Книга – это зеркало…
Общее дело 2.0
Октябрь, 2039 год.
Я проснулся оттого, что солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах и падал прямо мне на лицо. Я приоткрыл глаза, увидел этот золотистый свет, ощутил тепло одеяла и понял, что это лучший момент в моей жизни. Рядом со мной, уткнувшись носом в мое плечо, спала Аня. Ее золотистые волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и спокойным, а на губах застыла легкая улыбка. Она всегда улыбалась во сне. Это было то, что я любил в ней больше всего, ее способность быть счастливой даже тогда, когда она не осознает этого.
Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить ее. За окном просыпался Петербург, серый, влажный, с низким небом, которое, казалось, давило на крыши домов. Где-то вдалеке слышался гул автомобилей, а с противоположной стороны улицы доносились голоса людей, уже начавших свой день. Я смотрел на лепнину на потолке, старую, с трещинами, которая отбрасывала причудливые тени при свете утреннего солнца. Эта квартира, доставшаяся мне от отца, была старой, с потрескавшимися стенами и штукатуркой. Но в ней было что-то родное, уютное. Что-то, что я не променял бы ни на один современный пентхаус с голографическими панорамами.
Я пошевелился, и боль в бедре была не заметной. Старый порез, тот самый, от осколка зеркала в лаборатории под ночным клубом, видимо уже зажил. Врачи в госпитале сказали, что повезло, могло быть хуже. Гораздо хуже. Я тогда пролежал три дня в отключке после того, как уничтожил сервера Центра Развития. Нейротоксин, которым меня накачала эта проклятая машина, почти вывел меня из строя. Но я выкарабкался. Выкарабкался и вернулся к жизни. К своей нормальной, человеческой жизни, где нет секретных лабораторий, похищений и погонь.
Я помнил, как очнулся в больничной палате. Белые стены, стерильный запах хлорки, капельница в руке. И Аня, сидящая рядом на стуле, с красными от слез глазами. Она держала меня за руку и улыбалась сквозь слезы. Я тогда подумал, что если есть на свете что-то, ради чего стоит жить, то это ее улыбка.
– Ты как? – спросила она тогда, сжимая мою ладонь.
– Жив, – ответил я хрипло. – Кажется.
– Ты дурак, Степан Строгов, – сказала она. – Настоящий дурак. Зачем ты туда полез?
– Чтобы это остановить, – ответил я. – И чтобы спасти всех остальных.
– Ты мог умереть.
– Но не умер, – улыбнулся я. – И теперь я здесь. С тобой.
Она тогда рассмеялась и поцеловала меня в лоб. И я понял, что все было не зря.
Я перевел взгляд на Аню, которая все еще спала, и улыбнулся своим воспоминаниям. Она была прекрасна в этом утреннем свете. Простая, искренняя, настоящая.
Она видела во мне человека. Не героя, не экспонат, не разочарование. А просто человека, который пишет книги и иногда попадает в неприятности. И это было самое ценное.
– Аня, – прошептал я, поглаживая ее по голове. – Просыпайся, солнце уже встало.
– Не хочу, – пробормотала она, прижимаясь ко мне сильнее. – Еще пять минут.
– Ты так говоришь уже двадцать минут, – засмеялся я.
– Я знаю, – ответила она, открывая глаза. – И завтра скажу то же самое.
Я поцеловал ее в лоб и поднялся с кровати. Мое отражение в старом зеркале на стене смотрело на меня, молодое, с ровными, словно выточенными скульптором чертами лица. Вампирская бледность, острый подбородок. Я выглядел как персонаж прошлого века. Я усмехнулся своему отражению и провел рукой по щеке.
– Никак не могу привыкнуть к этому лицу, – сказал я вслух. – Восемнадцать, а не двадцать восемь. Может перестать бриться?
– Мне нравится твое лицо, – донеслось из-под одеяла. – Оно благородное и утонченное.
– Я знаю, – ответил я, накидывая халат. – Все так говорят. А потом удивляются, что я еще и книги пишу. Видимо, внешность писателя фантаста должна быть другой. С бородой, с морщинами, с вечной небритостью и суровым лицом.
– Ты просто не вписываешься в стереотипы, – улыбнулась Аня, садясь на кровати. – И это прекрасно.
Я направился на кухню, чувствуя, как холодный пол касается босых ног. На кухне было тепло, батареи на этот раз работали. Впрочем, это был Петербург. Здесь всегда было либо слишком холодно, либо слишком влажно, либо жарко, либо все одновременно.
