтера! Неужто ты мне не веришь?
Майтера Мрамор подняла взгляд.
– Верю, патера. Верю, что сам ты в этом не сомневаешься. Насколько я тебя знаю – а знаю я тебя, смею полагать, неплохо, – шутить подобными вещами ты бы не стал.
– Так вот, – сбивчиво, путаясь в словах, продолжал Шелк, – вдобавок он объяснил, для чего… для чего поручил мне спасение нашего мантейона. Поручение от одного из богов! Ты и представить себе не можешь, что это за чудо, майтера! Подумать только: вмиг осознать, для чего ты сотворен, всей душой, всем сердцем устремиться к единственной цели!
Не в силах усидеть на месте, Шелк поднялся со скамьи.
– Ну а если мне вверено спасение мантейона, о чем это, спрашивается, нам говорит?
– Не знаю, патера. А говорит ли?
– Да! Да, и еще как! Ведь логика применима даже к велениям богов, не правда ли? И к деяниям их, и к речениям, а значит, и здесь применима вполне. Все это говорит нам о двух вещах, причем крайне важных. Первое: наш мантейон в опасности, иначе зачем поручать мне его спасение, верно? Итак, нам грозит нечто серьезное, и первым делом следует выяснить что.
Шагнув наружу, под теплый дождь, Шелк устремил взгляд к востоку, в сторону Майнфрейма, обители богов.
– Однако второе, майтера, еще важнее. Выходит, наш мантейон можно спасти. Другими словами, он, конечно, в опасности, но на погибель вовсе не обречен: ведь Иносущий не стал бы поручать мне невыполнимое, правильно?
– Будь добр, патера, вернись внутрь и сядь, – взмолилась майтера Мрамор. – Мне совершенно не хочется, чтоб ты подхватил простуду.
Шелк послушно вернулся в беседку. Майтера Мрамор снова поднялась на ноги.
– К чему эти церемонии, когда… – начал было он, но, тут же спохватившись, смущенно заулыбался: – Прости, майтера. Прости меня, будь добра. Расту, расту, старею, а ничему не учусь.
Майтера Мрамор покачала головой, обозначив безмолвный смех.
– Ты еще вовсе не стар, патера. Я нынче немного понаблюдала за вашей игрой. Ни одному из мальчишек не сравниться с тобою в проворстве.
– Это лишь потому, что у меня опыта больше, – возразил Шелк.
Едва оба сели, майтера Мрамор, к немалому его удивлению, с улыбкой взяла его за руку. Мягкая кожа на кончиках пальцев сибиллы давным-давно изветшала, истерлась, оголив потемневшую от времени подобно ее мыслям, отполированную бесконечными трудами сталь.
– В нашем мантейоне давно состарилось все, кроме тебя да детишек. Не место вам здесь… ни им, ни тебе.
– Ну, отчего же, майтера? Майтера Мята вовсе не так уж стара годами, хотя, конечно, много старше меня.
Негромкий вздох майтеры Мрамор прозвучал словно усталое, неторопливое шарканье швабры о мозаичный пол.
– Боюсь, наша бедная майтера Мята состарилась еще до рождения… либо приучилась к старушечьей жизни, прежде чем выучилась говорить. Как бы там ни было, здесь она на своем месте с младых ногтей. Чего о тебе, патера, не скажешь, сколь бы ты ни состарился.
– То есть ты тоже считаешь, что наш мантейон ожидает снос? Что б ни сказал мне Иносущий?
– Да, – неохотно кивнув, призналась майтера Мрамор. – Вернее сказать, здания, может, и сохранятся, хотя даже это внушает нешуточные сомнения. Однако твой мантейон более не приведет богов к здешним жителям, а наша палестра прекратит обучение их ребятишек.
– Но каковы шансы этой мелюзги на лучшую жизнь без вашей палестры? – зарычал Шелк.
– А каковы шансы на лучшую жизнь у ребятишек из подобных семей сейчас?
В ответ Шелк гневно встряхнул головой, с трудом сдержав желание топнуть как следует оземь.
– Такое случается далеко не впервые, патера. Капитул подберет нам новые мантейоны… и, думаю, куда лучше этого, поскольку хуже еще поди поищи. Я продолжу учительствовать и прислуживать при отправлении треб, ты продолжишь вершить жертвоприношения и принимать исповеди… и все будет в порядке.
– Сегодня мне было ниспослано просветление, – напомнил Шелк. – Об этом я не рассказывал никому, кроме человека, встреченного по пути к рынку, да тебя, и ни ты, ни он мне не поверили.
– Патера…
– Из сего явно следует, что я не слишком убедительно о нем рассказываю, верно? Что ж, попробую исправиться.
Ненадолго умолкнув, он задумчиво почесал щеку.
– Итак, я молился. Молился о помощи. В основном, разумеется, Девятерым, но время от времени обращался ко всем богам и богиням, упомянутым в Писании, и вот сегодня, примерно в полдень, на мои молитвы, как я уже говорил, откликнулся Иносущий. И знаешь, майтера…
Тут голос его задрожал, но справиться с дрожью Шелку не удалось.
– Знаешь, майтера, что он сказал мне? Знаешь, что мне объяснил?
Руки майтеры Мрамор стиснули его пальцы до боли.
– Насколько я поняла, он наказал тебе спасти наш мантейон. Будь добр, расскажи об остальном, если сможешь.
– Да, ты права, майтера, дело это нелегкое. Я всю жизнь считал просветление голосом, звучащим из самого солнца либо в собственной голове… голосом, говорящим отчетливо, ясно, а это совсем не так. Представь: в ушах гудит, ропщет шепот великого множества голосов, а слова – живые создания, явленные тебе воочию! То есть всех их не просто видишь, как собеседников в стеклах, но слышишь, обоняешь, и осязаешь, и чувствуешь боль каждого, и все они связаны, сплетены воедино… составляют то самое, что тебе следует осознать, и ты все понимаешь. Вот это я и имею в виду, говоря, будто он что-либо показал или сказал мне.
Майтера Мрамор ободряюще закивала.
– Так показал он мне все молитвы, когда-либо вознесенные кому-либо из богов за наш мантейон. Видел я и детишек, молившихся здесь с первого дня постройки, и их отцов с матерями, и других людей, просто зашедших помолиться или явившихся к часу жертвоприношения в надежде разжиться кусочком мяса и молившихся, чтоб скоротать время. Видел я и ваши молитвы, молитвы всех сибилл, служивших здесь с самого начала. Не стану просить тебя в это поверить, майтера, однако я видел каждую из молитв, вознесенных тобою за наш мантейон, за майтеру Розу с майтерой Мятой, и за патеру Щуку, и за меня, и… и за всех, проживающих в нашем квартале, тысячи и тысячи молитв! Молитв, произнесенных стоя и преклонив колени, и за стряпней на кухне, и за мытьем полов. Видел я за молитвой когда-то служившую здесь майтеру Истод и майтеру Бетель – рослую, смуглую, с сонным взглядом…
Сделав паузу, Шелк перевел дух.
– А самое главное, я видел патеру Щуку.
– Это же просто чудесно! – воскликнула майтера Мрамор. – Просто прекрасно, патера!
Казалось, глаза ее ожили, замерцали, хотя Шелк и понимал, что этого не может быть, что все дело лишь в солнечных бликах на поверхности хрустальных линз.
– Итак, Иносущий решил исполнить все эти молитвы и поведал о сем патере Щуке. Патера Щука был просто счастлив! Помнишь, майтера, тот день, когда я прибыл сюда из схолы?
Майтера Мрамор снова кивнула.
– В этот-то день все и произошло. Иносущий ниспослал просветление патере Щуке и сказал… сказал: вот помощь, которую я… которую я…
Осекшись, Шелк неудержимо расплакался и сам устыдился собственных слез. В тот же миг дождь, словно подстегнутый струйками, стекавшими с его щек к подбородку, усилился, забарабанил по виноградным листьям куда чаще прежнего.
Майтера Мрамор подала Шелку большой чистый носовой платок белого полотна, извлеченный из рукава риз.
«Практична, как всегда и во всем, – подумал он, утирая глаза и нос. – Вот и носовой платок для малышей у нее припасен. Должно быть, в ее классе кто-нибудь хнычет каждый день. Вся хроника ее жизни писана слезами… а сегодня хнычущим малышом довелось стать мне».
– Полагаю, тебе, майтера, нечасто попадаются такие великовозрастные детишки, как я, – кое-как выдавил он.
