Апрель 1579, Зонзонат, 13° 50 северной широты
2
Три года я провела на «Какафуэго», сначала с Гонсало, а потом с доном Франсиско, переходя из рук в руки вместе с парусами и котлами, как если бы была частью корабельной оснастки. Дважды в год мы совершаем одно и то же путешествие: из Акапулько в Кальяо-де-Лима, затем в Вальпараисо и обратно. Так что я точно знаю, где мы находимся. Этот водопад – серебряная лента, сбегающая по увитой виноградом скале, – означает, что мы рядом с Зонзонатом. Шесть недель пути из Лимы.
Я кладу руки на живот. Неужели я все вообразила? Вроде никаких изменений. Но я чувствую себя так же, как в прошлый раз. Пока только слабость и головокружение. Но остальное придет. Ощущение одновременно голода и сытости. Тошнота и зреющее зловоние корабельных запахов. Жизнь, растущая внутри меня. Распирающая меня. Пока не придет время изгнать ее в агонии на краю жизни и смерти. И после всего этого он заберет его у меня, как и в прошлый раз. Ребенку не место на корабле, скажет он.
Ручка двери вздрагивает, и я едва успеваю совладать с лицом, прежде чем он входит. Как всегда, медленно. Он подобен ленивой древесной обезьяне, которую испанцы из-за этого прозвали «перезосо» – ленивец.
– Я не ждала вас так скоро, ваша милость.
– Нас потревожили, – говорит он, пряча взгляд под тяжелыми бровями. Я вижу, за едой тревоги обошли его стороной, поскольку на жилете блестит свежее жирное пятно, которое черта с два отстираешь. Возлюби его Господь, кто носит в морском походе белый шелк?
– Ты поела? – Он не ждет ответа, а бросает мне окорочок цесарки, который я ловлю на лету, не давая упасть на пол. Мясо отличное. Не подгоревшее. Изжаренное в меду.
– Капитана позвали на мостик, – говорит он. – Неизвестный корабль изменил курс и идет на нас.
– Может, он везет письмо? От его превосходительства? – Я думаю про себя, что если нам придется повернуть назад, то клянусь – на этот раз точно убегу в горы.
Но нет.
– Это не испанский корабль.
А чей же еще? Португальский? Но их треугольные паруса невозможно спутать с квадратными испанскими.
Дон Франсиско открывает сундук у кровати и не глядя выбрасывает из него льняные рубашки, тюки шелка и тафты. Его волнует только одно: мешочек из желтого шелка, перевязанный красной бархатной лентой. Он берет его бережно, как Святой Грааль, и водружает на стол.
Другие тяжелые вещи: серебряные слитки длиной с мою руку по локоть, мешочки с монетами, посуду из катайского фарфора – он оставляет в сундуке.
Сил нет смотреть на беспорядок, который он устроил, а ведь мне предстоит его убирать, поэтому я высовываюсь в окно. Дует прохладный ветер. Маленькими кусочками я откусываю медовое мясо, чтобы растянуть удовольствие, и смотрю, как проплывает мимо суша.
Густые джунгли карабкаются к горным вершинам. Желтые скалы обрываются прямо в море, словно срезанные лопатой. Широкая река несет в море свои воды, вспенивая бурные волны в том месте, где они встречаются.
Как прекрасны и пустынны открывающиеся взгляду виды! Но со всех сторон они зажаты в тисках удушающей власти испанцев. Я обгладываю остатки мяса с косточки и бросаю ее в море. Она описывает в воздухе дугу, и вода бурлит в месте падения от устремившейся туда любопытной рыбы. Вверху, наблюдая за рыбой, кружат чайки. А из глубины за всеми следят тибуроны, выжидающие награды поважнее, чем маленькая рыбка или куриная ножка. И ни следа корабля – ни португальского, ни какого другого.
Когда я отворачиваюсь от окна, дон Франсиско все еще роется в сундуке.
– Вы что-то ищете, ваша милость? – Я поднимаю и складываю брошенные тряпки.
– Проклятые очки.
Конечно, очки там же, где всегда: на верхней полке, которую он не замечает, потому что вечно смотрит под ноги. Он молча берет их у меня.
Он рассеян, поэтому я осмеливаюсь спросить:
– Что вас беспокоит, ваша милость?
Мой хозяин не отвечает. Я касаюсь его руки.
– Ничего. Вот только…
– Что?
– У корабля, который нас преследует… очень низкая палуба.
Ага, теперь и я понимаю. Потому что он, хоть и ведет себя как ленивая древесная обезьяна, никогда прежде не бывавшая на борту корабля, провел в Новом Свете много лет. Как и я, он прибыл сюда одиннадцать лет назад, хотя, конечно, другим способом. Он явился с испанским флотом 1568 года, который сражался с англичанами при Сан-Хуан-де-Улуа, а позже был в Панаме во времена Корсара, а потому испытывает естественный ужас перед лютеранами.
Но этого не может быть. Им не пересечь горы и не пройти через Южные проливы, смертоносные даже для испанцев, у которых есть карты и описания каждого корабля, прошедшего мимо них.
Так что совершенно невозможно, чтобы английские собаки рыскали в этих водах.