11
Причудливый механизм с четырьмя крыльями из дерева и металла Пин увидел в воздухе впервые. Само собой, ему доводилось несколько раз слышать о таких штуках от командиров и образованных людей, которые знали, что происходит на другом конце света. В особняке господина Ти в Гуанчжоу даже имелось нечто вроде модели подобного механизма, но у нее было то ли восемь, то ли десять крыльев, и была она полностью деревянной. Конструкция казалась на удивление хлипкой: угоди в нее камнем, и она свалится на землю. Сейчас же Пин узрел чудо техники воочию. Он увидел, как самолет невероятным образом скользит по небу быстрее ястреба, почувствовал запах бензина, сгорающего в его двигателе, и услышал оглушительный рев, когда тот пронесся над их лагерем, поливая красноармейцев градом пуль. Оружейник был потрясен до глубины души. Он представить не мог, что увидит подобное, и тем более предположить, что эти чудо-машины станут использовать гоминьдановцы, которые, в конце концов, тоже были китайцами. Да, у врагов винтовки были лучше. Да, у них было больше грузовиков. Пин даже мог смириться с тем, что у противника есть бронетехника и танки, но что прикажете делать с механизмом, который способен внезапно появиться из ниоткуда и секунду спустя исчезнуть?
– Будем работать по ночам, – решил лейтенант Дао. По итогам первого налета погибло тридцать солдат, а девяносто получили ранения. Устроили торжественные похороны с сожжением жертвенных денег. Погибших погребли в братской могиле, после чего командование приказало перенести лагерь с поляны в лес. Другие части, что стояли на холмах возле стен, тоже несли потери. Взводу Пина повезло, бойцам приказали расположиться в глубокой узкой низине, которая представляла собой естественное укрытие, защищавшее от пикирующих летательных аппаратов. Единственным человеком в их подразделении, получившим ранение, стал грамотей Пэнпэн. Во время налета он отправился за водой. Пули прошили деревянные ведра, висевшие по обоим сторонам бамбукового коромысла, и разбили их в щепу, которая впилась бедолаге в руки. Пэнпэна посадили на мула и отправили восвояси – обратно в Тецзиншань.
По ночам бойцы зажигали факелы. Когда зазвучали рожки, подавая сигнал тревоги, красноармейцы спешно тушили пламя. Пин отвечал за два факела, располагавшихся ближе всего к их лагерю, поэтому он не отлучался далеко от места, где ночевал его взвод, и постоянно работал на кирпичном заводе. Вплоть до этого момента бойцам редко приходилось бодрствовать по ночам. Теперь же от недосыпа многие пали духом. Солдаты из соседних подразделений, которым приказали следующей ночью переправиться через реку и атаковать противника, чтобы заманить его в засаду, глухо роптали: «Как мы станем гоминьдановцев куда-то заманивать, если они спят? Как они вообще в темноте поймут, куда за нами идти?»
Ближе к рассвету, когда цвет неба стал меняться с черного на лиловый, а заря была еще тонкой, как лезвие клинка, прочертившего красную полосу на горизонте, Пин снова услышал рокот летательных аппаратов, пикирующих на позиции в двухстах метрах от него. Прикинув, на какой высоте они находятся, Пин заключил, что пилотам сверху светлее и потому лучше видно. Оружейник кинулся к факелам, погасил их и, согласно инструкции, бросился в лес. Он видел, как мелькают средь деревьев и с шипением впиваются в землю трассирующие вражеские пули. Бойцы его взвода отвечали огнем. Только хороших пуль у них не было, отчего Пин ощутил укол сожаления. Вот было бы здорово, если б, скажем, у Ло или Шаоху тоже имелось нормальное оружие.
Внезапно один из летательных аппаратов спикировал на холм. Пилот, видимо, не справился с управлением, и самолет, вместо того чтобы отвернуть, врезался в землю. Диковинная машина несколько раз подпрыгнула, отскакивая от грунта, завертелась ужаленным псом и скрылась из поля зрения. Пальба стихла. Через несколько минут лес наполнился солдатами – они тащили на закорках и волокли на бамбуковых носилках раненых. Пин встал. Поскольку в небе больше не наблюдалось самолетов, он решил, что теперь можно выйти из чащи. Стали подтягиваться его сослуживцы. Пина охватила тревога: а вдруг что случилось с Ло или Юн?
– А где остальные? – спросил он Гуань Е, бойца, которому доверили тяжелый советский пулемет. Толстяк, силившийся перевести дыхание, мотнул головой куда-то себе за спину и без сил повалился на траву.
Пин двинулся к стене. На полдороге он увидел бегущую в его сторону Юн.
– Мы сбили один! – прокричала она, тыча пальцем в упавший самолет, смятый хвост которого нехотя чадил. – Я уверена, что несколько раз попала в него. Смотри, он горит! Пилот выбрался наружу, и мы взяли его в плен.
Поскольку обстоятельства позволяли, Пин отважился обнять девушку:
– А где Ло?
– С лейтенантом Дао и штабными. Они допрашивают пилота. Все знают, Ло способен любого разговорить.
Пин кивнул. Он окинул Юн взглядом и только теперь увидел, что одна из ее штанин разорвана, а порез на лодыжке сочится кровью.
– Тебе не худо бы к врачу, – сказал он и опустился на колени, осматривая рану. В свете разгорающегося утра икры девушки казались бледно-голубыми. Пину вспомнились те времена, когда он думал, что ноги Юн напоминают побеги бамбука. Ну и дурак же он был. Он оторвал от своей гимнастерки рукав и перевязал им рану.
– Ты понимаешь, что это значит? – сказал Юн. – Сбили один самолет, собьем и другие! Мы-то думали, они неуязвимы, а это не так! Может, нам даже больше не потребуется сражаться в темноте!
