1717. Белая амбра
Ветер продувал насквозь прямые, как лучи, петербургские линии, и заодно придавал ускорение некоторым пешеходам. Рене и не заметил, как этот резкий осенний ветер донес его до дома – вместе с опавшими листьями и сорванными с деревьев ветвями. Рене и чувствовал себя сейчас таким вот никчемным, легким и беспомощным листком, оторванным от кроны и гонимым пронзительным ночным ветром. В разрывах туч светила чертовка-луна, у соседей протяжно выла собака – к покойнику, не иначе. Рене вошел в дом с черного хода и, не заходя к себе, сразу заглянул в комнату к Десэ. Француза там не было. Рене прошел по коридору до конца, бесшумно ступая в своих высоких замшевых ботфортах – в эту ночь он был одет дорого, но скромно. Скромная роскошь, словно стыдящаяся себя, и черная полумаска – типичный наряд золотого мальчика, решившегося посетить злачное место. Рене отодвинул коврик, изображавший торжество Юпитера и Юноны, и постучал условным стуком – на мотив сарабанды.
Десэ открыл ему – он был в прозекторском фартуке и в перчатках, белокурые волосы его собраны были в гулю на макушке.
– Заходи, но ничего не трогай – иначе нахватаешься, – предупредил Десэ, запирая за ним дверь, – Я вижу, ты славно погулял.
Скамья у стены вся заставлена была склянками и ретортами. Рене снял с себя плащ, расстелил на полу и уселся на него, обхватив руками колени. С пола, запрокинув голову, следил он за тем, как Десэ разливает жидкости по сосудам. Нижнюю часть лица француз прикрывал платком – чтобы не надышаться ядовитыми испарениями.
– Что ты сидишь? – удивился Десэ, – Что-то случилось? Наконец-то подцепил в борделе триппер?
– Я проигрался, Десэ, – убито сообщил Рене, и запустил унизанные кольцами пальцы в свои волнистые волосы – небольшая, скромная, но дорогая шляпа тут же свалилась с его головы и упала рядом, – Я продулся, просто в пух и прах. Я в долгах по уши. Завтра буду бегать по городу и занимать деньги.
– Тогда не разбрасывайся шляпами, – Десэ скосил глаза, но головы не повернул, продолжил разливать свои растворы, – где ты играл? У Лившица?
– У фрау Хрукиной, – загробным голосом признался Рене. Десэ на мгновение повернулся к нему, скривил лицо и опять вернулся к своим колбам:
– У Хрюкиной, – поправил он, – и как тебя, несуразного, занесло в такое место? К ним даже я не хожу. Шулер на шулере. Они и курицы свои собирают – специально для таких вот дураков вроде тебя. С кем ты там был?
– Юнкер Нежин, юнкер Бергхольц… – отвечал Рене, свекольного цвета под своей маской.
– Этот Нежин твой – наводчик, имей в виду, получает процент от заведения за таких вот золотых лошков – как ты, – Десэ взял пробирку и принялся выпаривать содержимое над спиртовкой, – Я должен был сказать тебе, но кто же знал, что тебя понесет в подобный гадюшник. Отчего такая мысль вообще посетила твою…скажем так, миниатюрную голову?
– Оттого, что царь запретил игорные дома, – сознался Рене, – и мы с Бергхольцем решили, что это дело стоящее – раз царь его запрещает.
– А то, – согласился Десэ, – унылые вещи запрещать не станут, например, заутреню или сельдерей. И что же ты теперь будешь делать, беспечный игрок?
– Займу денег у де Монэ, он давно ко мне неровно дышит, – легкомысленно отвечал Рене.
– Про де Монэ непонятно, чего он взаправду хочет, – задумчиво проговорил Десэ, – сегодня был у нас братец Гасси, и хвастался в своей иронической непосредственной манере, как его атаковали две дуры-Балкши. Сестрица и племянница твоего Виллима Ивановича. И хотели от него – ты не поверишь – чтобы тот, как знатный алхимик, составил для них приворотное зелье.
