Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Эдуард Овечкин, Александр Цыпкин, Александр Мазин, Андрей Константинов, Александр Анатольевич Чумаков, Сергей Логвинов, Александр Гутин, Максим Олегович Лебедев, Вадим Чекунов, Александр И. Новиков, Павел Ефремов, Сослан Плиев, Юрий Крутских, Олег Батлук, Сергей Навагин, Карина Кретова, Константин Авлахов, Михаил Брудный, Вячеслав Скребец, Вася Бёрнер, Михаил Шкляренко, Вадим Арьков, Сергей Морев
3,5
(61)Анастасия Казакова Корректор
Дмитрий Жакетов Дизайнер обложки
© Олег Батлук, 2019
© Дмитрий Жакетов, дизайн обложки, 2019
ISBN 978-5-0050-9401-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Доходные дома обычно хороши только с одной своей стороны – с той, что смотрит на проспект или набережную. На Руси всегда умели выгодно выставлять фасады. Саша знал эту нехитрую истину и еще добавлял от себя, что чем параднее крыльцо, тем грязнее нужник. В доходном доме, где они с матушкой снимали комнату в квартире у инженера, было именно так. Весь Версаль достался набережной, а вот их оконце исправно выходило в глухой колодец внутреннего двора. Здесь стены словно умоляли жильцов не чихать, благо для падения им хватило бы и ничтожного шума.
Саша не мог ходить, сколько себя помнил. Руки у него тоже были слабые, иногда вдруг немели. Тогда он ронял костыли, на которых передвигался, волоча ноги, и падал. Врач, навещавший их, приходился матушке не то дальним родственником, не то другом семьи. Во время своих немногочисленных визитов доктор проделывал одно и то же: одинаково печально покачивал головой, профессионально охал, сначала долго отказывался, а затем все же зачем-то принимал ничтожный гонорар и пропадал еще на полгода.
Саша никогда не выходил на улицу в одиночку. Ему требовалось присутствие матушки рядом, чтобы подхватывать его, когда слабели руки. Но она днями напролет пропадала в купеческом доме, где служила гувернанткой. Зимой же про гуляния можно было и вовсе забыть: Нева туго затягивала город в ледяной корсет. По такому катку и здоровому человеку передвигаться было непросто. Петербург щедро баловал своих жителей наводнениями, ветрами, метелями и в особенности долгими зимами. Иногда они казались Саше бесконечными. Порой он даже думал, что бог в одночасье отменил весну за грехи человечества.
Тем не менее Саша считал себя весьма занятым человеком. Дел у него и правда было невпроворот. Например, он ежедневно изучал внутренний дворик их доходного дома. Конечно, с большей радостью Саша принялся бы штудировать Петербург с парадного фасада, но туда выходили только окна комнаты, в которой жил инженер. Вот уж кто мог всласть любоваться и набережной, и прохожими. Но инженер этой роскоши не ценил. Почти все время он проводил в типографии, на которой работал, и комнату свою запирал. Отборный вид бездарно пропадал. Саше оставалось днями напролет зубрить повадки местного дворника. Вскоре юноша мог сдавать по нему экзамен. Других экзаменов ему не полагалось: к своим шестнадцати годам, в силу своего положения, Саша нигде не учился. Матушка как могла занималась его домашним образованием. Помимо дворников, Саша неплохо разбирался в сером цвете камней. После метели кирпичи в стене напротив их окна выдавали идеальный серый, но вовсе не такой насыщенный, как после короткого легкомысленного снегопада.
Впрочем, не только камни и приставленные к ним дворники занимали досуг юноши. Он был вполне полноценным человеком и смотрел в окно лишь по несколько часов в день. Значительную часть времени Саша посвящал своему основному занятию – поэзии. Писал он самозабвенно, помногу, запоем. Вечерами Саша встречал матушку ворохом бумаги и читал ей до глубокой ночи, переходя на шепот, когда со службы возвращался инженер. Иногда Саша путал листы местами. Это было не страшно. Во-первых, потому что писал он по большей части об одних и тех же средневековых рыцарях и американских следопытах, совершавших одни и те же беспримерные подвиги. А во-вторых, его матушка так утомлялась за день с двумя толстокожими и твердолобыми наследниками славного купеческого рода, что, слушая сына, спала с открытыми глазами.