– В классе, патера? Нет, таких больших учеников у меня никогда не бывало. А-а, должно быть, речь о взрослых, учившихся у меня в детстве? Многие из них гораздо старше тебя. Самому старшему сейчас лет шестьдесят или около, ну а до того… до того я еще не учительствовала, – ответила майтера Мрамор, вызвав из памяти реестр учеников и мимоходом, как всегда, упрекнув себя в том, что не обращается к нему почаще. – Вот, кстати… знаком ли ты с Чистиком, патера?
Шелк отрицательно покачал головой:
– Где он живет? Здесь, в нашем квартале?
– Да, и порой, по сциллицам, заглядывает к нам. Ты его наверняка видел: рослый, плечистый, грубоват с виду, обычно усаживается в заднем ряду…
– С квадратным подбородком? Одевается чисто, но постоянно небрит… Носит полусаблю, а может, охотничий меч… а приходит всегда в одиночку. Значит, он тоже один из твоих мальчишек?
Майтера Мрамор печально кивнула:
– С тех пор он, патера, преступником стал. Взломщиком и грабителем.
– Прискорбно слышать, – вздохнул Шелк, на миг представив себе дюжего, плечистого парня из задних рядов, застигнутого домохозяином и неуклюже, но на удивление проворно разворачивающегося навстречу противнику, вроде затравленного медведя.
– Мне его тоже жаль, патера. О нем я с тобой и хотела поговорить. Патера Щука исповедовал его в прошлом году. Ты уже служил здесь, но об этом, думаю, не знаешь.
– Если даже знал, позабыл, – откликнулся Шелк, покачав головой, дабы заглушить шипение широкого клинка полусабли, выхваченной из ножен. – Хотя ты права, майтера: скорее всего, даже не знал.
– Я и сама узнала об этом вовсе не от патеры, а от майтеры Мяты. Чистик привязан к ней до сих пор и, бывает, перебрасывается с ней парой слов.
Шелк, высморкавшись в собственный платок, слегка успокоился. Очевидно, об этой исповеди майтера Мрамор и собиралась с ним поговорить.
– Патере удалось вытянуть из Чистика обещание больше не грабить бедных. Тот ведь признался, что грабил бедняков, и грабил нередко, но обещал впредь так не поступать. Дал слово и патере, и майтере Мяте – она рассказывала… Впрочем, сейчас ты, патера, наверняка пожуришь меня: дескать, слову такого человека, преступника, веры нет и быть не может.
– Доверять безоговорочно нельзя никому, – неторопливо поправил ее Шелк, – поскольку ни один из людей не способен, никогда не сумеет полностью очиститься от зла… и я, разумеется, тоже.
Майтера Мрамор спрятала носовой платок в складки рукава.
– По-моему, обещание Чистика, данное без принуждения, стоит не меньше слова любого другого, патера. Не меньше твоего… уж не сочти за обиду. Таким был он в мальчишестве, таким, насколько я могу судить, и остался, сделавшись взрослым. С малолетства рос без отца и без матери, и… впрочем, от продолжения я воздержусь, не то невзначай проболтаюсь о чем-либо из того, что обещала майтере Мяте не пересказывать никому, а признаваться обоим в нарушении слова – это ж стыд-то какой!
– Ты вправду считаешь, что я в силах помочь этому человеку, майтера? Я ведь наверняка не старше его. Скорей, даже младше. Не забывай: я ведь не патера Щука, мне не внушить ему того же почтения.
О юбку майтеры Мрамор забарабанили капли дождя с искрящейся влагой листвы. Старая сиба машинально отряхнула подол.
– Возможно, так оно и есть, патера, однако, сдается мне, ты поймешь его гораздо лучше, чем патера Щука. Ты, как он, молод, силен, а если и уступаешь ему в силе, то ненамного. В конце концов, сан авгура достоин уважения сам по себе, так что тебе ни к чему его опасаться. Просила ли я тебя хоть раз об одолжении, патера? О настоящем, серьезном одолжении?
– Однажды ты попросила вступиться за тебя перед майтерой Розой. Я постарался, но, кажется, мое заступничество принесло больше вреда, чем пользы, а стало быть, этот случай не в счет. Однако ты, если нужно, вполне можешь попросить меня хоть о сотне одолжений, майтера. Ты заслужила их все и даже более.
– Тогда потолкуй с Чистиком, патера, как-нибудь, в сциллицу. Исповедуй, если попросит.
– Ну, это вовсе не одолжение, – заметил Шелк. – Это я сделал бы для кого угодно… но, разумеется, разговор о том, чтоб я отнесся к твоему Чистику с особым вниманием – поговорил, отвел в сторонку и так далее. Хорошо. Будь по-твоему.
– Благодарю, патера. Скажи еще вот что. Ты знаешь меня больше года. Как по-твоему, не слаба ли я в вере?
Вопрос застал Шелка врасплох.
– Ты, майтера? Э-э… нет, я никогда так не думал. Ты… по крайней мере, мне ты неизменно казалась…
– Однако же мне явно недостало веры в тебя и в бога, ниспославшего тебе просветление. Недостало, я это только что поняла. Я слушала тебя, веря лишь человеческой речи да внешности, будто мелочная торговка! Помнится, ты говорил, что бог обещал патере Щуке помощь. Будь добр, расскажи о сем снова, подробнее. Прежде я слушала тебя только с вниманием, теперь же выслушаю… постараюсь выслушать с верой.
Окончательно успокоившийся, Шелк задумчиво почесал щеку.
– Всех подробностей мне попросту не пересказать, сколько ни тужься. Сегодня Иносущий явил мне просветление, снизошедшее на патеру Щуку. Полученная патерой Щукой весть гласила, что в этот день исполнятся все его молитвы о помощи, вознесенные в течение многих лет… что помощь, испрашиваемая им для себя самого, для мантейона, для всего квартала, ему ниспослана.
Обнаружив, что его ногти впились в ладони, Шелк не без труда разжал стиснутые кулаки.
– Узревший все это, увидел я и явление ниспосланной ему помощи во всем ее великолепии, сияющей, будто солнце, будто огнь Всевеликого Паса… а оказался ею я сам, понимаешь? Всего-навсего я, и не более.
– Тогда ты просто не можешь не справиться, – негромко заметила майтера Мрамор.
Шелк покачал головой:
– Ах, если б все было так просто! Могу, майтера, еще как могу. Но не смею.
Майтера Мрамор помрачнела, приняла привычный, предельно серьезный вид.
– Но сам ты, если не ошибаюсь, узнал об этом только сегодня – примерно в полдень, за игрой в мяч?
– Вот именно, только сегодня. И еще он сказал… понимаешь, сказал, что настал час действовать.
Майтера Мрамор испустила глубокий вздох.
– У меня есть для тебя новость, патера. Боюсь, довольно печальная новость. Но прежде мне очень хотелось бы спросить еще кое о чем и, может быть, в свою очередь кое-что сообщить тебе. Стало быть, с тобой говорил Иносущий?
– Да. Однако я не так уж много знаю о нем даже сейчас. Иносущий – один из шестидесяти трех богов, упомянутых в Писании, но с тех пор, как все это произошло, я не имел возможности заглянуть туда, и вдобавок, насколько мне помнится, сказано там о нем не слишком-то много. Он же поведал мне о ряде вещей, в Писание не вошедших… ну, разве что я о них позабыл, однако обдумать их у меня тоже пока не нашлось времени.
– Пребывая вовне, подобно ему, живя в Круговороте Короткого Солнца, прежде чем сей круговорот был завершен и заселен людьми, мы поклонялись ему. Впрочем, это ты, патера, вне всяких сомнений, знаешь и без меня.
– Нет… нет, увы мне, забыл, – признался Шелк. – Забыл, но теперь припоминаю. То ли десятая книга, то ли двенадцатая, верно?
– В Круговороте Короткого Солнца нас, хем, к участию в жертвоприношениях не допускали, – вздохнула майтера Мрамор и ненадолго умолкла, вчитываясь в старые архивные файлы. – И мантейоны назывались в те времена не мантейонами. Как-то иначе. Эх, отыскать бы… возможно, тогда б я еще что-нибудь вспомнить смогла.
Не понимая, о чем она, Шелк ограничился безмолвным кивком.
– С тех пор многое, многое переменилось, однако о нем издавна говорили, что он бесконечен. Не просто велик, но воистину не знает себе предела. Схожие выражения есть в арифметике… хотя в моем классе до них дело еще не доходило ни разу.
– Да, он показал мне и это.
– Говорят, даже круговорот, сколь он ни огромен, где-то заканчивается, – продолжала майтера Мрамор, – а он – нет. Раздели его поровну меж всеми составляющими круговорота, каждая часть его и тогда останется бесконечной. Не чувствовал ли ты, патера, себя ужасающе крохотным, когда он открыл тебе все это?
