III
Когда дядюшка Голубь отказался отъ суроваго воспитанія внука, послѣдній вздохнулъ съ облегченіемъ.
Онъ скучалъ, сопровождая отца на поля Салера и съ безпокойствомъ думалъ о своемъ будущемъ, видя, какъ тотъ стоялъ на илистой почвѣ рисоваго поля, среди піявокіъ и жабъ, съ мокрыми ногами и сожженнымъ солнцемъ тѣломъ. Его инстинктъ лѣниваго мальчика возмущался. Нѣтъ, онъ не послѣдуетъ примѣру отца, онъ не будетъ обрабатывать поле. Быть карабинеромъ, чтобы имѣть возможность растянуться на пескѣ берега, или жандармомъ, въ родѣ тѣхъ, что приходили изъ уэрты Русафы съ желтьми ремешками и съ бѣлой покрышкой на затылкѣ, казалось ему интереснѣе, чѣмъ обрабатывать рисовыя поля, обливаясь потомъ, стоя въ водѣ, съ ногами распухшими оть укусовъ.
Въ первое время, когда онъ сопровождалъ дѣда на Альбуферу, онъ считалъ такую жизнь сносной. Ему нравилось бродить по озеру, ѣхать, куда глаза глядятъ безъ опредѣленной цѣли, изъ одного канала въ другой, останавливаясь посрединѣ Альбуферы, чтобы поболтать съ рыбаками. Иногда онъ выходилъ на островки и свистомъ раздражалъ одиноко бродившихъ быковъ. Иногда онъ входилъ въ Деесу, собирая ежевику или разрушая кроличьи норы, ища въ нихъ молодыхъ кроликовъ. Дѣдъ хвалилъ его, когда онъ подстерегалъ спавшую лысуху или «зеленую шейку» и укладывалъ ихъ вѣрнымъ выстрѣломъ изъ ружья…
Еще больше ему нравилось лежать по цѣлымъ часамъ въ баркѣ на спинѣ, слушая разсказы дѣда о прошлыхъ временахъ. Дядюшка Голубь вспоминалъ о самыхъ замѣчательныхъ событіяхъ своей жизни, о своемъ обращеньи съ важными особами, о контрабандистскихъ набѣгахъ во время юности, не обходившихся безъ стрѣльбы, или, углубляясь въ свои воспоминанія, онъ говорилъ объ отцѣ, первомъ Голубѣ, повторяя то, что въ свою очередь слышалъ отъ него.
Этотъ рыбакъ былыхъ временъ, никогда не покидавшій Альбуферы, былъ свидѣтелемъ великихъ событій. И дядюшка Голубь разсказывалъ внуку о путешествіи къ Альбуферѣ Карлоса IV и его супруги, когда онъ самъ еще и не родился на свѣтъ. Это однако нисколько не мѣшало ему описать Тонету большія палатки съ флагами и коврами, воздвигнутыя между соснами Деесы для королевскаго пиршества, музыкантовъ, своры собакъ, лакеевъ съ напудренными париками, сторожившихъ телѣги съ съѣстными припасами. Король въ охотничьемъ костюмѣ обходилъ стрѣлковъ – крестьянъ изъ Альбуферы, почти обнаженныхъ, вооруженныхъ старыми пищалями, удивляясь ихъ подвигамъ, тогда какъ Марія Луиса гуляла въ тѣнистомъ лѣсу подъ руку съ дономъ Мануэлемъ Годой.
И вспоминая объ этомъ знаменитомъ посѣщеніи, старикъ запѣвалъ пѣсенку, которой его научилъ отецъ:
Его дрожавшій голосъ принималъ во время пѣнія насмѣшливое выраженіе, при каждомъ стихѣ онъ подмигивалъ, какъ тогда, когда обитатели Альбуферы придумали четверостишіе, мстя за экскурсію, которая своей пышностью казалась насмѣшкой надъ смиренной нищетой рыбаковъ.
Эта счастливая для Тонета пора продолжалась недолго. Дѣдъ становился все требовательнѣе и деспотичнѣе. Видя, что внукъ наловчился управлять баркой, онъ уже не позволялъ ему бродить, когда захочется. Съ утра онъ поднималъ его на ловлю, точно засаживалъ въ темницу. Онъ долженъ былъ собрать опущенныя прошлой ночью большія сѣти, въ которыхъ извивались угри, и снова опустить ихъ: работа, требовавшая извѣстнаго напряженія, заставлявшая его стоять на краю барки подъ жгучими лучами солнца.