Инженер также участвовал в образовании юного соседа по мере сил. Раз в месяц он торжественно вручал Саше очередной толстый номер «Вестника Европы». Это был единственный журнал, который инженер выписывал. Кроме него, он и вовсе ничего не читал. Видимо, уставал от книг в своей типографии. Тем самым инженер играл в собственных глазах роль просветителя юношества. За неимением других представителей он довольствовался Сашей. После того как молодой человек проглатывал очередной том «Вестника», инженер приходил в его комнату и они неспешно обсуждали статьи, поэзию и прозу.
Наконец, было у Саши еще одно, исключительно тайное, увлечение. Юноша скрывал его даже от матушки. Внешне оно выглядело весьма обыденно. Каждое воскресенье, когда инженер проводил дома свой законный выходной, на пару часов в первой половине дня он дозволял Саше постоять у окна его просторной комнаты. Сам хозяин в это время либо читал новый номер «Вестника Европы», если месяц только начался, либо перечитывал старые. Иногда он просто дремал. Саша стоял за занавеской так тихо, что несколько раз инженер забывал про него и, отправляясь по делам, запирал комнату вместе с мальчиком.
Это были самые счастливые моменты в жизни Саши. Таинственность же этого увлечения, его сокровенность, не доверяемая даже самому близкому человеку на свете, заключалась в том, что юношу привлекал вовсе не вид из окна на набережную. Дело в том, что иногда по воскресеньям под окнами инженера прогуливался ангел. Ангел учился в последних классах женской гимназии – судя по форме, которую гимназисток обязывали носить и в выходные дни. Саша читал об этом в «Вестнике». Ангел ходил по земле, а Саша смотрел на него свысока, с третьего этажа. Девушка неизменно появлялась под руку с высокой статной дамой, видимо, матерью. Каждый раз они проделывали один и тот же путь по набережной под окнами инженера. Саша отлично знал, что счастье не вечно и заканчивается за мостом, где набережная делала поворот. Он легко сумел бы убедить себя в том, что девушка плывет над мостовой, если бы не изящные ботиночки или сапожки. К несчастью, заветная пара появлялась на набережной не слишком исправно и далеко не каждое воскресенье. Но свой рыцарский пост, свою сторожевую башню Саша не покидал ни при каких обстоятельствах, даже если руки совсем отказывались слушаться. В таких случаях он наваливался на подоконник и упирался лбом в раму.
Их роман длился уже больше года. Саша всерьез считал это романом, хотя они даже не знали друг друга. Но ведь были же у них свидания, пусть и не каждую неделю, и признания в любви, которые он шептал ей через стекло, и его нежные взгляды, порхающие вокруг нее несмелыми мотыльками. Однажды Саша даже подарил своей даме цветы – нарисовал букет пальцем на морозном стекле. Конечно, девушка не могла этого видеть, даже если бы подняла голову. Чтобы принять прекрасный букет, ей бы пришлось перейти на другую сторону канала, обернуться, найти его окно в третьем этаже, встретиться с ним взглядом и лишь тогда улыбнуться. С момента первого появления гимназистки под Сашиными окнами его стихи не изменились. Саша по-прежнему писал о рыцарях и следопытах. Он не сомневался, что ангелы способны жить только в сердце, а не на бумаге.
Март 1911 года осыпал город мелкими упреками серых дождей, дымился по утрам паром в подворотне, просился в дом сквозь дряхлую раму окна жалобным сквозняком. Саша сидел на заправленной постели абсолютно без дела. Инженер недавно пришел со службы и заперся у себя. Матушка еще не вернулась от своих оборванцев. Дворник прятался где-то от назойливой мороси. Вода превращала пейзаж в несносную акварель. Саша никак не мог решиться, о чем ему писать сегодня: о рыцарях или о следопытах. Он клевал носом и старался не дышать слишком глубоко, чтобы не спугнуть спасительный сон. И вдруг в дверь постучали.