Над ответом Шелку пришлось поразмыслить.
– Нет. По-моему, нет. Нет, не чувствовал. Напротив, почувствовал себя… э-э… великим. Огромным, хотя сознавал, что он – тут ты права – неизмеримо огромнее. Представь, майтера, что со мной говорит, вверяет мне какое-либо особое поручение лично Его Высокомудрие Пролокутор. В таком случае я – разумеется, помня, что он намного превосходит меня величием, что мне подобного величия не достичь никогда, – также почувствую себя персоной немалой важности.
Сделав паузу, Шелк вновь глубоко задумался.
– Ну а теперь представь, что Пролокутор неизмеримо велик, – подытожил он.
– Да, понимаю. Сейчас я получила ответ разом на полдюжины вопросов, не дававших мне покоя долгое-долгое время. Благодарю, патера. Что же до моей новости… позволь рассказать, ради чего я просила тебя о встрече.
– Полагаю, новость неутешительна, – с глубоким вздохом рассудил Шелк. – Зная, что судьба мантейона на волоске, чего-то подобного и следовало ожидать.
– Да, с виду – но только с виду, патера, не сомневаюсь – она свидетельствует, что ты уже потерпел поражение. Видишь ли, во время твоей отлучки в палестру явился рослый краснолицый толстяк. Явился и объявил, что выкупил наш мантейон у города… – Голос майтеры Мрамор дрогнул, зазвучал тише. – У Аюнтамьенто, патера. Так он сказал мне, а приехал, чтобы взглянуть на постройки. Я показала ему палестру и мантейон. В киновию и в обитель авгура, разумеется, не пустила, но он осмотрел все снаружи.
– И сказал, что сделка заключена?
Майтера Мрамор кивнула.
– Да, майтера, ты абсолютно права. Новость – скверней не придумаешь.
– Приехал он в пневмоглиссере с наемным пилотом. Машину я видела, пока мы шли из палестры в мантейон, от парадных дверей, и вдоль Солнечной, мимо дворика для игры в мяч. Еще он обмолвился, что разговаривал с тобой перед приездом к нам, но о сделке тебе предпочел не рассказывать. Сказал, от такого, как ты, только и жди беды.
– Возможно, возможно, – неторопливо кивнув, заметил Шелк. – Пожалуй, я выволок бы его из машины и свернул ему шею. По крайней мере, постарался б свернуть, это уж точно.
Майтера Мрамор коснулась его колена:
– И поступил бы негоже, патера. Отправился бы в ямы Аламбреры…
– Что уже не имело бы никакого значения, – закончил за нее Шелк. – Зовут этого толстяка Кровь. Возможно, он тебе представился.
– Возможно, и представился…
Умолкнув, майтера Мрамор принялась просматривать недавние файлы: быстрый поиск в последнее время работал нечасто, от случая к случаю.
– Весьма, весьма необычное имя, – продолжила она. – В народе считается несчастливым. По-моему, у меня в классе не было ни единого мальчика по имени Кровь.
Шелк поднял задумчивый взгляд к своду беседки, вновь почесал скулу.
– Ты о нем слышала, майтера? Я – нет, однако он, должно быть, богат, если разъезжает в собственном пневмоглиссере.
– Кажется, нет… нет, не слышала. Но, патера, если купля-продажа свершилась, что ты тут можешь поделать?
– Не знаю.
Снова поднявшись на ноги, Шелк шагнул за порог. Сочившееся редкими, немногочисленными каплями дождя, сияние солнца, пусть и укрытого тенью более чем наполовину, слепило глаза.
– Рынок вскоре закроется, – заметил он.
– Да, – согласилась майтера Мрамор, остановившись рядом.
Небесные земли, прежде практически неразличимые в вышине, озарились рассветом, выхватившим из темноты далекие, по слухам, зачарованные леса и отдаленные города, якобы населенные призраками, духами, что исподволь, к добру или к худу, правят жизнью обитающих здесь, внизу.
– Он не из заезжих иноземцев, – продолжил Шелк. – По крайней мере, говорит совсем не так, как иноземцы, с которыми мне доводилось встречаться. Разговаривает, будто родился и рос в нашем квартале.
– Да, я и сама отметила, – кивнув, подтвердила майтера Мрамор.
– Ну а способов разбогатеть у наших, местных, по-моему, не так уж много, верно, майтера?
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
– Ладно, не важно. Тебе хочется, чтоб я поговорил с этим человеком, Чистиком, в сциллицу, но по сциллицам разговора со мной постоянно дожидается дюжина человек. Как ты думаешь, где я смогу отыскать Чистика нынче вечером?
– Э-э… понятия не имею. А ты вправду сможешь увидеться с ним сегодня, патера? Это же просто чудесно! Возможно, майтера Мята знает, где его искать.
– Смогу, – кивнув, подтвердил Шелк. – Ну а майтера Мята сейчас в мантейоне, дожидается угасания жертвенного огня. Будь добра, пойди расспроси ее, помогая очистить алтарь, и возвращайся ко мне.
При виде их расставания наблюдавшая за обоими из окна киновии майтера Роза удовлетворенно хмыкнула. Опасное, опасное это дело – подобные встречи, как бы майтера с патерой ни обманывали себя самих! Страшно подумать, сколь грязные штучки она способна проделать с ним, не говоря уж о том, что может проделать с ней он! А ведь Непорочная Эхидна, коей претят любые подобные вещи, карает падших слепотой, как покарала ее! Случалось, майтера Роза, преклоняя колени перед образом ее дочери, сама чувствовала себя Эхидной, Матерью Богов, Повелительницей Круговорота…
Рази, о Эхидна! Рази!
Сумрак успел сгуститься настолько, что грохот двери о притолоку пробудил к жизни, возжег тусклый светоч в углу спальни Шелка, комнатушки над кухней, бывшей кладовки, при помощи патеры Щуки освобожденной Шелком от хлама по прибытии в мантейон. (Заставить себя перенести пожитки в большую спальню, принадлежавшую Щуке, а выцветшие портреты родителей старика выбросить либо сжечь вместе с его изветшавшей, слишком короткой и тесной одеждой Шелк так и не смог.) При мутном, неверном свете Шелк сменил ризы на те, что похуже, а воротничок с манжетами, отстегивающиеся, чтобы удобнее (а стало быть, чаще) стирать, снял и спрятал в комод, уложив рядом с единственным сменным комплектом.
Что еще?
Шелк взглянул в зеркало.
Да, еще надо бы чем-то прикрыть неопрятную светло-русую шевелюру. Для этого у него имелась широкополая соломенная шляпа, которой он покрывал голову с утра, латая кровлю новой черепицей, и черная скуфейка с синей каймой (ее патера Щука носил в холода). Поразмыслив, Шелк решил надеть и то и другое: тень полей шляпы прекрасно укроет лицо, но шляпу может сдуть ветром. Скуфейка вполне под нею поместится и тоже хоть как-то прикроет приметные волосы. Интересно… не так же ли чувствуют себя люди вроде этого Чистика? Не так же ли рассуждают перед очередным предприятием?
Майтера Мята назвала майтере Мрамор с полдюжины мест, где можно наткнуться на Чистика, и все они находились в Орилье, в худшей части квартала. Там могут и ограбить, и убить, пусть даже жертва не сопротивляется. Если Кровь не пожелает его видеть…
Шелк, хмыкнув, пожал плечами. Особняк Крови, вне всяких сомнений, следовало искать где-нибудь на Палатине: представить себе человека, разъезжающего в собственном пневмоглиссере, живущим где-то еще, ему если и удавалось, то с очень большим трудом. С наступлением темноты Палатин наверняка будет кишмя кишеть городской стражей – и пешей, и конной, и на боевых пневмоглиссерах. Там небось попросту ногой дверь в дом не вышибешь, как поступают дюжины грабителей в этом квартале каждую ночь. Там такой номер не пройдет ни за что, однако…
Однако что-либо предпринять следовало обязательно, причем немедля, сегодня же, а ничего другого в голову не приходило.
Повертев в руках четки, Шелк спрятал их обратно, в карман, снял с шеи серебряную цепочку и пустотелый крест Паса, благоговейно уложил то и другое перед трехстворчатым переносным святилищем, сунул в небольшой, изрядно потертый пенал, верно служивший ему еще в схоле, пару свернутых вчетверо листов чистой бумаги, а пенал отправил в просторный внутренний карман риз. Что еще? Пожалуй, надо бы чем-то вооружиться, а уж какой-нибудь инструмент потребуется наверняка.
