4. «Власть и решение»
Книга «Власть и решение» выходит в 1984 году. Ее появление символизирует зарождение нового направления в философии Кондилиса – социальной онтологии. В отличие от двух предшествующих монографий, представляющих собой образец довольно академических исследований (хотя и нетипично детальных и монументальных) в области истории идей, «Власть и решение» лишена отсылок к конкретным персонам. Не найдем мы в ней и примеров анализа источников (как и ссылок на эти источники в сносках), хотя Кондилис неоднократно упоминает о конкретных идеях и интеллектуальных традициях. Эти обстоятельства, с одной стороны, свидетельствуют об оригинальности предпринятого им исследования, с другой – делают его книгу непростой для понимания: во многих случаях источники, к которым обращается Кондилис, совершенно не очевидны. Дополнительно усложняет чтение отсутствие привычной для современной аудитории разбивки на небольшие параграфы, которая бы позволила лучше следить за ходом аргументации. С другой стороны, если не углубляться в детали и проблемы (в том числе потенциальные внутренние противоречия) аргументации Кондилиса, выделить ключевые элементы его рассуждений представляется вполне посильной задачей.
Центральным звеном «Власти и решения» служит теория дескриптивного децизионизма, которая дистанцируется от борьбы за нормативность и сосредоточивается на реальности социальных (и политических) отношений и действий. В отличие от воинствующего децизионизма, дескриптивный децизионизм учитывает исторические условия действия (прежде всего те, которые определяются отношениями власти) и различия между историческими традициями. Иными словами, это вариант историзма, примененный к анализу социальной сферы. По мнению Кондилиса, дескриптивный децизионизм как морфология мысли, работающая не с содержанием, а с ее структурами, близок к нигилизму, если понимать под последним идею объективного отсутствия ценности и смысла в мире и человеке (об этом чуть ниже).
Дескриптивный децизионизм Кондилиса многое заимствует у веберовского перспективистского взгляда на рациональность и ценности. В первую очередь это касается тезиса о фрагментации ценностей в современных социальных отношениях, сформулированного и развиваемого в «Протестантской этике» Вебера и в ряде его работ 1910-х годов, посвященных политике и науке. Понятие «свобода от ценностей», или «безоценочность» (Wertfreiheit), центральное для рассуждений Кондилиса о научном анализе социальных отношений, также взято им у Вебера – в том же качестве базового методологического и этического принципа. В то же время рассуждения Вебера о субъективности (односторонности) научного знания не играют столь же важной роли у Кондилиса: во «Власти и решении» он лишь утверждает, что субъективность неизбежна для индивидуальной децизионистской перспективы, не упоминая в этом контексте внешнюю перспективу описывающего и анализирующего наблюдателя.
Основой децизионизма Кондилиса является его концепция власти, которая, по крайней мере внешне, напоминает нам об использовании этого термина у Ницше в качестве инструмента описания социальных отношений. Кондилис тоже представляет эти отношения как борьбу за расширение власти «экзистенций, индивидов или групп», своего рода битву интерпретаций, в которой каждая новая позиция возникает как контрпозиция. Однако Кондилис осознанно отграничивает свое толкование от всех биологических интерпретаций понятия власти и тем самым выбирает иной путь, нежели Ницше, у которого внутреннее (индивидуальное) и внешнее (социальное) измерение власти соединены друг с другом через образ «социальных» отношений между частями организма.
Другая напрашивающаяся ассоциация – децизионизм Карла Шмитта. Со Шмиттом Кондилиса объединяет отсутствие нормативной составляющей и использование оппозиции «друг – враг» для описания социальных механизмов, в которые оказывается встроен человеческий инстинкт самосохранения, и для анализа особенностей формирования индивидуальной картины мира. Однако при ближайшем рассмотрении сходства оказываются далеко не определяющими. Кондилис ценит способность Шмитта увидеть скрытые за идеологиями социальные оппозиции и конфликты. В то же время он скептически относится к предлагаемым Шмиттом аналогиям между юриспруденцией и теологией и потому не принимает концепцию политической теологии. В посвященной Шмитту статье 1995 года Кондилис указывает на сложности с обоснованием условий, при которых суверен имеет право приостановить действие нормативных механизмов, и на не принимаемые Шмиттом во внимание следствия такой приостановки, такие как формирование новых сил (к примеру, революционных партий). Упомянутые обстоятельства объясняют заметную уже во «Власти и решении» экономную осторожность в использовании Кондилисом шмиттовского понятия чрезвычайной, или исключительной, ситуации (Ausnahmezustand).