Я заварил кофе. Старый турок, который валялся все мое детство, стоял на плите, и я любил этот ритуал наблюдать, как пена поднимается и почти переливается через край. Кофе был темным, густым, с легкой горчинкой. Идеальное начало дня.
Я поставил две чашки на стол, рядом с ними тарелки с круассанами, которые Аня купила вчера в пекарне на углу. За окном просыпался город. Я смотрел на улицу и думал о том, как сильно изменился Петербург за последние годы. Старые здания, которые помнили еще империю, теперь соседствовали с инновационными постройками. На фасадах появились светящиеся панели, голографические вывески, металлические облицовки. Город дышал, менялся, но его душа оставалась прежней, той же, что и сто лет назад. Влажной, холодной, загадочной.
Аня появилась на кухне, когда я уже разливал кофе по чашкам. Она была в моей старой рубашке, которая была ей велика, и выглядела такой уютной и родной, что у меня внутри все перевернулось.
– Ты сегодня будешь писать? – спросила она, садясь напротив меня и обхватывая чашку ладонями.
– Буду, – кивнул я. – Новая книга сама себя не напишет. Грэм уже заждался, пока я придумаю ему новое приключение.
– Ты всегда говоришь, что это он придумывает, а не ты.
– Так и есть, – улыбнулся я. – Я всего лишь записываю то, что он мне шепчет. Мы, писатели, просто переводчики. Между мирами, между реальностями.
Аня рассмеялась. Ее смех был легким, как колокольчик, и я поймал себя на мысли, что мог бы слушать его бесконечно.
– Ты слишком много философствуешь по утрам, Степан Строгов, – сказала она.
– Я писатель, – ответил я с достоинством. – Мы должны философствовать. Это наш долг перед читателями.
Мы позавтракали, и я отправился в свой маленький кабинет, который мы вместе оборудовали. Это была самая маленькая комната в квартире, но я любил ее больше всех. Здесь стоял мой старый стол с царапинами от кружек, на полке красовалась дедовская печатная машинка, теперь уже просто сувенир, память о прошлом. Рядом с ней стоял мой новый мощный компьютер, который я купил после того, как издательство «Хроносфера» подписало со мной контракт. Тогда, сразу после выписки из больницы, я позвонил в издательство и сказал, что жив, здоров и готов писать дальше. Они обрадовались. Сказали, что ждут новые работы. И я ждал. Ждал, когда вдохновение вернется.
Оно вернулось не сразу. Первую неделю после больницы я просто лежал на диване и смотрел в потолок. Аня приносила мне чай, читала вслух мои старые книги и говорила, что я все еще тот самый Степан Строгов, который победил Главный компьютер. Я улыбался и не верил. Но потом, постепенно, начал писать. Сначала просто заметки. Потом наброски. А теперь я сидел за компьютером и работал над следующей книгой о приключениях Грэма.
Я открыл ноутбук и посмотрел на пустой экран. В голове роились мысли о Грэме, о том, что я хочу сделать с ним. В прошлых наработках, я оставил его отдыхать с Констанцией на курортной планете. Они были счастливы, наслаждались солнцем, морем и друг другом. Но отдых – это скучно. Грэм должен страдать. Грэм должен искать. Грэм должен быть в опасности. Это единственный способ удержать читателя. Но что если отдых обернется новых делом?
Я начал печатать, и слова полились легко, словно Грэм сам диктовал мне свои приключения.
«Грэм прибыл на планету Каллисто по приглашению загадочного промышленника по имени Корвин. Его корабль сел на заснеженной площадке у самого края обрыва, и первое, что он увидел, это особняк. Он стоял на границе туманного моря, огромный, черный, с башнями, уходящими в низкое небо, и окнами, которые светились мягким, пульсирующим светом, как будто дом дышал.
Внутри было еще страннее. Стены переливались, подстраиваясь под движение гостей, свет лился из невидимых источников, а воздух пах озоном и чем-то сладким, почти приторным. Грэм прошел через холл, и каждая его дверь открывалась беззвучно, словно дом знал, куда он хочет попасть. Запахи, звуки, температура, все подчинялось невидимой воле.
– Он чувствует вас, – сказал Корвин, появляясь из тени. Он был высок, сед, с глазами, которые смотрели чуть дольше, чем требовалось. – Мой дом. Он знает, кто вы. Он ждал вас.
