Долгожитель

Глава 2

Григорий

Григорий Николаевич мало общался с домашними, большинство дел предпочитал выполнять сам. Был барин крепким, статным, высоким и очень сильным. Между собой поговаривали все, что жениться бы ему надобно: вот, Андрей Петрович всю жизнь прожил один, и поместье отдавать племяннику пришлось. А были бы свои детки…

Да только новый барин, как и старый, редко усадьбу покидал. В город ездил сам, с собой никого не брал, гостей практически не звал, сам в гости особо не ходил. Но, как и дядюшка его, страсть, как любил охоту.

– Барин, как так-то? Почему сами? А ежели волки? А медведь? Задерут же… – причитали дворовые. – Не боитесь?

– Пусть зверь меня боится, – отшучивался Григорий Николаевич.

Собаки Андрея Петровича быстро привыкли к новому хозяину и во всем его слушали. И, сказать надобно, без добычи молодой барин никогда не возвращался: то косулю привезет, то оленя. И всегда уже освежеванного, выпотрошенного – бери да готовь!

– Дядюшке вашему в последнее время не так часто на охоте везло, – сказал Прокоп, забирая у барина кобылу. – Раньше всегда с добычей возвращался, а под конец несколько раз мимо выстреливал. Видать, зрение уже подводило, да здоровье… Барин брал меня с собой на свои последние вылазки. И, знаете, что странно?

– Что же? – спросил Григорий.

– Лекарь один в городе барину нашему сказал, чтобы хворь отступала, нужно у только что убиенного зверя печенку съесть. Прям так, пока еще кровь в ней. Вы уж простите, барин, что такое говорю вам…

– И что? Съел Андрей Петрович?

– Съел, прости, Господи, – Прокоп перекрестился. – Один раз съел при мне. Да, видать, не помогло ему… После того, как на охоту выезжали, он такого больше не чинил. Да и охота уже была не та… Слаб Андрей Петрович день ото дня. Нам виду не подавал, на людях был весел, хотел казаться в добром здравии, но сам – все больше у себя да в библиотеке… Одно дело – лежит да читает. Есть мало стал, аппетита, видать, совсем не было. И глаза тускнели день ото дня…

По прошествии полугода после того, как дядюшка его преставился, отбыл молодой барин в столицу. Сам поехал, никого с собой не брал, вещей много тоже не взял. Сказал, дела у него там важные, как сделает все, так назад и вернется. Но в его отсутствие наведался в усадьбу некий человек, что представился другом Григория Николаевича.

– Отбыл барин, – сказал гостю Прокоп. – В столицу.

– Надолго?

– Кто ж знает… Может, на месяц, может, на два. Как дорога будет… Как дела все свои там сделает. А вы что ж это – и не знаете об отъезде-то?

Не доверял Прокоп барину заезжему. И Григорий Николаевич никогда о нем не говорил. Сколько в усадьбе жил – никогда друзья не наведывались к нему. А тут, как только барин отбыл, так и на тебе!

Уехал гость ни с чем, а утром бабы Прокопа, одеялом прикрытого, нашли в конюшне. Сперва подумали, что тот без барина решил к бутылке приложиться, а потом будить его стали – а он уже и околел. Закричали на весь двор, что духу было, весь дом сбежался. Стали мужики тело Прокопа поднимать, а голова у него назад закинулась – чуть не отпала. Бабы по новой кричать стали, когда увидели горло его перерезанное, а затем двое и вовсе чуть Богу душу не отдали: без сознания грохнулись, когда, откинув в сторону одеяло, которым было накрыто тело, мужики обнажили грудь несчастного, в которой зияла дыра – из нее было вырезано сердце. И сердца его так нигде и не нашли…

Вернулся Григорий Николаевич через месяц после отъезда. Недобрые вести его с порога встречали. Рассказали ему все, как было: и о барине странном, что другом хозяйским назвался, и о Прокопе несчастном, и о том, что гостя заезжего в смерти Прокопа винят.

– Слава Богу, – сказала одна из женщин, что служила при усадьбе, – вас, барин, дома не было… Он-то, Ирод тот, вас искал… Страшно представить, что было бы, если бы не уехали вы в столицу…

Да только Григорий так не думал, ибо знал, что, будь он в тот день в усадьбе, сейчас сидеть бы Прокопу на печи.

– Я снова должен отбыть, – сказал он на утро. – Ненадолго. Дня на два-на три. Ворота закройте, никого не впускайте. Ежели какой гость снова заявится, то смело отвечайте ему, что барин ваш дал строгий указ без него никому не открывать, даже пускай и сам царь-батюшка пожалует.