– А что Гасси?
– А что Гасси – фыркнул на них и пошел дальше. Потом, правда, жалел – младшая Балкша чудо как хороша, можно было бы ради нее и намешать в реторте травы с говном и кровью, в обмен на ее поцелуй. Но, с другой стороны, с дурами свяжешься – потом не оберешься хлебать. Так вот, сдается мне, Балкши ищут зелье не для себя, а как раз для Виллим Ивановича, приворожить к нему венценосную патронессу.
– Я не умею делать такие вещи, – вздохнул Рене.
– И я не умею, – ответил Десэ, – но за хорошие деньги намешал бы им чего-нибудь позловоннее, добрым свиньям все на пользу. Лучше уж сочинить для де Монэ приворотное зелье, чем позволять ему себя тискать. И вообще, малыш, почему ты не попросишь денег у Гасси – он, конечно, победнее Виллима Ивановича, но он не будет хватать тебя за бока.
– Он сразу даст мне по шее, – печально сказал Рене, – вот почему, смотри.
Рене вытянул перед собою левую руку – на безымянном пальце больше не было перстня с розовым камнем, фамильного достояния Левенвольдов.
– Проиграл? – догадался Десэ.
– Там был один тип, он, кажется, нарочно хотел выиграть именно его, – отвечал Рене тихим, смущенным голосом.
– Завтра ночью я зайду к Хрюкиной и попробую отыграть твое сокровище обратно, – сердито пообещал Десэ, – ты только скажешь мне, что это был за тип. Надеюсь, что мне не доведется зарогатиться канделябром.
Рене молчал, и не сводил с учителя внимательных глаз – он не верил своему счастью. Десэ снял перчатки, опустил платок с лица на шею и выдвинул из-под стола потайной ящичек:
– Подойди-ка сюда, но только – повторяю – ничего не трогай.
Рене осторожно подошел и вытянул шею – на дне ящичка лежали три одинаковых перстня с розовым камнем, точь-в-точь такие, как был у него.
– Выбирай любой, – разрешил Десэ.
– Это что – копии? – удивился Рене.
– Отчего же, оригиналы. Как думаешь, откуда они берутся? Неужели твой отец заказывает подобные вещи у обычного жидовского ювелира? Вот еще какая штучка есть, – Десэ из глубины ящичка извлек изящный рубиновый крест, раскрыл его – внутри крест оказался полым, – в нем, по-хорошему, должна помещаться капсула, – пояснил он. Десэ спрятал крест, взял один из перстней и сам надел на палец оцепеневшего Рене:
– А теперь, малыш, как и принято в вашей благородной рыцарской семье – сам сочини для него начинку. И постарайся успеть, пока не затеплится заря.
Наутро Рене явился во дворец, на дежурство в царицыных покоях – с чугунной после бессонной ночи головой и с небольшим опозданием. Иоганн Бергхольц, еще один ночной искатель приключений, уже поджидал его возле дверей, задумчиво подпиливая розовые ногти.
– Хозяйка – там? – шепотом спросил Рене.
– На месте, – кивнул Бергхольц и спрятал пилочку.
– Ругается на меня?
– Наоборот, поет, – отвечал Бергхольц, – разве что спросила – где мой Красавчик, на какую фифу он меня променял?
– Шутишь? – Рене прижался ухом к двери – в покоях действительно слышалось жизнерадостное, хотя и несколько фальшивое пение.
– Не-а, – с наигранной серьезностью отвечал Бергхольц, – Нисколечко.
Рене вовремя отстранился от двери – в покои проследовал величественный, молочно-золотой Виллим Иванович де Монэ с пухлой папкой в руке, и Рене распахнул перед ним створку двери:
– Доброе утро, Виллим Иванович. Как спалось?