Дѣдъ слѣдилъ неподвижно за работой мальчика, не оказывая ему помощи. Возвращаясь домой, старикъ растягивался на днѣ барки, какъ илвалидъ, предосгавляя вести ее внуку, который задыхался, дѣйствуя весломъ. Рыбаки издали привѣтствовали морщинистое лицо дядюшки Голубя, показывавшееся у края барки. «Ахъ, хитрецъ. Какъ удобно онъ устроился! Бездѣльничаетъ, какъ пальмарскій попъ, а бѣдный внукъ обливается потомъ, работая весломъ!» Дѣдъ возражалъ съ авторитетностью учителя: «Такъ учатся люди! Точно такъ же его самого училъ отецъ!»
Потомъ наступало время ловли острогой: поѣздка по озеру отъ заката и до восхода солнца, въ темнотѣ зимнихъ ночей. Тонетъ присматривалъ на носу за кучей сухихъ листьевъ, горѣвшихъ, какъ факелъ, распространяя по черной водѣ широкую кровавую полосу. Дѣдъ становился на кормѣ съ острогой въ рукѣ: это былъ желѣзный трезубецъ съ острымъ концомъ, страшное орудіе, которое впившись въ предметъ могло быть оторвано только съ большими усиліями и страшными слѣдами разрушенія. Свѣтъ проникалъ до самаго дна озера. Ясно выступали раковины, водоросли, цѣлый таинственный міръ, незримый днемъ. Вода была такъ прозрачна, что, казалось, барка носится въ воздухѣ. Обманутыя свѣтомъ рыбы слѣпо бросались на красное сіяніе и – цапъ! – каждымъ ударомъ дядюшка Голубь вытаскивалъ изъ глубины жирную рыбу, отчаянно трепетавшую на концѣ остраго трезубца.
Этотъ способъ рыбной ловли приводилъ Тонета на первыхъ порахъ въ восторгь. Однако мало – по – малу развлеченіе превратилось въ рабство и онъ начиналъ ненавидѣть озеро, съ тоской глядя на бѣлые домики Пальмара, выдѣлявшіеся на темной линіи тростниковъ.
Съ завистью вспоминалъ онъ о первыхъ годахъ, когда свободный отъ всякихъ другихъ обязанностей, кромѣ посѣщенія школы, онъ бѣгалъ по всѣмъ уличкамъ деревушки, слыша, какъ всюду сосѣдки называли его хорошенькимъ и поздравляли мать.
Тогда онъ былъ еще своимъ собственнымъ господиномъ. Больная мать говорила съ нимъ съ блѣдной улыбкой, извиняя всѣ его выходки, а Подкидышъ выносила всѣ его дерзости съ кротостью низшаго существа, съ благоговѣніемъ взирающаго на болѣе сильное. Кишѣвшая между хатами дѣтвора видѣла въ немъ своего предводителя и всѣ шли вдоль канала, бросая камнями въ утокъ, убѣгавшихъ, крякая подъ крики женщинъ.
Разрывъ съ дѣдомъ обозначалъ возвращеніе къ старой вольной жизни. Онъ уже не будетъ уходить изъ Пальмара до зари, чтобы до ночи оставаться на озерѣ. Весь день былъ въ его распоряженіи въ этой деревушкѣ, гдѣ изъ мужчинъ оставались только священникъ, школьный учитель и начальникъ морскихъ карабинеровъ, который прогуливался съ своими свирѣпыми усами и краснымъ носомъ алкоголика на берегу канала, между тѣмъ, какъ женщины пряли въ дверяхъ, оставляя улицу въ распоряженіе дѣтишекъ.
Освободившись отъ труда, Тонетъ возобновилъ старыя дружбы. У него было два товарища, родившіеся по сосѣдству: Нелета и Піавка.
Дѣвочка не имѣла отца. Ея мать была торговкой угрями въ городѣ. Въ полночь она нагружала свои корзины на баркасъ, именуемый «телѣгой угрей». По вечерамъ она возвращалась въ Пальмаръ, рыхлая и тучная, утомленная дневнымъ путешествіемъ, ссорами и торгомъ на рынкѣ. Бѣдная женщина ложилась до наступленія ночи, чтобы встать съ первыми звѣздами и такая ненормальная жизнь не позволяла ей заботиться о дочери. Дѣвочка росла на попеченіи сосѣдокъ и главнымъ образомъ матери Тонета, часто дававшей ей поѣсть и обращавшейся съ ней, какъ съ новой дочкой. Дѣвочка была однако менѣе послушна, чѣмъ Подкидышъ, и предпочитала сопровождать Тонета въ его экскурсіяхъ, вмѣсто того, что по цѣлымъ часамъ сидѣть и учиться вязать сѣти.