Не хотели дворовые барина своего отпускать, боялись за него, чуяли неладное. Но кто ж ему указ-то?

А Григорий собрался, словно на охоту: оделся в удобное, ружье взял с собой да пару ножей охотничьих редкой работы – от дядюшки ему достались. Ничего дворовым объяснять не стал, просил только не волноваться за него, выбрал крепкую кобылку и уехал.

Чуял он его, знал, что и тот его чует. Сперва думал Григорий, что обидчика в городе найдет, но понял, что из города след его уже простыл, хотя и наследил он знатно: пьянчугу одного загубил, женщину, что вызвалась напоить с дороги уставшего барина, да девчонку малолетнюю лет одиннадцати. Наследил и скрылся в лес дожидаться старого друга.

– Ну здрав будь, боярин, – смеясь крикнул он, когда заприметил приближающуюся к нему лошадь со всадником. – Каким судьбами в наших скромных владениях?

– Как смеешь приходить в мой дом? – суровым голосом, каким ни разу при домашних своих не говорил, спросил Григорий, спешиваясь.

– Хочу и прихожу, – продолжал улыбаться тот.

– Зачем я тебе, Владимир?

– А я уж думал, запамятовал ты, как звать меня… Ты живешь, словно царь! И усадьба своя, и крестьяне свои, и полная конюшня! Я сам видел, – он снова засмеялся. – Несправедливо, не думаешь?

– Каждый сам выбирает себе жизнь и сам вершит свою судьбу, – ответил Григорий. – Я строю свою, ты – свою. Я верю в то, что все зависит только от нас самих и от нашего выбора. Но ты не имел права заходить в мой дом и губить моих людей.

– Отчего же? – удивленно спросил Владимир. – Я – свободный человек! Захожу, куда хочу, беру то, что пожелаю… А тот мужик был со мной крайне не любезен.

– Уходи, и я забуду все, что ты здесь наворотил.

– А если не уйду? – Владимир хитро улыбнулся.

Григорий погладил лошадь, поцеловал ее, похлопал по шее, и та отбежала прочь. Владимир сидел на поваленном дереве рядом с догорающим костром. Подойдя к нему ближе, Григорий увидел за Владимиром связанного мальчишку подростка.

– Живой, – протяжно сказал Владимир, заметив, что Григорий пристально смотрит на мальчика. – Пока живой. Это мои припасы.

– Не многовато ли? – грозно спросил Григорий.

– Ты прав, мой друг! Как всегда – ты прав! Я просто обязан с тобой поделиться! Что ж это я? Ты ко мне в гости зашел, а я не встретил гостя, как подобает! Даже не угостил ничем! Ух, нехорошо, нехорошо… Простите меня, барин, великодушно…

С этими словами Владимир вытащил из сапога нож и уже направился к мальчику, который лежал без сознания, однако Григорий опередил его и уже через мгновение был вплотную рядом с Владимиром: тот и опомниться не успел, как в его грудь по самую резную рукоятку редкой работы вошел охотничий нож.

– Ты не смеешь, – прошипел он Григорию, отчаянно обхватывая его руки и пытаясь при том вонзить свой нож ему в спину.

– Еще как смею, – ответил Григорий и медленно пропорол грудину Владимира до самой шеи, – я же тоже свободный человек: прихожу, куда хочу, беру то, что пожелаю…

Когда мальчишка стал приходить в себя, первое, что он увидел, как какой-то человек огромным ножом отрезает голову другому человеку. Он пытался закричать, но не смог: во рту у него был кусок тряпки, что еще Владимир ему туда затолкал. Мальчишка стал извиваться на земле, пытаясь подняться, и Григорий это заметил.

– Не бойся, – сказал он спокойным, ровным и низким голосом, – я тебя не обижу. Ты помнишь, как этот человек, – он указал на уже отрезанную голову Владимира, лежащую рядом с его телом, – тебя похитил?

Мальчишка утвердительно закивал. Слезы и сопли текли по его лицу, грязь налипала на щеки. Рядом трещал костер, и языки пламени отражались в блестящих голубых глазах мальчика.

– Так вот, – Григорий продолжил возиться с телом Владимира, – этот человек хотел тебя убить, хотел, да не успел. Я ему помешал. Сейчас я закончу с ним, а ты, – Григорий повернулся к пареньку и указал в его сторону окровавленным ножом, – забудешь все, что здесь видел. Мамке скажешь, что заплутал в лесу. И никому ни слова. Понял меня?