С этими мыслями Шелк спустился вниз, в кухню. Из угла с пахучим мусорным ведерком донесся негромкий шорох. Ну, разумеется, крыса… а он опять, в который уж раз, позабыл наказать Бивню изловить для нужд мантейона змею из тех, что поддаются приручению!
Отворив скрипучую дверь кухни, он вновь вышел в сад. Снаружи почти стемнело, а к тому времени, как он, миновав восемь улиц, дойдет до Орильи, станет совсем темно. Предвечерний дождь прибил пыль, и воздух, не становившийся столь прохладным многие месяцы, очистился, посвежел. Быть может, осень наконец-то соизволила явиться на смену лету?
Отпирая боковую дверь мантейона, Шелк подумал, что должен бы дико устать, однако усталости не чувствовал. В самом ли деле именно это, безоглядное стремление в бой, и требуется от него Иносущему? Если так, его служение – сущая радость!
Жертвенный огонь угас, и мантейон освещало лишь серебристое мерцание Священного Окна да потаенное пламя пузатой лампадки синего стекла меж стоп Эхидны – лампадки майтеры Розы, наполненной каким-то разорительно дорогим благовонным маслом. Приторный аромат разбередил, взбудоражил память.
Хлопнув в ладоши, Шелк зажег немногочисленные исправные светочи и принялся ощупью искать в тени узкий топорик на длинной рукояти, которым колол черепицу и забивал кровельные гвозди. Отыскав инструмент, он опробовал пальцем остроту лезвия, со всем тщанием заточенного только сегодня утром, и сунул рукоять за пояс.
«Нет, – решил он, пройдясь взад-вперед и пару раз присев, – так не годится».
Конечно, в чуланчике палестры имелась ржавая пила, но с укороченной рукоятью топорик станет куда менее удобен в работе, не говоря уж о рукопашной…
Вновь наклонившись, Шелк отыскал меж скамеек веревку, которой крепил к стропилам связку черепицы, чтобы не соскользнула вниз, – тонкий и длинный шнур, свитый из черного конского волоса, старенький, утративший упругость, но все еще прочный. Сбросив ризы с рубашкой, он обмотал шнур вокруг пояса, затянул узлом и продел под несколько витков рукоять топорика, а после, одевшись, вновь вышел в сад.
Залетный бриз, изукрашенный аппетитными ароматами, доносящимися с кухни киновии, живо напомнил, что ему тоже самое время взяться за приготовление ужина. Оставалось одно: пожав плечами, пообещать себе праздничный пир сразу же по возвращении. Помидоры, зазеленевшие на его кустиках, еще не созрели, но ничего – их он нарежет и обжарит с чуточкой масла. Затем тем же горячим маслом можно полить и хлеб, отчего черствый хлеб станет куда как вкуснее и мягче…
Рот тут же наполнился слюной. Еще он выскребет из кофейника гущу, после множества варок утратившую всякий вкус, сам кофейник отчистит до блеска и сварит свежего кофе, а завершит трапезу десертом из яблока с остатками сыра.
«Настоящий пир!» – подумал Шелк и утер рот рукавом, устыдившись собственной прожорливости.
Затворив и аккуратно заперев на замок боковую дверь мантейона, он окинул бдительным взором окна киновии. Если его отлучку заметят майтера Мрамор с майтерой Мятой, это, пожалуй, не страшно, однако майтера Роза без колебаний устроит ему перекрестный допрос с пристрастием.
Дождь унялся, в чем не могло быть ни малейших сомнений: он и шел-то от силы час, хотя крестьянским полям настоятельно требовалось минимум два, а лучше бы три дождливых денька. Поспешая вдоль Солнечной (на сей раз к востоку и, таким образом, прочь от рынка), Шелк поднял взгляд к небесам.
Казалось, тончайшие нити золота, сиявшие там и сям среди мчавшихся по небу туч, потрескивают, подаются под натиском подымающейся кверху кромки черной, как уголь, тени. В следующий же миг нити эти угасли, и небесные земли, парящие в вышине позади длинного солнца, словно сонм призраков, засияли всей своей красотой – дивной прелестью зеркальных озер в окружении лесистых холмов, пестротою полей, великолепием городов. Фонарная улица вывела Шелка к Орилье, где некогда, во времена юности Вирона, начинались воды озера. Вон та полуразрушенная стена, до половины загороженная скопищами лачуг, когда-то была оживленной пристанью, а эти темные громадные строения – портовыми складами… Несомненно, имелись здесь и солильни, и станы для витья канатов, и множество прочих мелких построек, но все они не дожили даже до времен последнего кальда – обветшали, прогнили и в конце концов были распотрошены, растащены на дрова. Сорные травы, разросшиеся над их крылокаменными основаниями, – и те исчахли на корню, а во всех уцелевших подвалах угнездились кабачки да таверны. Вслушиваясь в злобную перебранку, доносившуюся из той, к которой он подошел, Шелк искренне удивлялся: отчего людей тянет в такие места? Какой жизни полсотни, а может, и целая сотня народу предпочитает вот это? Подобные мысли внушали ужас. Остановившись у верхней площадки лестницы, ведущей вниз, он принялся разбираться в рисунке, начертанном мелом на закопченной стене возле входа. Лютого вида птица с распростертыми крыльями… Орел? Нет, к чему тогда шпоры? Бойцовый петух, не иначе… а «Петухом» именуется одно из заведений, таверн, со слов майтеры Мрамор, упомянутых Чистиком в разговоре с майтерой Мятой.
Крутые, растрескавшиеся ступени насквозь провоняли мочой. Сдерживая дыхание, Шелк ощупью (тускло-желтый свет из проема распахнутой двери разглядеть что-либо не помогал) двинулся вниз. Переступив порог, он сразу же шагнул вбок, остановился спиною к стене и обвел взглядом полутемный, грязный подвал. Казалось, его появления никто не заметил.
Таверна оказалась просторнее, чем он ожидал, однако куда беднее обставлена. Там и сям виднелись разнокалиберные сосновые столы, отодвинутые один от другого, но окруженные столь же гетеродоксального толка сиденьями – стульями, табуретами, скамьями, на каковых вольготно расположилось несколько неподвижных, безмолвных гостей. Зловонные свечи нещадно коптили, орошая сдобренным копотью воском некую часть помянутых столов (хотя, скорее, их все без изъятия), а в центре зала свисал с потолка лампион под дырявым, зеленым с оранжевым абажуром, словно бы трепетавший от страха, слушая громкую, визгливую брань собравшихся в круге света. Разглядеть, что происходит, мешали спины зевак, обступивших спорщиков со всех сторон.
– Щель мою вылижи, удоглотка! – визжала какая-то женщина.
– Так ты, милочка, задери подол – может, и вылижет, – посоветовал другой голос, мужской.
Язык говорящего изрядно заплетался от выпитого, однако, судя по пришепетывающей скороговорке, скверное пиво он отполировал охряным порошком, называемым «ржавью».
Зал задрожал от дружного хохота. Кто-то пинком опрокинул стол. Глухому удару вторил звон бьющегося стекла.
– Эй! А ну, ТИ-ХА!
Сквозь толпу быстро, однако без видимой спешки, помахивая старой битой для кегельбана, протолкался рослый, плечистый человек с устрашающими шрамами на лице.
– Ты! Вон отсюдова, ЖИ-ВА!
Толпа зевак расступилась, пропуская к дверям двух женщин с растрепанными волосами, в засаленных платьях.
– А эта что?! – воспротивилась одна из них.
– И эта вон! Обе вон!
Умело ухватив спорщицу за ворот, изуродованный шрамами здоровяк едва ли не с нежностью стукнул ее битой по темечку и сильным толчком отправил к двери.
Один из зевак, шагнув вперед, вскинул ладонь и кивнул в сторону второй из возмутительниц спокойствия, еле-еле державшейся на ногах.
– И эту тоже, – твердо сказал ее заступнику человек с битой.
Заступник перебравшей скандалистки отрицательно покачал головой.
– Эту тоже! И тебя заодно! – прорычал здоровяк, превосходивший противника в росте на целую голову. – Вон отсюдова!
Блеснула сталь, мелькнула в воздухе бита, и Шелку впервые в жизни довелось услышать собственными ушами тошнотворный хруст треснувшей кости. За хрустом немедля последовал негромкий, резкий, вроде щелчка детского кнутика, хлопок иглострела, затем иглострел (видно, тот самый, только что выпустивший заряд) взлетел к потолку, а один из зевак, качнувшись вперед, ничком рухнул на пол.
Шелк без раздумий бросился к упавшему, опустился возле него на колени, взмахнул сложенными вдвое четками и раз, и другой, вычертив в воздухе знак сложения.
– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Вспомни же слова Паса…
– Он же не помер, олух! Ты что, авгур? – подал голос здоровяк со шрамами на лице.
Правое плечо его кровоточило: кровь темной струйкой текла из-под засаленной тряпки, которой он изо всех сил зажимал рану.
– Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя…
– Уберите его отсюда! – рявкнул кто-то поблизости.
Кто имелся в виду, убитый или он сам, Шелк понять не сумел. Покойник истекал кровью вовсе не так обильно, как здоровяк: подумаешь, тонкая, невзрачная струйка из ранки в правом виске! Однако в том, что он мертв, сомнений не оставалось. Нараспев читая Прощальную Формулу, покачивая над телом четками, Шелк щупал левой рукой запястье упавшего и пульса не находил.
– Дружки о нем позаботятся, патера. Все с ним будет в порядке.
Двое друзей убитого уже подхватили его за ноги.
– …во имя Могучей Сфинги и всех низших богов.
На низших богах Шелк слегка запнулся. Дальнейшему в Формуле места не было, но что понимают эти люди? Не все ли им равно?
– Еще же прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Иносущего, каких бы зол ни натворил ты, сын мой, при жизни, – добавил он шепотом, прежде чем встать с колен.
К этому времени таверна почти опустела. Оглоушенный кегельной битой застонал, заворочался на полу. Изрядно хмельная женщина опустилась возле него на колени, совсем как Шелк над убитым, но даже на коленях заметно пошатывалась, опиралась ладонью о грязный пол. От иглострела, взлетевшего к потолку, и от ножа, выхваченного пострадавшим, не осталось даже помину.
– «Красного ярлыка» хочешь, патера?
Шелк отрицательно покачал головой.
– Да ладно: ясное дело, хочешь. Я угощаю. За то, что ты сейчас сделал.
Обмотав плечо тряпкой, здоровяк ловко завязал ее левой рукой и натуго затянул узел при помощи зубов.
– Мне нужно выяснить кое-что важное, – сообщил Шелк, пряча четки в карман, – а посему ответ на вопрос для меня много, много дороже дармовой выпивки. Я ищу человека по имени Чистик. Не мог бы ты сказать, где я могу найти его?
Здоровяк осклабился, причем в усмешке его зазияла крохотной пещеркой брешь на месте пары недостающих зубов.
– Как-как, патера? Чистик? Чистик, Чистик… имя-то, понимаешь, не такое уж редкое! Денег ему задолжал? А может, я и есть Чистик, а?
– Нет, сын мой. Я его, видишь ли, знаю. Вернее сказать, помню, каков он собой. Почти твоего роста, глаза небольшие, тяжелая челюсть, несколько оттопыренные уши… кажется, лет на пять-шесть младше тебя. Регулярно присутствует у нас по сциллицам, на жертвоприношениях.
– Вот оно как…
Сощурившись, здоровяк бросил взгляд во мрак самого темного уголка таверны.
– Ну, так Чистик здесь, патера. А ты вроде бы сказал, что видел, как он ушел?
– Нет, – начал Шелк, – я только…
– Вон он.
С этими словами здоровяк указал в угол, на одинокого гостя за крохотным столиком ненамного больше сиденья стула.
– Благодарю тебя, сын мой, – во весь голос заговорил Шелк, огибая длиннющий грязный стол, преграждавший путь через зал. – Чистик? Я – патера Шелк, авгур из мантейона на Солнечной улице.
– А благодаришь-то за что? – удивился человек по имени Чистик.
– За согласие со мной побеседовать. Ты ведь подал тому человеку знак – рукой махнул или еще как-то. Я этого не заметил, но догадаться нетрудно.
– Присаживайся, патера.
Другого стула возле столика не нашлось, и Шелк уселся на табурет, принесенный от длинного стола.
– Тебя прислал кто-то?
– Майтера Мята, сын мой, – кивнув, подтвердил Шелк. – Но, дабы не вводить тебя в заблуждение, сразу оговорюсь: пришел я не с тем, чтоб оказать любезность ей либо тебе. Майтера весьма помогла мне, объяснив, как тебя отыскать, и к тебе я тоже пришел с просьбой об одолжении. Об исповеди.
– Думаешь, оно мне надо, патера?
В голосе Чистика не чувствовалось ни малейшей насмешки.
– Откуда же мне знать, сын мой? Как полагаешь ты сам?
Казалось, Чистик всерьез призадумался.
– Может, и да, а может, и нет.
Шелк понимающе кивнул, хотя вовсе не был уверен в собственной понятливости. Разговаривать с этим крепким, грубоватым головорезом во мраке, не видя его лица, оказалось не так-то просто.
Здоровяк с перевязанным плечом поставил перед Шелком бокал на удивление тонкой работы.
– Лучшее, что у нас есть, патера, – пояснил он и, пятясь, отошел от стола.
– Благодарю тебя, сын мой.
Развернувшись на табурете, Шелк оглянулся назад. Оглушенного и пьяной женщины под лампионом не оказалось, хотя он и не слышал, как они ушли.
– Майтере Мяте ты нравишься, патера, – заметил Чистик. – Она порой рассказывает о тебе всякое. К примеру, как ты торговку кошачьим мясом разозлил.
– Ты о Склеродерме? – Почувствовав, как щеки обдало жаром, Шелк от души порадовался тому, что Чистик не видит его лица. – Прекрасная женщина – добрая, искренне верующая… а я, боюсь, проявил поспешность, граничащую с бестактностью.
– И она вправду окатила тебя из ведерка?
Шелк удрученно кивнул:
– И что самое странное, после я обнаружил за шиворотом обрезки… как ты выразился, кошачьего мяса. Жутко вонючего.
Чистик негромко рассмеялся. Сердечный, дружеский, его смех неожиданно пришелся Шелку по душе.
– Я поначалу счел это ужасным унижением, – продолжал Шелк. – Случилось все в фельксицу, в день Фельксиопы, и я на коленях благодарил ее за то, что несчастная мать моя не дожила до этого дня и ни о чем не узнает. Думал, видишь ли, что она, прослышав о моем позоре, была бы страшно уязвлена, как и я сам, но теперь-то понимаю: мать разве что посмеялась бы надо мной…
Сделав паузу, он поднес к губам небольшой изящный бокал, стоявший перед ним на столе. Надо же: похоже, бренди, причем неплохой!
– И охотно позволил бы Склеродерме выкрасить меня синькой и проволочь в таком виде из конца в конец Аламеды, только б вернуть к жизни мать, – закончил он.
– А я родной матери не знал никогда. Мне мать заменила майтера Мята, – признался Чистик. – Я ее так и звал, матушкой: она позволяла, если мы оставались одни. Года два, наверное, так перед самим собой притворялся… она тебе не рассказывала?
Шелк отрицательно покачал головой.
– Впрочем, – добавил он, – майтера Мята вроде бы говорила нечто в подобном роде… но, боюсь, я не уделил ее словам особого внимания.
– А вообще нами, мальчишками, Старик занимался сам. В строгости нас воспитывал и, по-моему, правильно делал. Уж я-то знаю: сколько перевидал тех, кого в детстве баловали…
– Не сомневаюсь.
– Случается, думаю про себя: надо бы, надо бы ножом ее, чтоб и ее, и разговоры ее выкинуть из головы, понимаешь?
Шелк молча кивнул, хотя и сомневался, что крепкий, плечистый малый, сидящий напротив, разглядит кивок.
– По-моему, даже лучше, чем ты. А еще точно знаю, что на самом деле ты ее пальцем не тронешь – или же если и пойдешь на убийство, то не по сей причине. Конечно, я не прожил и половины лет, прожитых патерой Щукой, и не наделен хотя бы десятой долей его мудрости, но это знаю наверняка.
– Хм… а вот я бы не поручился.
Однако Шелк промолчал, не сводя глаз с бледного, расплывчатого пятна – с лица Чистика над столом. На миг ему почудилось, что невидимое, призрачное лицо собеседника вытягивается в длину, будто медвежья или волчья морда.
«Пожалуй, этот человек назван Чистиком не с рождения, – подумал он. – Скорее он выбрал себе имя сам».
С этими мыслями он представил себе майтеру Мяту, ведущую маленького Чистика в класс на цепочке, а после – майтеру Розу, предрекающую майтере Мяте, что Чистик, выросши, явится за ее жизнью… и сделал еще глоток, дабы выкинуть этакие фантазии из головы. Скорее всего, Чистиком его назвала мать: ведь маленькие чистики с озера Лимна не умеют летать, и потому матери нередко называют так сыновей в надежде, что те никогда в жизни их не покинут… однако мать Чистика, очевидно, умерла, когда он был совсем мал.