Піавка носилъ ту же кличку, какъ его отецъ, самый знаменитый пьяница во всей Альбуферѣ, маленькій старичокъ, высохшій отъ долголѣтняго пьянства. Оставшись вдовцомъ, съ однимъ только сыномъ, маленькимъ Піавочкой, онъ отдался алкоголю, и народъ видя, какъ онъ жадно и безпокойно посасываетъ вино, сравнилъ его съ піавкой, создавъ такимъ образомъ его кличку.
По цѣлымъ недѣлямъ онъ пропадалъ изъ Пальмара. Порой бывало извѣстно, что онъ бродилъ по деревушкамъ материка, прося милостыню у богатыхъ крестьянъ Катаррохи и Массонасы и высыпаясь въ амбарахъ. Когда онъ долгое время проживалъ въ Пальмарѣ, по ночамъ исчезали изъ каналовъ сѣти, верши опорожнялись до прихода ихъ хозяевъ, и не одна сосѣдка, считая своихъ утокъ, съ крикомъ и плачемъ удостовѣрялась въ пропажѣ одной изъ нихъ. Карабинеръ громко кашлялъ и такъ близко подходилъ къ Піавкѣ, какъ будто хотѣлъ ткнутъ ему въ глаза свои большіе усы. Пьяница протестовалъ, призывая въ свидѣтели святыхъ, за неимѣніемъ болѣе достовѣрныхъ поручителей. Просто это интриги! Людиотятъ его погубить, какъ будто недостаточно онъ уже несчастенъ и бѣденъ, обитая въ худшей хатѣ деревушки! И чтобы успокоить свирѣпаго представителя закона, не разъ выпивавшаго рядомъ съ нимъ и только не признававшаго своихъ друзей за стѣнами трактира, онъ перекочевывалъ на друтой берегъ Альбуферы, не возвращаясь въ Пальмаръ впродолженіи нѣсколькихъ недѣль.
Сынъ его отказывался слѣдовать за нимъ во время этихъ экспедицій. Родившись въ собачьей конурѣ, гдѣ никогда не видно было хлѣба, онъ съ дѣтскихъ лѣтъ пріучился самъ доставать себѣ пищу и вмѣсто того, чтобы сопровождать отца, старался, напротивъ, уйти отъ него, чтобы не дѣлиться съ нимъ плодами своей хитрости и ловкости.
Когда рыбаки садились за столъ, они видѣли, какъ взадъ и впередъ передъ дверью хаты ходитъ чья‑то меланхолическая тѣнь. Она, наконецъ, останавливалась у одного изъ косяковъ двери, склонивъ голову и глядя исподлобья, какъ молодой быкъ, готовый къ нападенію.
Это былъ Піавочка, который обнаруживалъ свой голодъ съ лицемѣрнымъ выраженіемъ смиренія и стыдливости, тогда какъ въ его плутовскихъ глазахъ блистало желаніе завладѣть всѣмъ, что онъ видѣлъ.
Появленіе его произіводило впечатлѣніе! Бѣдный мальчуганъ! И ловя на лету полуобглоданную кость лысухи, кусокъ линя или черстваго хлѣба, онъ набивалъ себѣ желудокъ, переходя отъ двери къ двери. Когда собаки съ глухимъ лаемъ подбѣгали къ одному изъ трактировъ Пальмара, Піавочка также бѣжалъ туда, какъ будто былъ посвященъ въ тайну. То были охотники, стряпавшіе рисъ съ говядиной, люди изъ Валенсіи, пріѣхавшіе на озоро, чтобы съѣсть знаменитое блюдо: «чеснокъ и перецъ». Когда пріѣзжіе, усѣвшись передъ столикомъ трактира, принимались между ѣдой защищаться отъ натиска голодныхъ собакъ, имъ помогалъ мальчикъ въ лохмотьяхъ, которому и удавалось путемъ улыбокъ и отпугиванія злыхъ собакъ остаться хозяиномъ остатковъ сковороды. Отъ карабинера онъ получилъ старую солдатскую шляпу, полицейскій подарилъ ему брюки утонувшаго въ тростникахъ охотника. Его всегда босыя ноги были настолько же сильны, насколько слабы были его руки, никогда не дѣйствовавшія ни шестомъ, ни весломъ.
Грязный, голодный Піавка, на каждомъ шагу бѣшено чесавшій голову подъ грязной шляпой, пользовался большимъ авторитетомъ среди дѣтворы. Тонетъ былъ сильнѣе его, легко расправлялся съ нимъ и всетаки считалъ себя ниже и слѣдовалъ всѣмъ его указаніямъ.