Выждав немного по обыкновению, инженер открыл дверь и вошел. В руках он держал новый, вкусно пахнущий бумагой и кожей экземпляр журнала «Вестник Европы». «Ах да, март…» – успел подумать Саша.
– Надо признать, весьма удивлен, братец.
С этими словами инженер несколько картинно протянул Саше увесистый том. Юноша не обратил внимания на его реплику. Он был уже весь там, под толстой кожей нового номера. Саша стряхнул с себя остатки сна, устроился на постели поудобнее и на мгновение замер. Это был целый ритуал – чтение «Вестника Европы». Саша деловито послюнявил палец и открыл обложку.
Папиросная бумажка, за ней вставка с портретом. Подписано: Стасюлевич. Седовласый, с тросточкой. Следующая страница – титульная.
«„Вестник Европы“, журнал. Март. Санкт-Петербург, 1911 год».
Саша раскрыл журнал сзади и принялся читать оглавление.
«Начало эпохи освобождения крестьян» Семенова-Тян-Шанского.
«Ну, это не в первую голову, после прочтем», – решил Саша.
«Осенью», рассказ В. Муйжеля.
«Какая же осень, весна вон на дворе», – ворчал он про себя.
«Смерть», стихотворение Дмитрия Цензора.
Саша читал оглавление и дошел уже почти до самого конца.
«Провинциальное обозрение». Памяти Михаила Матвеевича Стасюлевича.
«Ах, так вот к чему фото в начале», – догадался Саша.
П. Д. Боборыкин «Прорыв в вечность»
«Баллада о рыцаре без лошади», стихотворение Александра…
Саша вздрогнул и захлопнул журнал.
Чтобы вновь раскрыть увесистый том «Вестника» на оглавлении, Саше потребовалось время: руки дрожали, не слушаясь, а глаза будто чем-то заволокло. Саша наконец справился и начал заново. Ближе к концу страницы сердце снова заколотилось.
…«Провинциальное обозрение». Памяти Михаила Матвеевича Стасюлевича. П. Д. Боборыкин «Прорыв в вечность». «Баллада о рыцаре без лошади», стихотворение Александра…
Надрывая бумагу непослушными руками, Саша перелистнул на стихотворение. Прочитал несколько строчек. Затем встал, сгреб костыли и застучал по комнате.
Никаких сомнений. В знаменитом журнале «Вестник Европы» за март 1911 года сразу следом за повестью П. Д. Боборыкина «Прорыв в вечность» была напечатана баллада его сочинения, под его именем. Бегло прочитав балладу, Саша удостоверился, что это именно его текст. Мысли пребывали в полном беспорядке. Он хотел кинуться к инженеру, но застеснялся. Битый час Саша то садился, то поднимался, гремя костылями, то хмурился, то улыбался. В сущности, в его жизни никогда ничего не происходило. Он оказался не готов к первому полноценному, полнокровному и бескомпромиссному событию.
Когда вернулась матушка, Саша буквально наскочил на нее и едва не сбил с ног.
Затем он показывал ей журнал, а она признавалась, что когда-то давно передала несколько его стихов одному профессору университета, которого встречала у купеческих барчуков, и, видимо, через него как-то все и устроилось. Матушка сетовала, что тот профессор не сказал прежде ей, чтобы она могла упредить его, Сашу. Саша читал свою балладу, как заправский поэт, вытянувшись в струнку на костылях в комнате инженера. Матушка держала раскрытый журнал перед его лицом, когда он опирался на костыли, так как Саша не помнил своих баллад наизусть. Инженер и хвалил, и немного критиковал, но больше хвалил, а затем все аплодировали. Юный поэт изящно кланялся и даже ни разу не упал. Вечер пролетел мгновенно, как и должны пролетать вечера в юности и как они никогда не пролетали у Саши. Он скоро утомился и рано пошел в постель. Ему снились многотомные сны с продолжением, и поутру он не вспомнил ни одного.