Грэм остановился. Корвин говорил о своем доме так, как другие говорят о детях или о богах.
– Зачем я здесь? – спросил Грэм.
Корвин улыбнулся, но в улыбке не было тепла. Только одержимость.
– Я хочу, чтобы вы написали об этом месте в своем докладе. Вы тот, кто видит правду. Я хочу, чтобы вы описали мой дом таким, какой он есть. Чтобы он жил вечно. На страницах. Среди звезд.
Грэм молчал. Он смотрел на стены, которые едва заметно пульсировали, как живое сердце. Дом слушал их разговор. Дом ждал.
– Я не пишу рекламных буклетов, – ответил Грэм.
– Я и не прошу об этом, – Корвин шагнул ближе, и его голос стал тише. – Я прошу правды. Настоящей. Я хочу, чтобы вы увидели то, что скрыто. И чтобы вы записали это. Потому что правда, единственное, что остается, когда все остальное исчезает.
Грэм посмотрел на него. Корвин был одержим, не деньгами, не властью. Идеей. Идеей, что его творение переживет его. Но в этой одержимости было что-то темное, почти болезненное. Грэм чувствовал это кожей.
– Я подумаю, – сказал Грэм.
Корвин кивнул, и в его глазах мелькнула искра удовлетворения. Он знал, что Грэм согласится. Он знал, что правда всегда побеждает ложь»
Я откинулся на спинку кресла и перечитал написанное. Получалось неплохо. Грэм должен иногда, хоть что-то записывать. Это маленькое счастье, для каждого сыщика. В моей книге никогда не бывает долгого счастья. Это же скучно.
Я хотел продолжить, но понял, что мне нужно проветриться. Вдохновение иногда приходит не тогда, когда сидишь за столом, а когда идешь по городу, смотришь на людей, вдыхаешь холодный воздух. Я закрыл ноутбук и вышел из кабинета.
– Я в кофейню, – сказал я Ане, которая сидела на диване с книгой. – Хочешь со мной?
Она подняла голову и улыбнулась.
– Конечно, – сказала она, откладывая книгу. – Я как раз хотела прогуляться.
Мы оделись и вышли из квартиры. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо, и я глубоко вдохнул его. Запах сырости, листьев и города. Я любил этот запах. Он был частью меня, частью Петербурга.
Мы прошли по Лиговскому проспекту, минуя «Галерею» с ее светящимися фасадами и голографическими вывесками. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, автомобили бесшумно скользили по дорогам, на углах стояли уличные музыканты, играющие на инструментах. Я смотрел по сторонам и думал о том, как сильно изменился Петербург. Старые здания теперь соседствовали с инновационными постройками. На фасадах появились светящиеся панели, голографические вывески, тонкие антенны. Город дышал, менялся, но его душа оставалась прежней.
Мы зашли в маленькую кофейню на углу Невского и Лиговского. Я любил это место. Здесь всегда было уютно, пахло свежим кофе и выпечкой, а за столиками сидели люди с книгами или ноутбуками. Стены были украшены старыми фотографиями Петербурга начала XX века, а в углу стоял старинный граммофон, который, правда, давно не работал. Я заказал два капучино и круассаны, и мы сели за столик у окна.
– Знаешь, – сказал я, глядя на улицу, – иногда мне кажется, что Петербург – это живой организм. Он дышит, меняется, но остается самим собой.
– Как ты, – сказала Аня. – Ты тоже меняешься, но остаешься собой.
– Я стараюсь, – ответил я. – Писатели должны быть верны себе.
Мы пили кофе и болтали о книгах, о фильмах, о том, что будем делать в выходные. Аня рассказывала о своей новой рукописи, я делился идеями для книги о Грэме. Это было так просто и хорошо, что я почти забыл о всех своих тревогах.
– Я сейчас, – сказала Аня, вставая. – Посмотрю, что там на витрине с десертами.
Она отошла к стойке, а я остался сидеть за столиком. Я смотрел в окно, наблюдая за прохожими, и думал о том, как хорошо, что у меня есть она. Как хорошо, что я жив, что я пишу, что я счастлив.
Аня вернулась через минуту, но в руках у нее была не тарелка с десертом. Она держала старый блокнот в кожаном переплете.
– Степ, посмотри, что я нашла, – сказала она, садясь напротив меня. – Он лежал на подоконнике у витрины. Кто-то, наверное, забыл.