– Привет, Красавчик, – Виллим Иванович потрепал Рене по щеке, и вгляделся в него, прищурясь, – ему очень нравилась собственная молодая копия, – Спал омерзительно, никак не мог подобрать рифму к слову «рудольштадт». И понесло старого дурака стихи сочинять, как будто дел без этого мало…
– Кронштадт, – подсказал было Рене, но Виллим Иванович отмахнулся:
– Хоть ты не издевайся, – и прошел со своей папкой в покои.
– Вот почему он тебя помнит, а меня нет? – огорчился Бергхольц.
– Потому что они друзья с моим Гасси, – утешил Рене, – Как ты проигрыш собираешься отдавать, наперсник разврата?
– Папи, – закатил глаза Бергхольц, – хоть он и всыплет мне дома по первое число. А тебя кто спасет – твой Гасси?
– Пока Гасси ходит со своим адъютантским стеком – я не пророню ему ни слова. Неохота сделаться похожим на полосатую лошадь – зебру. Гасси сначала бьет, а потом только думает. Вот, – Рене кивнул на дверь, ведущую в покои, – те две персоны, на которых вся моя надежда.
– И не страшно тебе! – восхитился Бергхольц. Рене лишь пожал плечами.
Прошуршали шелковые платья – в приемную явились две дуры-Балкши, мать и дочь. Высокие, с тонкими, как ножки бокалов, талиями, жгуче-синеглазые, они повернули одновременно в сторону камер-юнкеров свои изящные, на высоких шеях, как у породистых аргамачек, головы и произнесли хором:
– Привет, Красавчик! – и шелковым вихрем исчезли за дверью.
– Ну вот, отчего все видят только тебя, а меня здесь как будто нет, – совсем расстроился Бергхольц, – А почему ты их пустил?
– У них право большого входа, как и у нас с тобою, – разъяснил Рене, – с октября сего года. Читай регламент внимательно, Гензель.
– Красивая племяшка у де Монэ, – мечтательно изрек Бергхольц.
– Все равно, Гензель, это же – Балкши, – предостерег благоразумный Рене, – Существа хтонические и неуправляемые, наподобие фурий. Моя Grand-mère écossaise, моя шотландская бабушка, рассказывала нам, детям, о банши – это такие шотландские прекрасные менады, но совершенно невоспитанные. Банши, Балкши…
– Но, Рене, – у них тончайшие талии при дворе и, говорят, лучшие ноги, – аргументировал свои предпочтения Гензель Бергхольц.
Получаса не прошло – веселенькие Балкши прошуршали обратно:
– До встречи, Красавчик!
Рене и Гензель придержали им двери, и старшая Балкша до неприличия пронзительно уставилась на руку Рене – на его перстень с розовым камнем. Но ничего не сказала. Что-то прошептала дочери на ухо, обе захихикали и полетели дальше по своим ведьминским делам.
– Почему все видят только тебя! – запричитал юнкер Бергхольц, – Красавчик, Красавчик – и никогда Гензель Бергхольц?
– Иди сюда, я подведу тебе глаза, – поманил несчастного Рене, – и все немедленно тебя оценят.
Бергхольц подошел к нему, Рене развернул его к окну, извлек из кармана карандашик и ловко нарисовал завистливому юнкеру стрелки. Отошел, прищурившись, от своего произведения, вернулся и подвел еще и брови. Нахмурился, счел картину несовершенной, и переклеил несколько мушек:
– Теперь хорошо. Можешь блистать.
– Мальчики, а что это вы делаете? – в приемную просочилась молоденькая карлица Агаша и с любопытством наблюдала за преображением камер-юнкера.
– Гензель хочет тебе понравиться, – раскрыл интригу Рене.
– Он и так мой самый любимый! – карлица обняла точеную ножку юнкера Бергхольца и украдкой пощекотала, – Правда, Ягашечка?
Ягашечка немедленно залился краской под своими белилами.