– Что ж, ладно, однако не здесь же, – решил Чистик, пристукнув по столу кулаком, отчего стол чудом не опрокинулся. – Приду послезавтра, в сциллицу, тогда меня и исповедуешь. Идет?
– Нет, сын мой, – отвечал Шелк, – сделать это необходимо сегодня же.
– Неужто не веришь?..
– Боюсь, я недостаточно определенно выразился, – перебил его Шелк. – Пришел я вовсе не с тем, чтоб исповедовать тебя, хотя, если пожелаешь, с радостью приму твою исповедь и, безусловно, очень обрадую майтеру Мяту, сообщив ей о сем. Однако сегодня вечером ты, Чистик, должен принять исповедь от меня, и как можно скорее. За этим я и искал тебя. Вот только место здесь – тут ты прав – совершенно неподходящее. Надо бы подыскать другое, подальше от лишних ушей.
– Но я… я ж не могу!
– Можешь, сын мой, – негромко, но твердо возразил Шелк. – Можешь и, надеюсь, не откажешь мне в этой просьбе. Тебя ведь учила майтера Мята, а уж она-то должна была объяснить: именем богов отпустить грехи человеку, коему грозит скорая гибель, вправе любой, кто сам не погряз в грехе безвозвратно.
– Если ты, патера, думаешь, что я или вот он, Кошак, решил тебя погубить…
Шелк покачал головой:
– Терпение. Вот переберемся туда, где поменьше лишних ушей, и я все объясню.
– Патера Щука меня однажды исповедовал. Майтера Мята пристала, как с ножом к горлу, я в конце концов и сказал: ладно, пускай. И выложил ему кучу всякого, чего не следовало.
– И сейчас, надо думать, гадаешь, не пересказал ли он чего-то из твоей исповеди мне, – продолжил Шелк, – и думаешь, будто я опасаюсь, как бы ты не прикончил меня, услышав, что я, в свою очередь, рассказал об этом кому-то еще. Нет, Чистик. Патера не сказал мне ни слова даже о самом факте исповеди. Узнал я о ней от майтеры Мрамор, а та – от майтеры Мяты, а уж та – от тебя самого.
Перейти к главному оказалось задачей отнюдь не из легких, и Шелк вновь поднес к губам бокал с бренди.
– Сегодня я совершу или по меньшей мере попробую совершить тяжкое преступление. Возможно – даже скорее всего, – при этом погибну. Разумеется, исповедовать меня могла бы майтера Мрамор или майтера Мята, но мне не хотелось посвящать их в подобные вещи. Затем я услышал от майтеры Мрамор о тебе и сразу же понял: ты подойдешь – лучше некуда. Согласишься ли ты, Чистик, меня исповедовать? Прошу… молю.
Насторожившийся было Чистик несколько успокоился, расслабился и, пусть не сразу, вновь выложил правую руку на стол.
– А ты, патера, за нос меня, часом, не водишь?
Шелк отрицательно покачал головой.
– Гляди, с такими шутками недалеко и до беды.
– А я вовсе не шучу. Я серьезно.
Чистик, кивнув, поднялся на ноги.
– Тогда ты прав: идем лучше, где поспокойнее. Жаль, жаль, я-то надеялся нынче дельце одно провернуть…
Следуя за ним, Шелк миновал заднюю дверь сумрачного подвала, далее лестница вывела их на простор ночи, загроможденный пирамидами бочек и тюков сена, а после оба, свернув в мощенный утоптанными отбросами проулок, пересекли с полдюжины улиц и подошли к заднему крылечку лачуги вроде заброшенной лавки. Звук их шагов пробудил к жизни неяркий зеленоватый светоч в углу неожиданно длинного помещения, и Шелк сумел разглядеть в полумраке койку со скомканными, изрядно засаленными простынями; ночной горшок; стол, вполне возможно перекочевавший сюда из только что покинутой таверны; пару простых деревянных стульев… и, как ни странно, вполне исправное с виду, работающее стекло, блеснувшее у противоположной стены. Окна по обе стороны от двери на улицу оказались наглухо заколочены, а одно из них украшал дешевый лубочный образ улыбающейся восьмирукой Сциллы, пришпиленный к доскам гвоздиками.
– Здесь ты и живешь? – спросил Шелк.
– Постоянного жилища у меня, патера, нет. Есть уйма берлог, а эта – ближайшая. Присаживайся. Не передумал еще мне исповедоваться?
– Нет, – подтвердил Шелк.
– Тогда придется сначала тебе меня исповедовать, чтоб я не напутал чего. Я-то думал, ты это понимаешь. Ладно… постараюсь ничего не забыть.
– Хорошо, так и сделаем, – кивнув, согласился Шелк.
Чистик немедля, с удивительным для такого дюжего парня проворством, без единого лишнего движения, опустился перед ним на колени.
– Отпусти мне грехи, патера, ибо грешен я перед лицом Паса и прочих богов.
Шелк отвел взгляд в сторону, как можно дальше от грубого, жесткого лица Чистика.
– Поведай мне обо всем, сын мой, и будешь прощен, ибо кладезь его милосердия неисчерпаем, – пробормотал он, как того требовал ритуал, не сводя глаз с улыбающегося лика Сциллы.
– Нынче вечером я убил человека, патера. Ты сам это видел. Звали его Калан. Тригла задумал Кошака продырявить, но тот оглоушил его…
– Битой для игры в кегли, – негромко подсказал Шелк.
– Слово-лилия, патера. Чистейшая правда. Тут-то Калан и полез за иглострелом, но я-то свой держал наготове.
– То есть он намеревался пристрелить Кошака?
– Думаю, да, патера. Он же порой на пару с Триглой работает… вернее сказать, работал.
– Тогда в твоем, Чистик, поступке нет никакого греха.
– Благодарю, патера.
После этого Чистик надолго умолк. Коротая ожидание в безмолвной молитве, Шелк вполуха прислушался к ожесточенной перебранке и грохоту тележных колес, донесшемуся с улицы. Мысли его порхали, что мотыльки, вновь и вновь возвращаясь к спокойным, слегка насмешливым, слегка печальным голосам, услышанным во дворике для игр в тот самый миг, как он потянулся за мячом, до сих пор оттопыривавшим карман, а главное, к бессчетному множеству всевозможных истин, которые стремился преподать ему обладатель этих голосов.
– Еще я ограбил пару дюжин особняков наверху, на Палатине. Вот вспоминаю сколько, – пояснил Чистик. – Про двадцать-то помню наверняка, но, может, и больше. А еще женщину избил. Девчонку по имени…
– Имя мне ни к чему, Чистик. Можно и без него.
– Скверно, словом, избил. Шикарную брошку ей отдал, а она решила еще что-нибудь у меня выманить. Ну, я не сдержался и врезал. Губу ей расквасил. Она в крик. Тогда я ей еще разок приложил, да так, что она на ногах не устояла. Говорит, неделю потом работать не могла. Пожалуй, не стоило ее так, патера.
– Это уж точно, – подтвердил Шелк.
– Вообще, она лучше многих – рослая, в теле, миловидная… понимаешь, о чем я, патера? Потому я ей брошку и подарил. Но когда она вдруг кобениться начала: мало-де…
– Понимаю.
– Хотел еще с ноги добавить. Сдержался, конечно, а кабы добавил, наверное, до смерти бы зашиб. Мужика одного, было дело, пинком прикончил… однако об этом я патере Щуке уже рассказывал.
Шелк, кивнув, с трудом оторвал взгляд от тяжелых башмаков Чистика.
– Если патера отпустил тебе этот грех, рассказывать о нем заново ни к чему, ну а проявив сдержанность, не ударив ногой ту злосчастную девицу, ты, безусловно, заслужил благосклонность богов – особенно Сциллы с сестрами.
Чистик тяжко вздохнул.
– Тогда это, патера, все, что я успел натворить с того, прошлого раза. Подломил пару дюжин особняков да задал трепку Синели. Я б и не тронул ее, патера, если б не понял, что ей на ржавь деньги нужны… ну, наверное, не тронул бы, да.
– Грабить особняки – тоже грех, Чистик, и ты прекрасно сие понимаешь, иначе не рассказал бы мне об ограблениях. Грешно это, а ведь когда ты вламываешься в чужой дом, тебя легко могут убить, и в таком случае ты умрешь, не успев очиститься от греха, вот что самое скверное! Знаешь что: обещай-ка мне подыскать другое, более достойное ремесло. Обещаешь, Чистик? Дашь слово?