Я взял блокнот в руки. Он был тяжелым, потертым, с выцветшей обложкой, на которой едва можно было разобрать какие-то буквы. Кожа была потрескавшейся от времени, углы стерлись, а корешок был перевязан старой бечевкой, изолентой и скотчем. Я провел пальцем по обложке и почувствовал, как внутри поднимается странное волнение. Почерк был ровный, как для чертежей. Аккуратный, мелкий, с наклоном вправо. Подписано Борис М.
Сердце забилось быстрее. Я перелистнул несколько страниц, убеждаясь, что не ошибаюсь. Это действительно его блокнот?
– Это Бориса, – сказал я, чувствуя, как голос слегка дрожит. – Того самого, который помог нам в лаборатории. Помнишь? Он нас спас. Он вытащил тебя из той капсулы.
– Твоего друга? – удивилась Аня. – Но как он попал сюда? В кофейню? Мы же его не видели с тех пор, как он остался там. Он дал нам время.
– Понятия не имею, – ответил я, листая страницы. – Я вообще не помню, чтобы он был с блокнотом. Больше всего помню, что он говорил писал в них много записей, но что он делает здесь, непонятно. И уж тем более в кофейне. Может он где-то бродит?
Аня лишь поджала плечами.
Я погрузился в чтение. Записи были хаотичными, словно Борис писал их на бегу, не заботясь о последовательности. Среди набросков и схем часто встречалась странная аббревиатура: С.Т.Э.Г. и еще какие-то непонятные слова. Но самое странное было то, что многие записи были не просто текстом, они были составлены из букв, разбитых на пары. Я нахмурился. Это было похоже на шифр. Я знал этот метод. Мы учили его в академии на факультативе по криптографии.
Квадрат Полибия: каждая буква заменяется на две цифры, номер строки и номер столбца в таблице. Если таблица 6×6, как у Бориса, в нее помещается весь русский алфавит от А до Я. Чтобы прочитать сообщение, нужно взять таблицу, найти координаты каждой пары и записать буквы по порядку. Все просто.
Я оглянулся по сторонам, словно Борис мог сидеть где-то рядом, попивать кофе и наблюдать за нами. Но за столиками были только незнакомые лица, студенты с ноутбуками, пожилая пара с пирожными, девушка с наушниками. Я снова уставился на блокнот.
Аня наклонилась ко мне, заглядывая через плечо. Ее пальцы легко коснулись обложки.
– Что там? – спросила она шепотом, будто боялась спугнуть тайну.
– Пока не знаю, – ответил я, переворачивая страницу.
Как же это делается? Ах да… буквы, разбитые на пары.
– Ты что-то понял? – спросила Аня, видя мое сосредоточенное лицо.
– Похоже, это шифр, – ответил я. – Борис использовал квадрат Полибия. Это древнегреческий метод. Буквы заменяются на координаты в таблице шесть на шесть.
Я выхватил ручку из кармана и придвинул к себе салфетку. Рука дрогнула от возбуждения. Я расчертил сетку, пронумеровал строки и столбцы от единицы до шестерки, а затем принялся вписывать алфавит, буква за буквой, пока не дошел до самой последней.
– Готово, – выдохнул я, отодвигая салфетку, испещренную аккуратными рядами. – Теперь смотрим сюда. – Я ткнул пальцем в первую двойную связку в блокноте: 41 24 41 42 16 32 11. – Сорок один – это строка четыре, столбец один. Смотри: четвертая строка, первая клетка – буква «С». Дальше: двадцать четыре – строка два, столбец четыре – это «И». Сорок один – снова «С». Сорок два – строка четыре, столбец два – «Т». Шестнадцать – строка один, столбец шесть – «Е». Тридцать два – строка три, столбец два – «М». Одиннадцать – строка один, столбец один – «А». «СИСТЕМА»! Получается «СИСТЕМА»! – я поднял глаза на Аню, чувствуя, как сердце забилось быстрее. – Борис не просто что-то писал – он оставил нам послание.