– Пошли, – сказал Пин, взяв ее под руку. – Давай-ка я отведу тебя в полевой госпиталь.
– Со мной все в порядке! Я просто рассадила ногу, когда началась тревога и все кинулись прятаться. Ходить я пока и сама могу.
Несмотря на это заявление, Юн позволила поддерживать ее всю дорогу до леса, а когда ее воодушевление сошло на нет, начала хромать – видно, почувствовала боль.
Нынешний полевой госпиталь состоял из тех же палаток, что и прежний, правда, теперь их из соображений маскировки выкрасили в зеленый цвет. Раненых было столько, что даже тех, кому изрядно досталось, сложили в ряд на землю дожидаться очереди. В воздухе стояли запахи лекарственных трав и запекшейся крови. Врач глянул на рану Юн, бросил ей пузырек со спиртом и бинт и сказал, чтобы она перевязала себя сама.
Пин помог девушке добраться до лагеря. «Может, мне предложить ей перевязать ее?» – терзался он вопросом. Хай-у ему ясно велел избегать широких жестов, но относится ли к таковым подобная помощь? Он, Пин, просто боец, который перевяжет своего товарища по оружию, поскольку все врачи заняты. Что в этом такого? Дело представлялось вполне житейским. Пин даже не стал спрашивать разрешения у Юн. Он просто усадил девушку у костра, встал на колени и принялся разматывать пропитавшийся кровью обрывок рукава. Большинство солдат из их подразделения уже улеглись спать, прикрыв от солнца глаза широкими листьями.
– Я не думала, что ты такой, – сказала Юн.
– Какой «такой»?
– Такой чуткий, – она улыбнулась. – Ло говорил, что ты ведешь себя как суетливый, высокомерный мальчишка. Но я с ним совершенно не согласна.
Пин прикусил язык. Ему страшно захотелось сказать в ответ что-нибудь гадкое о Ло, но он сдержался, понимая, что так только все испортит.
– Что еще он говорил обо мне?
– Я сейчас и не вспомню. Рассказывал, что, когда вы жили в Гуанчжоу, у тебя ни разу не было настоящей женщины… и ты предпочитал ходить по публичным домам.
Пин промокнул рану спиртом, и Юн сдавленно зашипела.
– А Ло не уточнил, что именно он и начал меня водить по таким местам?
Она кивнула:
– Он сказал, что в шутку предложил тебе сходить в публичный дом, а ты воспринял его слова всерьез.
Оружейник покачал головой, разматывая бинт.
– Врет он, сволочь, – процедил Пин. – Он вообще ни черта обо мне не знает.
– Нельзя так говорить о товарище, и уж тем более о друге. – Тон девушки изменился. Былая легкость исчезла без следа, теперь она говорила сухо и строго, будто отчитывая его.
Пин не знал, как продолжить разговор. Он мог попробовать сменить тему и попросить подробнее рассказать о разбившемся летательном аппарате, а мог, наоборот, попытаться поговорить с Юн начистоту и выложить о Ло всю подноготную. Умом Пин понимал, что правильней выбрать первый вариант, но оружейник так разозлился, что потерял голову.
– Он не заслуживает такую, как ты, – выпалил оружейник. Юн тут же отдернула ногу, и Пин сразу понял, что совершил ошибку.
– В каком смысле? – спросила она.
– Ни в каком. Неважно.
Юн принялась разминать ногу, то сгибая, то вновь выпрямляя ее.
– Ладно, если предпочитаешь молчать, я сама все скажу. Я знаю, каково тебе. Вероятно, не на все сто, но в целом представляю. Я не дура, кое-что понимаю. Ты мне нравишься. – Услышав это, Пин вскинул голову. – В любых других обстоятельствах я была бы рада, если бы кто-то вроде тебя так ко мне относился. Я ценю тебя как друга. Но мне больше подходит Ло. Я уже достаточно давно это поняла.
Пин хранил молчание. Ему захотелось кинуться сломя голову в лесную чащу, чтобы побыть наедине с самим собой, но он взял себя в руки, вспомнив, что плел про него Ло.
– Что в нем такого? – спросил оружейник. – Я знаю его дольше твоего. Не будет тебе с ним счастья. Он подлый, думает только о себе и постоянно врет.
– Все так, – кивнула Юн. – Но при этом он еще умен, силен и в состоянии позаботиться о себе. Когда я с ним, мне не нужно за него переживать, чего никак не скажешь о других мужчинах. Благодаря этому я могу сосредоточить все свое внимание на деле революции.
Пин отдал остаток бинта Юн, подошел к дереву и прислонился к нему, откинув голову:
– Я поставил себя в дурацкое положение. Надеюсь, я не смутил тебя своими словами.
Юн встала и подошла к оружейнику. Она двигалась проворно, словно рана вдруг перестала ее беспокоить.
– Не говори глупости, – углом рта улабнулась она, после чего вернулась к своему месту и свернулась на земле калачиком. Через несколько минут девушка уже мерно посапывала.
Пин все глядел на нее. Изо рта девушки побежала струйка слюны. Оружейник понял, что больше не в силах тут находиться. Быстрым шагом он направился к спящему Шаоху. У знаменосца наверняка осталась еще бутылка самогона. Пин легонько пнул бойца ногой. Шаоху резко сел и схватил знамя, выставив его перед собой как пику.
– В чем дело? Тревога? На нас напали?
– Нет, – мотнул головой Пин. – Мне просто выпить надо. Я знаю, у тебя есть.
Шаоху зевнул, зарылся в спальник и откуда-то из его глубин вытащил бутылку.
– Держи, – сказал он. – Попадешься – не настучи на меня.