Мальчик отчаянно кивал, прекратив извиваться.

– Вот и славно, – улыбнулся Григорий. – Да не бойся ты. Незачем мне тебя жизни лишать. Отвернись лучше. Сейчас закончу, развяжу тебя, да пойдем. По дороге хлеба дам – у меня в сумке два куска больших имеется.

Мальчик, продолжая беззвучно плакать, стал отворачиваться, чтобы не видеть, как именно этот человек «закончит» с тем, кто его самого похитил. Он еще не разобрался для себя: верить ли незнакомцу, ведь он все еще остается связанным, но верить отчаянно хотелось, потому что хотелось жить. Перед тем, как полностью отвернуться, он успел заметить, как человек с ножом вытащил из груди мертвеца что-то большое и красное. Через мгновение раздался шкворчащий звук. Мальчишка понял, что сердце мертвеца было брошено в костер, а затем был еще какой-то звук, и вокруг завоняло горелыми волосами – голова была отправлена в огонь следом за сердцем.

– Вот теперь точно он уже никого не обидит, – все тем же спокойным, размеренным голосом сказал Григорий. Он оторвал от одежды Владимира кусок ткани, вытер, насколько смог, начисто свои руки, тоже бросил тряпку в огонь и принялся развязывать мальчишку.

– Не бойся меня, – глядя в его голубые глаза, повторил он.

Мальчик дрожал от страха. Как и обещал, Григорий дал парню два куска хлеба, сало и огурец.

– Поди, со вчера голодный?

– Три дня не ел, – ответил мальчик дрожащим голосом, затем поблагодарил барина и принялся наскоро жевать.

Это были единственные слова, которые он сказал Григорию.

На свист прибежала лошадка. Григорий сел в седло, помог парню взобраться на лошадь и вывез его из леса.

– До города час дороги, дойдешь, – сказал он, остановившись на развилке. – И помни: никому ни слова.

Парень снова закивал, вытер нос, молча поклонился, развернулся и побежал в сторону дома. Григорий знал, что он ничего и никому не расскажет. Из страха. А ежели кому и расскажет – так кто поверит?

Лошадь шла медленно, гнать ее Григорий не хотел. К чему? Спешить уже было некуда, дом в безопасности. А Владимир… Сожалел барин о содеянном, но верни он время вспять – поступил бы так же. Владимир был жестоким человеком, зверем, убивавшим не только для пропитания, но и для удовольствия. Страх мальчишки питал его, внушал чувство всемогущества. Григорий знал это и не мог допустить, чтобы Владимир продолжал убивать всех налево и направо. Да еще и где? – рядом с домом самого Григория!

– Зачем ты приходил? – бормотал он себе под нос. – Что тебе от меня было нужно? Лет сто не видел тебя, еще бы столько же не видеть… Так нет же, пришел!

Он ехал и думал о том, будут ли у него проблемы после убийства Владимира. Но шло время, а Владимира никто не хватался. Григорий решил, что это сошло ему с рук, и продолжил жить так, словно ничего и не было. Пару раз в месяц он ездил на охоту и всегда возвращался в добром расположении духа, бодрым, жизнерадостным и довольным.

Примерно спустя год после того, как Григорий Николаевич вырезал из груди Владимира его сердце, отрезал ему голову и сжег все это в огне, он получил письмо, в котором его приглашала весьма знатная семья из соседней губернии на праздник по случаю совершеннолетия их дочери. Григорий хотел ответить отказом, но все же решил принять приглашение.

– Верно, барин, – болтала кухарка, подававшая на ужин одинокому хозяину дичь, им же убитую, – поглядите на юную барышню, глядишь – слюбиться… Не подумайте, что нос не в свое дело сую…

– Суешь, – улыбнулся Григорий.

– Простите, но вы еще молоды, а живете, как затворник! Вон, дядюшка ваш, царствие ему небесное, говорю вам: от грусти помер. Негоже человеку одному быть. Жена нужна ему, детишки. Так и вы… Жениться вам пора!

– А откуда тебе знать, – спокойно ответил барин, глядя в тарелку, – может, я уже был женат до переезда в усадьбу?

Кухарка замерла, поставила на стол то, что держала в руках, округлившимися глазами посмотрела на хозяина и трижды перекрестилась.

– Простите, Григорий Николаевич, Христа ради молю, простите меня, дуру. Болтаю, не думаю.