41 24 41 42 16 32 11/ 33 16/ 43 33 24 51 42 34 22 16 33 11/
42 55/ 43 33 24 51 42 34 22 24 31/ 42 34 31 56 26 34/ 51 11 41 42 24 46 43/ 34 33 11/ 35 36 34 12 43 22 15 11 16 42 41 63/ 16 41 31 24/ 42 55/51 24 42 11 16 52 56/ 61 42 34/ 23 33 11 51 24 42/ 43/ 33 11 41/ 16 41 42 56/ 13 36 16 32 63/ 33 34/ 16 14 34/ 26 36 24 42 24 51 16 41 26 24/ 32 11 31 34/ 35 16 36 13 55 25 /26 31 62 51/ 13/12 24 12 31 24 34 42 16 26 16/ 33 11/ 33 16 13 41 26 34 32/ 33 11 25 15 24/ 26 33 24 14 43/ 35 34 42 34 36 34 35 24 41 56/ 12 34 36 24 41
Я расшифровал остальную часть и уже понял, что сказал мне Борис:
– «Система… не… уничтожена…»
Я поднял глаза на Аню. Ее лицо побледнело.
– Что это значит? – спросила она. – Ты же уничтожил ее. Ты сжег сервера. Ты вырубил все.
– Я так думал, – ответил я, чувствуя, как по спине пробегает холод. – Но похоже, я ошибался.
Я перечитал запись несколько раз. Внутри меня смешались тревога и любопытство. Борис жив. Он точно жив. Я знал это. Чувствовал каким-то внутренним чутьем. Но он оставил мне эти записи. И они вели куда-то.
– Нам нужно идти Аня.
– Это может быть ловушкой, – тихо сказала Аня, читая через мое плечо. – Ты сам говорил, что Главный компьютер умеет манипулировать. Что если это не Борис?
Я задумался. Она была права. Главный компьютер действительно умела манипулировать людьми. Она использовала их страхи, желания, слабости. Но это был точно Борис. Его мысли. Его слова. И этот шифр, квадрат Полибия был слишком сложным для случайной подделки.
– А если это он? – ответил я. – Что если он действительно в опасности и нуждается в помощи? Что если я ошибся, и система действительно пробуждается?
– Ты хочешь пойти в библиотеку? – спросила она.
Я посмотрел на нее. В ее глазах был страх, но была и решимость. Она была готова идти со мной, куда бы я ни направился. Я взял ее руки в свои.
– Знаешь, – сказал я, глядя ей в глаза, – я не хочу тебя впутывать в это. Если это ловушка, я не хочу, чтобы ты пострадала.
– Степан, – сказала она твердо. – Я с тобой. До конца. Я не боюсь.
– А я боюсь, – признался я. – Боюсь, что могу потерять тебя.
– Ты не потеряешь меня, – ответила она. – Мы вместе. И мы справимся.
Я улыбнулся. Она всегда знала, что сказать. Я обнял ее и почувствовал, как напряжение немного отпускает.
– Хорошо, – сказал я. – Мы пойдем в библиотеку. Просто посмотрим. Если там ничего нет, мы вернемся. И забудем об этом блокноте.
– Если там что-то есть, то мы пойдем дальше, – добавила она.
Я рассмеялся.
– Ты читаешь мои мысли.
– Это моя суперсила, – улыбнулась она.
Я закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман пальто. В кармане он лежал тяжелым напоминанием о том, что мой покой всего лишь иллюзия. Мы допили кофе, и я оставил на столе щедрые чаевые. Аня взяла меня под руку, и мы вышли из кофейни. Холодный ветер ударил в лицо, но я чувствовал только решимость.
– Ну что, сыщик, – сказала Аня. – Веди в библиотеку.
Я улыбнулся и повел ее по Невскому проспекту. Миновав старые здания с инновационными световыми панелями на фасадах, я думал о том, что сегодня начинается новая игра. И в этой игре я должен был понять, что произошло на самом деле. Почему Борис пишет о пробуждении системы? Я же уничтожил ее. Я видел, как горят сервера. Я чувствовал запах гари. Я знал, что победил.
Или мне только казалось?
Мы подошли к библиотеке. Старое здание с высокими потолками и лепниной на стенах, со световыми панелями, встроенными в оконные проемы. Они мягко светились, создавая уютную атмосферу даже в пасмурный день. Архитектура XIX века, но с технологиями XXI века. Как сам Петербург.
Я открыл дверь и пропустил Аню вперед.
– После вас, мадам, – сказал я с легким поклоном.
– О, какой джентльмен, – улыбнулась она.
– Стараюсь, – ответил я. – Внешность обязывает.
Мы вошли внутрь, и я почувствовал, что начинается самое интересное.
Страницаиз6
СкороКнижный режим