– Хозяйка в дому? – деловито спросила Агашка. Вопрос был задан по-русски, и Рене по дикости своей его не понял, а Бергхольц ответил также по-русски:
– В дому. С Виллим Ивановичем.
– Доброй охоты, мальчики, – карлица мышкой скользнула за дверь, а Рене сказал весело Бергхольцу:
– Вот видишь! Тебя оценили.
– Да ну тебя, – обиделся заметно похорошевший «Ягашка».
По коридорам близились звуки – детского смеха и рева одновременно, и в приемную явилась мамка с двумя принцессами и ревущим принцем на руках. Завидев юнкеров, принц прекратил реветь, ошеломленный их слепящей красотою.
– Смотрите, ваше высочество – цаца, – мамка поднесла трехлетнего залитого соплями бутуза поближе к сияющему шитьем Бергхольцу. Принц не терял ни минуты – он с недетской силой дернул юнкера за жемчужную пуговицу, оторвал ее и тут же проглотил.
– Не переживайте, завтра мы вернем ее вам обратно, – пообещала мамка.
– Премного благодарен, – пробурчал Бергхольц.
Принцессы, черненькая и беленькая, лет им было вроде бы девять и восемь, исподлобья смущенно смотрели на Рене.
– Как тебя зовут? – по-русски спросила младшая, Лизхен. Она была кудрявая и толстенькая, с голубыми, чуть навыкате, глазами.
– Рейнгольд Густав фон Левенвольде, моя прекрасная госпожа, – Рене, как паладин былых времен, грациозно опустился на одно колено и поцеловал липкую от конфет руку девочки. А потом уж, чтобы дважды не кланяться – руку ее сестры.
– Ты придешь к нам кататься на лошади? – важно и требовательно спросила Лизхен.
– Я плохо держусь в седле, – признался Рене, – разве что у вашего высочества найдется для меня ослик.
– Я прикажу привести для тебя пони, – пообещала величественная Лизхен, – Так ты придешь?
– Как прикажет моя госпожа, – Рене еще раз поцеловал детскую ручку, в мыслях поминая позабытую принцессой богиню Гигиею.
– Теперь она с тебя не слезет, – шепотом предрекла Рене мамка. Бергхольц отправился объявлять о прибытии августейших высочеств, и процессия проследовала в покои. Принц, лишенный следующих пуговиц, опять заревел, а Лизхен на пороге обернулась и окинула свою будущую игрушку каким-то плотоядным взглядом.
– Тебя опять оценили, – издевательски сказал Рене вернувшемуся Бергхольцу.
– Кое-кому и вовсе предстоит пони, – злорадно прошептал Гензель.
Вдали, в анфиладах комнат, нарастал и приближался звук, напоминающий конский топ. Камер-юнкеры вытянулись по обеим сторонам дверей, и Бергхольц попытался прикрыть место откушенной пуговицы. В приемную ворвалась еще одна – стремительная – процессия. Во главе был Сам, Его Величество, а за спиной маячили – все придворные звезды, Шафиров, скандалист Ягужинский, светлейший князь Меншиков, которого в Риге именовали не иначе как принц Александр, и где-то позади – Гасси в своем белом мундире и с неизменным стеком в руке. Рене и Гензель слаженно и быстро отворили обе створки дверей – царь устремился было в покои, замер на мгновение, глянул на Рене насмешливо и с легкой брезгливостью, что ли:
– Этот молодчик на дверях – он твой братишка, min bruder? – царь повернулся к Гасси быстро и резко, как атакующая кобра, – И в самом деле – вылитый Вилька!
Гасси, прежде гордый и важный, тут отчего-то потерялся и промямлил по-русски нечто невразумительное. Рене, напротив, поклонился изящным отрепетированным поклоном и смотрел на его величество снизу вверх, своими подведенными ангельскими глазами – в его темные, навыкате, глаза. Красивые, стоит сказать, и несмотря на то, что одет был его величество бедно и небрежно – обаяние власти делало его для Рене куда привлекательнее его нарядных спутников.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