– Ничего, все в порядке. Ступай…

Собирался Григорий Николаевич основательно, знал, что едет не на один день. Взял все и для охоты: наверняка хозяин того дома предложит гостю выехать на косулю, когда узнает, что Григорию это по душе. Из украшений, что хранились под замком еще до его появления в этом доме, выбрал дорогой и старинный гребень работы чужестранных мастеров в подарок юной имениннице. Виды он на нее и ее положение не имел, ему вполне хватало того, чем сам располагал, однако среди людей, помимо крестьян, появляться иногда все же стоило.

Вопреки привычке путешествовать в одиночку, на этот раз Григорий поехал экипажем. Светский визит подразумевал соблюдения рамок приличия.

Как и ожидалось, Григория встречали, как встречают зятя несмотря на то, что ни он, ни предполагаемая невеста, никогда не виделись. С отцом ее он знаком был: тот приезжал после кончины Андрея Петровича, дабы выразить соболезнования и поприветствовать нового хозяина усадьбы. Видимо, тогда-то еще почтенный гость и присмотрел в лице Григория мужа для своей дочери.

Анастасия, на чей день рождения и приехал Григорий Николаевич, была проинструктирована папенькой везде сопровождать гостя, уделяя ему гораздо больше времени и своего внимания, нежели другим гостям. Григорий понял это, и, в свою очередь, старался, не обидев Анастасию, проводить больше времени именно с ее отцом, а не с ней. Как он и ожидал, общей темой для разговора стала охота.

В какой-то момент беседы Григорий насторожился, как собака на вылазке, повернул голову, словно прислушивался к чему-то.

– Что-то не так, Григорий Николаевич? – спросил хозяин дома.

– Все замечательно, – улыбнулся Григорий. – С вашего позволения, я ненадолго выйду во двор. Хочу немного пройтись.

– Как скажете. Позвольте предложить вам в сопровождающие мою дочь. Она с радостью покажет наш прекрасный сад за домом!

– Благодарю, но мне нужно немного побыть одному, – почтительно ответил Григорий. – Не хочу утруждать юную Анастасию моим скучным молчанием, а мне необходимо обдумать одно важное дело.

– Именно сейчас?

– Увы – безотлагательно, – ответил Григорий. – Я запамятовал… А сейчас на память вдруг пришло. Прошу меня простить…

Стояла теплая майская погода. Сад и вправду был прекрасен: деревья цвели, и благоухание от их цветения разносилось по всему двору этого прекрасного поместья. В саду стояла беседка, в которую, Григорий был уверен, его бы и повела Анастасия для уединенной беседы: девушка, как и ее родители, была настроена решительно. Но сейчас в беседке сидела совершенно иная особа: она-то, вернее пульсация, исходившая от нее, неуловимая простому смертному человеку, и привлекла все внимание Григория.

– Мы знакомы? – спросил он, подходя к роскошной даме лет тридцати.

– Елена Ржевская, – ответила женщина, протянув свою руку в перчатке Григорию для поцелуя. – Княгиня Ржевская, – уточнила она.

Григорий представился, склонился перед сидящей на скамейке княгиней, поцеловал ее руку, выпрямился и убрал свои руки за спину.

– Что вы здесь делаете, княгиня?

– Вас дожидаюсь, – менее учтивым тоном сказала Елена. – Знаете ли, Григорий Николаевич, забавные вещи происходят. Один мой хороший друг, который был мне близок, словно брат, в прошлом году отправился навестить своего знакомого, да так и не вернулся. Всегда возвращался, а тут раз – не вернулся. Это что ж получается, Григорий Николаевич? Старых друзей со света белого выживаем? Голубчик, так не годится.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, княгиня, – сказал, улыбаясь, Григорий.

– Все ты понимаешь, – весьма грубы голосом ответила та, глядя прямо в глаза Григорию. – Я могла бы всех своих собак с поводка на тебя спустить. Одно мое слово…

– Отчего ж не стала? – перебив даму, лукаво спросил ее Григорий и присел перед княгиней, чтобы поравняться своими глазами с ее. – Страшно стало?

– Ты не имел никакого права убивать Владимира.

– Этот идиот заявился в мой дом, убил моего слугу, затем отправился в соседний город и продолжил без разбору убивать там. А мне это ни к чему. Вот, что я тебе скажу, дражайшая княгиня Елена Ржевская. Ежели еще хоть один твой пес сорвется с цепи и прибежит метить рядом с местом, где я живу, его постигнет та же участь – участь безродной дворняги. Я вырежу его сердце, отрублю ему голову и скормлю их своим гончим. Уяснила?

– Тебе этого не простят, – прошипела Ржевская.