На следующий день был выходной, и все остались дома. Саша сидел на кровати, зачарованный и хмельной от глубокого глотка судьбы. Матушка все не могла насмотреться на улыбающегося сына, как будто видела его впервые. Саша уже успокоился и степенно листал «других», как он особенно подчеркнул в беседе с инженером, авторов. Петербургская весна за окном силилась изобразить что-то вроде солнца. Получился этакий желток, размазанный по облакам, но в общем вполне сносно. В коридоре послышался шум. Кажется, там кто-то переговаривался. Почти сразу в их дверь постучали, они откликнулись, и инженер учтиво пригласил в их комнату незнакомца.
– Это к вам, гость.
Инженер ушел к себе. А мужчина остался стоять в дверях в нерешительности.
– Простите, я позволил себе взять ваш адрес в редакции…
Он запнулся, его взгляд упал на обложку журнала, который держал в руках Саша, и гость продолжил:
– … «Вестника Европы».
Матушка поднялась.
– Простите, с кем имею честь?
И тут Саша с несвойственной ему прытью вскочил с кровати, едва не забыв костыли и не рухнув перед посетителем на пол. Он выглядел ошалелым.
– Мама, ну что ты, что ты? – запричитал он, почти захлебываясь.
Саша встал рядом с вошедшим, поклонился ему, поклонился матушке, несколько неказисто вытянул руку в неопределенном направлении и произнес:
– Матушка, позвольте вам представить: Блок, Александр Александрович.
И, внезапно обессилев, Саша опустился обратно на кровать.
– Как же так? – озадаченно спросила матушка.
Она не спешила предложить гостю стул. Ошарашенный Саша вытащил из ящика стола фото, очевидно, вырезанное им откуда-то.
– Вот. Это он. Там подписано.
Матушка нацепила очки и, как заправский жандарм, начала сверять изображение с оригиналом. Во время всех этих манипуляций Блок послушно стоял как ни в чем не бывало. Наконец матушка спохватилась:
– Ой, да как же, что же вы стоите?
Она почти насильно усадила визитера на собственное вязание, так что тому затем пришлось незаметно для хозяйки доставать из-под себя спицы. Блок еще раз представился, уже сам, и удостоверил свою личность. Саша смотрел на него с полуразинутым ртом. Еще день назад он глядел бы и вовсе с разинутым, но за последние сутки в его жизни это было не первое чудо, и он как будто начал к ним привыкать.
Матушка заговорила первая, видимо, решив сразу придать беседе интеллектуальное направление. Она сказала, что сначала подумала, будто вошедший – Оскар Уайльд. Блок несколько неуверенно кивнул. Матушка тут же поспешила поправиться и добавила, что, мол, Уайльд-то умер давно. И тактично присовокупила: как она слышала. Блок кивнул еще более неуверенно. Здесь вмешался Саша и отметил, что его матушка не очень сильна в современной поэзии. И добавил: в отличие от вас, Александр Александрович. Все засмеялись, и дальше разговор покатился уже свободно, как по рельсам. Блок рассказал, что познакомился с творчеством Саши в этом самом журнале – он еще раз взглянул на обложку – «Вестник Европы», и оно весьма его впечатлило. Более того, Блок верит в большое поэтическое будущее своего визави и видит в нем несомненный талант. Потом они говорили о поэзии, и всё вокруг Саши плыло в сказочном тумане. На прощание Блок подписал ему свою фотографию. Гость уже собирался уходить, когда Саша придержал его за лацкан элегантного пиджака. Блок наклонился.
– Александр Александрович, а что стало с вашей прекрасной дамой?
Блок едва заметно улыбнулся и ответил:
– Я женился на ней.
Он поклонился и направился к двери. У порога Блок обернулся и сказал Саше:
– Никогда не женитесь на своей прекрасной даме, тезка.
Когда Сашина мама и Блок вышли из квартиры на общую лестницу, он спросил:
– Как вам удалось напечатать его стихотворение?
Женщина проверила, плотно ли она затворила за собой дверь.
– Понимаете, я ничего не печатала. Он у меня никуда не выходит, вы же видели. Читает только «Вестник Европы», ему сосед приносит. Я однажды в этот «Вестник» тайком от Сашеньки его стихи носила, так они меня там на смех подняли. Сказали, у нас только маститые авторы печатаются.
Блок улыбнулся.