Безоценочное, ценностно-нейтральное мировоззрение Кондилиса предполагает в том числе ценностный релятивизм, вытекающий из идеи временно́́й ограниченности и субъективности всех ценностных структур. Согласно Кондилису, последний аспект релятивизма фактически является частью доминирующей в настоящее время массово-демократической концепции мира. Последняя, в том числе с помощью антропологических аксиом, сочетает нормативистский универсализм с плюрализмом ценностей. Радикализируя индивидуалистический аспект релятивизма и связывая его с темпоральным аспектом, Кондилис приходит к тезису об объективном «отсутствии ценности и смысла у мира и человека». В этом отношении Кондилис идет гораздо дальше Ницше с его идеей философского определения будущей иерархии ценностей, которая возникает на основе критики прежних или нынешних иерархий. Его оригинальный нигилизм представляет собой свободную от ценностей альтернативу нигилизму Ницше: он не воюет с нормативизмом и не стремится его уничтожить, но лишь его описывает. Отстаивая свою безоценочную перспективу, Кондилис подчеркивает, что сопутствующий ей нигилизм не делает мир и человека никчемными (как утверждают нормативисты), но лишь позволяет нам выйти за рамки оппозиции нормативизма и антинормативизма в описании человеческих отношений.
Безоценочный взгляд, по признанию самого Кондилиса, лишен возможности активно привлекать последователей «в социально значимом смысле». У него нет политической программы, он не вербует сторонников и не конструирует утопий. Дескриптивный децизионизм не претендует на власть, а значит, не может дать нам практических рекомендаций по обустройству нашей жизни, поскольку всё человеческое общество вовлечено в борьбу за нормативизм. Он не указывает, что до́лжно, но лишь помогает сориентироваться в том, что есть. Совершивший выбор в пользу дескриптивного децизионизма оказывается в положении нейтрального наблюдателя, понимающего, что «ценности и смыслы, нравственные идеалы и императивы в конечном счете представляют собой вопросы вкуса». Такой подход, нетипичный для современной философии (в том числе и ее аналитических школ), выглядит смелой попыткой перебросить мост между эмпирическими подходами к реальности социальных и политических отношений – и философской систематизацией.
В более поздней статье 1995 года «Наука, власть и решение» Кондилис демонстрирует, что отношения власти распространяются и на научную сферу. Разоблачая утопию свободной от властных отношений науки, он показывает, что осознание наличия субъективных элементов в естественных науках является логическим следствием процесса их историзации. Согласно Кондилису, именно через отношения власти (в особенности в теоретических обобщениях) и механизмы принятия решений (при выборе перспективы и метода научного анализа) мы можем понять характер и объем этих элементов. В то же время Кондилис подчеркивает, что коллективное притязание науки на власть и вера в объективность научных результатов – краеугольные камни, способствующие научному прогрессу. Отсюда следует, что исторический релятивизм, позволяющий увидеть интересующие Кондилиса механизмы и осознать многообразие научных парадигм, непродуктивен и даже вреден в качестве источника научных норм и предписаний, поскольку в последнем случае он становится угрозой для развития и самого существования науки.
Критики Кондилиса, как правило, концентрируются на его нигилизме, будто бы обесценивающем его философские рассуждения. Однако социальная онтология власти Кондилиса не прославляет нигилизм или релятивизм как универсальные решения, а предлагает нейтральную альтернативу доминирующим в социальной и политической философии деонтологическим подходам. В эпоху углубляющейся социальной радикализации и разрастающихся международных политических конфликтов этот нейтральный взгляд способен внести важный вклад в понимание позиций конфликтующих сторон, повышая шансы на взаимное признание и примирение.
Очевидно, что Кондилису, несмотря на его огромный талант и продуктивность, пока не удалось занять прочное место в философском каноне: непреодолимыми препятствиями на этом пути оказались как личностные, так и институциональные факторы. Тем не менее его работы заслуживают пристального читательского внимания. Широта его взглядов, сочетающаяся со смелостью и оригинальностью подходов к анализу культурных, социальных и политических проблем, дает нам возможность с новой стороны взглянуть на, казалось бы, хорошо знакомые темы и вопросы. Такой взгляд, выражаясь словами Кондилиса, вряд ли позволит нам стать более счастливыми, но, вполне вероятно, поможет лучше осознать суть социальных процессов, происходящих вокруг нас.