– Хорошо, патера. Клянусь, подыщу. Да уже начал подыскивать. Ну, понимаешь: купи дешево, продай с выгодой… как-то вроде того.
Чем он собрался торговать и как товар попадает к его поставщикам, Шелк почел за лучшее не расспрашивать.
– И об избитой тобой девице, Чистик. Говоришь, она ржавью не брезгует? Следует ли из этого, что сия девица не отличается нравственностью?
– Девчонка как девчонка, патера, ничуть не хуже кучи других. У Орхидеи обретается.
Шелк закивал в ответ собственным мыслям.
– У Орхидеи… то есть в заведении известного сорта?
– Что ты, патера, – в одном из лучших! Там ни драк, ни других безобразий не допускают, во всем чистота и порядок… а некоторые из девчонок от Орхидеи даже наверх, на холм, перебрались.
– И тем не менее не стоит тебе, Чистик, ходить по заведениям подобного рода. Ты ведь силен, крепок, и собой недурен, и даже получил некоторое образование, а стало быть, без труда подыщешь вполне достойную девушку, а знакомство с достойной девушкой, вне всяких сомнений, изменит твою жизнь к лучшему.
Коленопреклоненный Чистик слегка встрепенулся, и Шелк почуял, что исповедуемый поднял взгляд на него, хотя сам ни на миг не позволил себе отвести глаз от лубочного образа Сциллы.
– То есть из тех, кто ходит к тебе на исповеди, патера? Нет, знаешь ли, не стоит этим девицам с таким, как я, связываться. Ты сам бы такой сказал: она-де кого получше заслуживает… сказал бы, лохмать ее бабушку, точно сказал бы!
Казалось, в этот миг на плечи Шелка разом легла, навалилась вся глупость, вся несправедливость, вся слепая, бездумная кривда круговорота.
– Поверь мне, Чистик: многим из этих девушек суждено выйти замуж за людей гораздо, гораздо хуже, чем ты, – с глубоким вздохом возразил он. – Ну а во искупление содеянного тобою зла повинен ты до сего же часа завтрашнего дня совершить три благих деяния, три поступка, заслуживающих похвалы. Помнишь ли ты, в чем суть благого деяния?
– Помню, патера. Помню и сделаю все как надо.
– Прекрасно. Что ж, Чистик, во имя всех богов властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Эхидны. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Сциллы…
Сейчас, сейчас настанет время и для…
– А также властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во имя Иносущего и всех меньших богов.
Со стороны Чистика возражений не последовало, и Шелк начертал в воздухе над его головой знак сложения.
– Ну а теперь моя очередь. Примешь ли ты, Чистик, мою исповедь, как я принял твою?
Оба поменялись местами.
– Очисти меня от грехов, друг мой, ибо мне грозит смерть – смерть во грехе перед Пасом и иными богами.
Рука Чистика коснулась его плеча.
– Патера, я никогда раньше никого не исповедовал… не перепутать бы чего.
– «Поведай мне обо всем», – подсказал Шелк.
– А, точно. Поведай мне обо всем, патера… сын мой, и будешь прощен, ибо кладезь милосердия Всевеликого Паса неисчерпаем.
– Возможно, сегодня ночью мне, Чистик, придется проникнуть в чужой дом. Надеюсь, до этого не дойдет, но если хозяин не пожелает со мною увидеться либо исполнить волю одного из богов, Иносущего – быть может, ты, Чистик, слышал о таковом, – я постараюсь принудить его к сему.
– И чей же это…
– В разговоре с глазу на глаз я пригрожу ему убийством, если он откажется поступить как угодно богу, но, говоря откровенно, сомневаюсь, что он вообще согласится принять меня.
– Да кто он такой, патера? Кому ты грозить собираешься?
– Чистик, ты куда смотришь, не на меня ли? Так не положено.
– Ладно, теперь смотрю в сторону. Так кто он такой, патера? Чей это дом?
– Об этом тебе, Чистик, знать ни к чему. Будь добр, прости мне сии намерения.
– Боюсь, не смогу, сын мой, – возразил Чистик, очевидно проникшийся духом принятой на себя роли. – Мне нужно знать, кто он такой и чего ради ты затеваешь все это. Возможно, риск вовсе не так серьезен, как тебе кажется, понимаешь? Ну а кому же судить об этом, если не мне?
– Да, тут ты прав, – признал Шелк.
– Теперь-то ясно, отчего ты решил разыскать меня: ведь я смыслю в таких делах лучше кого угодно. Только мне требуются все подробности, и вот почему. Если дело яйца выеденного не стоит, я, тебя выслушав, так скажу: ступай к настоящему авгуру, а обо мне забудь. Дом, понимаешь ли, дому рознь. Что это за дом, где находится, кто в нем хозяин, патера?
– Хозяина зовут Кровь, – ответил Шелк и тут же почувствовал, как напряглись, стиснув его плечо, пальцы Чистика. – Живет он, надо думать, где-то на Палатине… если судить по собственному пневмоглиссеру с наемным пилотом.
Чистик негромко хмыкнул.
– По-моему, человек он опасный, – продолжал Шелк. – Чувствуется в нем что-то этакое…
– Твоя взяла, патера. Грехи я тебе отпущу. Только выкладывай все как есть. Мне нужно знать, что у вас с ним за дела.
– Аюнтамьенто продал этому человеку наш мантейон.
Чистик негромко ахнул.
– Сам понимаешь, прибылей он не приносил никаких. Вообще-то доходы от мантейона должны возмещать затраты на палестру: плата за обучение не покрывает расходов, тем более что большинство родителей с нею надолго запаздывают. Остающегося в идеале должно хватать и на уплату налогов в Хузгадо, но… но наше Окно уже долгое, очень долгое время остается пустым.
– Но у других-то дела, должно быть, обстоят лучше, – предположил Чистик.
– Да, и в некоторых случаях значительно лучше, хотя никто из богов не появлялся в каком-либо из городских Окон уже многие годы.
– Тогда они – то есть тамошние авгуры – могли бы подбросить кое-что и тебе, патера.
Шелк согласно кивнул, вспомнив попрошайнические вылазки в те, состоятельные мантейоны.
– Да, Чистик, они действительно помогали нам время от времени, но, боюсь, Капитул решил положить этому конец. Наш мантейон передали Хузгадо в счет налоговых недоимок, а Аюнтамьенто продал недвижимость этому человеку, Крови. По крайней мере, так выглядит дело на первый взгляд.
– Ну, к часу ростени хошь не хошь, а с кабатчиком расплатись, – дипломатически заметил Чистик.
– Мы нужны людям, Чистик. Всему кварталу нужны. Я надеялся, что ты, может статься… впрочем, не важно. Сегодня ночью я намерен, пусть и вопреки закону, вернуть им наш мантейон – если, конечно, смогу… а ты должен отпустить мне сей грех.
Сидящий на стуле Чистик надолго задумался.
– Вообще-то, патера, у городских властей и дома, и земля на учете, – нарушив молчание, сказал он. – Сходи в Хузгадо, подмажь малость одного из их писарей, он вызовет на стекло номер участка. Я сам не раз так делал. Дежурный писарь назовет и имя покупателя… ну, или того, кто служит ему «ширмой».
– То есть ты предлагаешь убедиться в совершении сделки?
– Точно, патера. Убедись для начала, что ничего не напутал… прежде чем лезть на рожон.
У Шелка словно гора с плеч свалилась.
– Действительно, так и сделаю… если Хузгадо еще открыт.
– Нет, патера, куда там! Они закрываются примерно в тот же час, что и рынок.
Заставить себя продолжить оказалось задачей отнюдь не из легких. Казалось, испуганный разум трепещет, бьется о костяные стены темницы, в которую заключен.
– Тогда делать нечего, придется действовать как задумано. Сегодня же. Впрочем, это, возможно, не тот Кровь, не твой знакомый? Должно быть, такое имя носит великое множество горожан. Мог ли Кровь – тот Кровь, который тебе известен, – купить наш мантейон? Полагаю, он стоит не меньше двадцати тысяч карточек, а то и дороже.
– Десять, – проворчал Чистик. – Десять, от силы двенадцать… только он, скорее всего, получил мантейон, уплатив недоимки. Каков этот Кровь из себя, патера?
– Высокий, грузный. С виду, я бы сказал, сердитый, хотя, возможно, все дело лишь в красноте лица. Что еще? Щеки пухлы… но и скулы под ними, кажется, довольно-таки широки.
– И колец с перстнями куча?
Шелк сдвинул брови, припоминая пухлые, нежные ладони преуспевающего с виду толстяка.
– Да, – подтвердил он. – По крайней мере с полдюжины.