– Я его стихи туда просто вклеила.
– Вклеили? – удивился Блок.
– Инженер наш, который вас впустил, на типографии служит. Вот через него-то я и устроила, чтобы стихотворение Сашеньки набрали на листе с двух сторон шрифтом, похожим на этот «Вестник», а заодно и новую последнюю страницу с оглавлением мартовского номера. В оглавлении – все то же самое, только Сашин стих еще добавлен. Потом я взяла эти два листа, со стихотворением и с оглавлением, и вклеила их в журнал. Полночи провозилась, пока Сашенька спал, чтобы аккуратно получилось. Сам журнал мне инженер пожертвовал. Очень мне помог.
– А как же номера страниц? Они же в журнале по порядку идут… – спросил Блок.
– Так я же в самый конец журнала вклеила. Выдрала страницу с настоящим оглавлением, а вместо нее балладу Сашеньки и новое оглавление пристроила. На Сашином листе инженер пропечатал нужные номера страниц, их мы в новом оглавлении и указали.
– Надо же, – Блок стал натягивать перчатки, – вы сами как типография. Странная типография, выпускающая журналы в единственном экземпляре…
– А как же иначе, дорогой вы мой, – запричитала женщина, – он же у меня целыми днями дома, как икона в углу. Что он видит-то в жизни своей… Стихи пишет, души в них не чает… Вот и затеялась я с журналом этим… С инженером мы условились, чтобы он принес Саше новый «Вестник» как обычно, будто ему ничего неизвестно, будто не сам он этот журнал подделывал… А когда я поняла, что с журналом все сладится, то вдруг испугалась. Стихи в журнале – это, конечно, чудо, но чудо какое-то маленькое, понимаете, а что если его Сашеньке мало будет? Так мне хотелось для него чуда большого, чтобы ком в горле… Тогда-то я и раздобыла адрес ваш нынешний у профессора, что к барчукам моим ходит, и вот я к вам, как снег на голову, на Большую Монетную: здравствуйте, Александр Александрович, сын у меня есть, не ходит, сидит да стихи пишет и вас, видно, очень ценит, раз портрет ваш я у него в столе видела, так вы придите и скажите ему, что прочли будто бы стихи его, что стихи-то неплохие, с вас-то не убудет, дорогой вы мой человек, Александр Александрович…
Она заплакала. Блок приобнял ее.
– Ну, эту часть истории я знаю.
Женщина вытерла лицо и что-то протянула Блоку. На лестнице было плохо видно, Блок прищурился:
– Что это, деньги, что ли?
Он поморщился.
– Будет вам, будет.
Блок начал спускаться вниз.
– Конфет, что ли, ему купите, – добавил он на ходу.
Затем, видимо осознав неловкость фразы, остановился и обернулся:
– Скажите, а другие с вас деньги брали? За журнал? Инженер этот или компаньоны его на типографии? Брали?
Женщина комкала в руках ассигнации.
– Нет, Александр Александрович, никто не взял.
Пока матушка провожала Блока, Саша сидел на кровати и гладил шершавую обложку журнала.
В его голове словно открыли кран, из которого безудержно хлестало счастье. Оно разливалось по всему телу, и с каждой секундой Саше становилось теплее. А кран все не закрывали, и счастье все текло и текло. Блок только что ушел, а Саша уже забыл о его визите. Юноше было совершенно безразлично, что значит его баллада для мировой поэзии и как ее оценивают знаменитые авторы. Если бы сам Пушкин вдруг пришел к нему, задорно тряся кудрями, и принялся его нахваливать, Саша и про него позабыл бы тотчас же. Он не слишком жаловал свои стихи, не ценил их и занимался рифмоплетством скорее со скуки. Но его баллада была напечатана! А значит – и в этом Саша был почему-то абсолютно уверен – все гимназистки Санкт-Петербурга обязательно прочтут его стихотворение, и, что гораздо важнее, его прочтет та самая главная из всех гимназисток, которая иногда прогуливается по набережной канала по воскресеньям.
И тогда они с ней, наконец, встретятся, в конце мартовского номера «Вестника Европы», на странице четыреста сорок три.