– А мне и не нужно ваше прощение, – все так же с улыбкой ответил Григорий и выпрямился, – меня не испугает твой статус. Знать бы только, а князь-то знает, чем промышляет его женушка, пока тот отбывает из дома? Знает ли он, почему наследника она ему подарить не может?

– Прекрати! – Елена была готова сорваться на крик.

– Милая княгиня, – Григорий снова взял ее руку и поцеловал. – Прошу, соблюдайте приличие: не к лицу такой даме столь грубый тон. Был рад познакомиться и пообщаться с вами. Однако лишь самую малость. Надеюсь, что подобная честь мне больше не выпадет. Настоятельно рекомендую испробовать гусиную печень, что здесь сегодня подают: изумительное блюдо! Так же осмелюсь рекомендовать не пробовать ничего иного, более свежего. Ибо я, дорогая княгиня Елена, здесь – желанный гость, а значит, ежели потребуется, постою за тех, кто меня пригласил, как за своих. Что же касается вашего друга… Прискорбно, но так, увы, случается, когда животные порывы и дурной характер берут верх над моральными принципами. Ежели на утро хозяева замка не досчитаются кого-то из прислуги или гостей, боюсь, князю Ржевскому придется погоревать какое-то время, пока не найдет себе более юную женушку.

– Вы угрожаете мне? – пыл княгини явно сошел, и она отчаянно пыталась не выдавать страха перед Григорием.

– О, что вы, конечно, нет! Всего лишь говорю вам о моей непоколебимой приверженности порядку. А теперь, с вашего позволения, разрешите откланяться. Меня ждут в доме.

Отец Анастасии предложил Григорию Николаевичу погостить у них несколько дней, дабы непременно отправиться на охоту. Григорий принял предложение, но перед этим счел необходимостью поставить отца девушки в известность, что не намерен жениться на его дочери.

– Не сочтите это неуважением к вам и к вашей семье, – сказал Григорий, – но у меня была любимая. К сожалению, она умерла. Прошло уже много времени, но я все еще не могу оправиться, а потому брак с Анастасией будет несправедливостью по отношению к ней.

Хозяин дома поблагодарил гостя за честность, сказал ему, что передаст сказанное им своей дочери, заявил, что он сожалеет и будет рад, если Григорий передумает, однако отказываться от запланированной охоты в прекрасной компании все же не стал.

Княгиня отбыла уже на следующее утро несолоно хлебавши, Григорий Николаевич же – спустя пять дней в прекрасном настроении.

Дома все было по-прежнему. Григорий неустанно пекся о благополучии усадьбы, иногда уезжал на непродолжительное время, объясняя это семейными делами.

– А у вас из родни кто есть, барин? – спросили как-то его дворовые. За наглость это не счел, ведь чаще всего общался с ними, как с равными себе, или же сам выступал равным им, когда нужно было, к примеру, из-под телеги старика придавленного помогать доставать.

– Да никого, Марфа, – ответил Григорий Николаевич. – Матушка померла, когда сестру на свет Божий порождала, сестра тоже уже Богу душу отдала, а отец… Отца убили. Я тогда совсем юным мальчишкой был.

Охнула Марфа и другие, бывшие с ней, что барину постель перестилали, пока он рядом у окна книгу читал.

– Давно это было. Уже переболело.

– Вы как Андрей Петрович, царствие ему небесное, – Марфа перекрестилась, – тот тоже все сам да сам… И родителей в юности схоронил, и семьей не обжился. Вот только про вас рассказывал все время, мол одна надежда – Григорий мой, племянник. Мы, грешным делом, думали, сейчас приедет к нам из столицы барин молодой, начнет в усадьбе пиры устраивать один за одним, как в столице привык, а вы и не такой совсем.

– Это у нас семейное, – улыбнулся Григорий. – Я ценю покой и тишину. А в поместье, что от дядюшки мне досталось, мне спокойно.

– Один только Ирод был, – Марфа сделала вид, что сплюнула, – который Прокопа-покойника загубил. И Прокопу, рабу божьему, царствия небесного.

Григорий Николаевич строго так посмотрел на дородную женщину, что перебирала его перины.

– Он больше не заявится сюда, – сказал он, – никогда.

По спине Марфы холодок пробежал от взгляда барина: нельзя было тому взгляду не поверить. Враз она поняла, куда гость тот подевался и почему второй раз, когда барин вернулся, не заявился. Догадывались об этом все, но вслух сказать ранее боялись. А тут… Не по себе Марфе стало.

– Пойду я, барин, – сказала хозяину и, прихватив грязное белье, удалилась из спальни, когда другие продолжили застилать постель.