– Пахло от него, не помнишь?
– Ты о неприятном запахе? Нет, определенно нет. Скорее…
– Чем пахло? – досадливо крякнув, уточнил Чистик.
– Понятия не имею, но запах напомнил мне ароматическое масло из лампады у ног Сциллы в нашем мантейоне. Несомненно, ты его тоже помнишь. Густой, приторный, не такой пряный, как аромат ладана.
– Он говорит, это мускусная роза, – сухо заметил Чистик. – А Мускусом зовут одного шпанюка, числящегося у него в подручных.
– То есть это тот самый Кровь, твой знакомый?
– Ага, тот самый. Теперь помолчи минутку, патера. Надо слова припомнить.
Чистик качнулся из стороны в сторону, с жестким, раздражающим скрипом вроде скрежета песчинок на крылокаменных плитах пола почесал массивный подбородок.
– Во искупление задуманного тобой злого дела ты, патера, повинен совершить два или три благих деяния, о которых я тебе расскажу малость позже.
– Слишком уж легкая епитимья, – возразил Шелк.
– Так, патера, давай не будем все до перышка взвешивать: ты же еще не знаешь, что надо будет сделать. Сделаешь, не обманешь?
– Сделаю, Чистик, – смиренно подтвердил Шелк.
– Вот и славно. Главное, не забудь. Ладно, патера, во имя всех богов прощаю и разрешаю тебя от будущего греха. Прощаю во имя Всевеликого Паса. Прощаю во имя Эхидны. Прощаю во имя Сциллы, и Мольпы, и Тартара, и Иеракса, и Фельксиопы, и Фэа, и Сфинги, и всех меньших богов… властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от греха.
Шелк начертал в воздухе знак сложения, надеясь, что Чистик также не забудет проделать то же самое над его головой.
Силач неуверенно кашлянул, прочищая горло.
– Ну как? Все правильно вышло?
– Да, – подтвердил Шелк, поднимаясь с колен. – Для мирянина – просто прекрасно.
– Спасибо на добром слове. Теперь насчет Крови. Стало быть, ты задумал подломить его логово, но даже не знаешь, где оно.
Шелк отряхнул с брючин пыль.
– Вот доберусь до Палатина, а там поспрашиваю у встречных. Надеюсь, ты с Кровью не в особой дружбе?
Чистик отрицательно покачал головой.
– На Палатине его искать без толку. Я был у него раз-другой, и тут дело подходит к первому из благих деяний, которые ты мне только что обещал. Во-первых, ты должен позволить мне отвести тебя туда.
– Ну, если тебя не затруднит…
– Э-э, лохмать его… извиняюсь, патера. Ну да, ясное дело, тащиться туда на ночь глядя – удовольствие так себе, однако, если ты вправду собрался к Крови в гости, без меня тебе не обойтись. Без меня ты просто заблудишься, пока искать будешь, или тебя кто-нибудь узнает – вот тогда выйдет совсем скверно. Но прежде всего надо Крови, как говорится, свистнуть: вон, видишь стекло? Может, он и поговорит с тобой, а если пожелает увидеться, даже сам за тобой человека пришлет.
С этими словами Чистик пересек комнату, хлопнул в ладоши, и из глубин стекла поднялось, всплыло бесцветное лицо смотрителя.
– Мне нужен Кровь, – сказал ему Чистик. – Тот ферт, что выстроил себе шикарное логово обок от старой Палюстрийской дороги. Иди сюда, патера, – велел он, оглянувшись на Шелка. – Иди сюда, встань напротив. Меня им видеть не стоит.
Шелк беспрекословно подошел к стеклу. Разговаривать посредством стекол ему уже доводилось (в покоях прелата схолы имелось такое же), однако отнюдь не часто. Внезапно почувствовав, как пересохло во рту, он машинально облизнул губы.
– Кровь не может ответить, сударь, – равнодушно сообщил смотритель. – Не позвать ли кого-либо другого?
– Мускуса разве что, – решил Шелк, вспомнив упомянутое Чистиком имя.
– В таком случае, сударь, придется пару минут подождать.
– Я подожду, – согласился Шелк.
Стекло померкло, подернулось матовой серой пеленой. Под колени легонько ткнулось сиденье придвинутого Чистиком стула.
– Не желаешь присесть, патера?
– Спасибо, – опустившись на стул, пробормотал Шелк.
– По-моему, спрашивать Мускуса не слишком умно… но ладно. Может, тебе и виднее. Может, ты знаешь, что делаешь.
Шелк, не сводя глаз со стекла, отрицательно покачал головой.
– Ты сказал, он числится у Крови в подручных, и это все, что мне о нем известно.
– Не говори ему, что ты со мной, ладно?
– Ладно.
На этом Чистик умолк. В комнате воцарилось молчание.
«Безмолвие, – подумалось Шелку. – Все равно что безмолвие Окон – судьбоносное, затяжное молчание самих богов».
Действительно, стекло Чистика – как, впрочем, все стекла на свете – очень напоминало Окно, только размер много меньше. Впрочем, что в этом странного? И стекла, и Окна – чудесные творения эпохи Короткого Солнца. Как там говорила о них майтера Мрамор?
Впрочем, и сама майтера, и бессчетные, до поры дремлющие в бездействии солдаты, показанные ему Иносущим, и все подобные им особы, все хемы, прямо ли, косвенно являют собой чудеса непостижимо гениального, вдохновенного Круговорота Короткого Солнца и со временем (вполне вероятно, довольно скоро) исчезнут, уйдут из жизни все до одного. Детей их женщины зачинают все реже и реже, а уж в случае майтеры о детях не приходится и…
Встряхнув плечами, Шелк со всей суровостью напомнил себе, что майтера Мрамор, весьма вероятно, надолго переживет его, что он может погибнуть еще до ростени, если только не сдастся, не пренебрежет наказами Иносущего.
Тут в стекле снова возникло лицо смотрителя.
– Не угодно ли сударю выслушать некоторые рекомендации в ожидании ответа?
– Нет, благодарю тебя.
– Я мог бы слегка, самую чуточку подправить твой нос, сударь, и кое-что сделать касательно куафюры. Уверен, ты сочтешь это весьма интересным.
– Нет, – негромко, словно обращаясь не столько к смотрителю, сколько к себе самому, повторил Шелк. – Мне необходимо подумать.
Серое лицо смотрителя вмиг потемнело. Казалось, пластина стекла исчезла, и Шелк в ужасе поспешил отвести взгляд от глаз собеседника, сверкнувших огнем под копной черных, маслянисто блестящих кудрей.
Подобно пловцу, вынырнувшему из волн и обнаружившему перед глазами нечто неожиданное – к примеру, летнее солнце, облако либо вершину дерева, – Шелк обнаружил, что взгляд его устремлен прямо на лихорадочно-алые, полные, нежные, словно девичьи, губы Мускуса.
Дабы приглушить страх, он велел себе подождать, пока Мускус не подаст голос, однако Мускус молчал, и тогда Шелк, кое-как собравшись с духом, заговорил сам:
– Меня зовут патера Шелк, сын мой.
Тут подбородок его задрожал так, что, прежде чем продолжать, пришлось изо всех сил стиснуть зубы.
– Мой мантейон на Солнечной улице… вернее сказать, мантейон сей уже не мой. По данному поводу мне и необходимо повидаться с Кровью.
Миловидный мальчишка в стекле безмолвствовал и даже не подавал виду, что слушает. Опасаясь вновь напороться на его пламенный, шальной, немигающий взгляд, Шелк оглядел комнату за спиною мальчишки. Краешек гобелена, угол картины, уставленный бутылками стол, пара украшенных тонкой, изящной инкрустацией кресел с мягкими спинками темно-алого бархата и ножками в тон…
– Кровь приобрел наш мантейон в собственность, – пояснил он одному из этих кресел. – Точнее сказать, очевидно, погасил недоимки, после чего ему и передали право собственности. На ребятишках это скажется – хуже некуда. Естественно, и нас очень огорчит, но ребятишек – особенно… если только дело не удастся решить полюбовно. У меня есть несколько предложений, и я хотел бы…
У края стекла возник подошедший к Мускусу штурмовик в серебристых конфликт-латах. Обнаружив, что Мускус едва достает макушкой ему до плеча, Шелк слегка опешил.
– Еще компания у ворот, – доложил штурмовик.
– Уверен, – зачастил Шелк, – ради твоего же блага… то есть ради блага Крови, еще вовсе не поздно достичь какого-нибудь компромисса. Понимаешь, один из богов…
Миловидный мальчишка в стекле рассмеялся, щелкнул пальцами, и стекло потемнело.