Это былъ авторитетъ человѣка, умѣвшаго существовать за собственный счетъ, не нуждаясь ни въ чьей помощи. Дѣтишки смотрѣли на него съ нѣкоторой завистью, такъ какъ ему не приходилось бояться отцовскихъ выговоровъ и у него не было никакихъ обязанностей. Къ тому же его выходки очаровывали, и малыши, получавшіе дома за малѣйшую неосмотрительность хорошую пощечину, считали себя настоящими мужчинами, сопровождая этого мошенника, который на все смотрѣлъ, какъ на свое, и пользовался всѣмъ: не было такого оставленнаго въ баркахъ предмета, который онъ не дѣлалъ своею собственностью.
Онъ объявилъ открытую войну всѣмъ обитателямъ воздуха, такъ какъ ихъ легче было ловить, нежели обитателей озера. Удивительно умнымъ способомъ собственнаго изобрѣтенія охотился онъ за такъ называемыми мавританскими воробьями, опустошающими Альбуферу. Крестьяне боятся ихъ, какъ злой чумы, такъ какъ они поѣдаютъ значительную часть риса. Лучшимъ его временемъ было лѣто, когда было изобиліе маленькихъ озерныхъ чаекъ, которыхъ онъ ловилъ сѣтью.
Внукъ дядюшки Голубя помогалъ ему при этой работѣ. Они были на половинныхъ началахъ, важно заявлялъ Тонетъ, и оба мальчика по цѣлымъ часамъ подстерегали на берегу озера птицъ, дергая за веревочку и уловляя въ сѣти неосторожныхъ. Наловивъ порядочную добычу, Піавка смѣлый путникъ, отправлялся по дорогѣ въ Валенсію съ сѣтью черезъ плечо, а въ ней чайки махали своими темными крылышками и съ отчаяніемъ выставляли бѣлое брюшко. Маленькій разбойникъ ходилъ по ближайшимъ къ рыбному рынку улицамъ, выкрикивая своихъ птицъ и городскіе мальчики сбѣгались, чтобы купить чаекъ, привязать къ ихъ лапкамъ веревку, и заставитъ ихъ летать на перекресткахъ.
На обратномъ пути между компаньонами начинались пререканія, приводившія къ полному коммерческому разрыву. Съ такимъ жуликомъ положительно нельзя сводить счеты! Тонетъ билъ, билъ Піавку, но не получалъ ни одного очаво изъ полученныхъ за продажу денегь. Легковѣрный, подчиняясь его хитрости, онъ однако снова приходилъ къ нему въ хату, полуразрушенную и безъ дверей, гдѣ тотъ спалъ одинъ большую часть года.
Когда Піавкѣ исполнилось одиннадцать лѣтъ, онъ пересталъ водиться съ своими прежними друзьями. Его инстинктъ паразита побуждалъ его посѣщать церковь, ибо это былъ лучшій путь втереться въ домъ священника.
Въ такой деревушкѣ, какъ Пальмаръ, попъ былъ бѣденъ, какъ любой рыбакъ, но Піавка испытывалъ невольную тягу къ вину въ церковныхъ сосудахъ: о немъ говорили въ трактирѣ съ большимъ восторгомъ, какъ онъ самъ слышалъ. Къ тому же лѣтомъ, когда оэеро, казалось, кипѣло подъ лучами солнца, маленькая церковка казалась ему заколдованнымъ дворцомъ съ ея сумеречнымъ свѣтомъ, проникавшимъ сквозь зеленыя окна, ея стѣнами, выштукатуренными въ бѣлый цвѣтъ, и поломъ изъ красныхъ кирпичей, дышавшимъ влагой болотистой почвы.
Дядюшка Голубь, презиравшій маленькаго разбойника за его ненависть къ труду рыбака, вознегодовалъ, когда узналъ о его новой привязанности. Ахъ, бродяга, бродяга! И какъ онъ умѣетъ выбрать себѣ занятіе!
Когда священникъ отправлялся въ Валенсію, Піавка носилъ за нимъ до барки корзину, наполненную бѣльемъ и платьемъ и шелъ по берегу прощаясь съ нимъ съ такой нѣжностью, словно больше не увидитъ его. Онъ помогалъ служанкѣ въ хозяйствѣ, приносилъ дрова изъ Деесы, воду изъ ключей, бившихъ на днѣ озера, и испытывалъ сладкую дрожь, какъ сластолюбивый котъ, когда въ маленькомъ помѣщеніи, служившемъ ризницей, одинъ, въ безмолвіи, уничтожалъ остатки обѣда священника. По утрамъ, звоня въ колоколъ, пробуждавшій деревушку, онъ испытывалъ гордость своимъ положеніемъ. Удары, которыми священникъ оживлялъ его энергію, казались ему знаками отличія, возносившими его высоко надъ товарищами.
Порою страсть къ этой нелегкой жизни подъ сѣнью церкви ослабѣвала, уступая мѣсто тоскѣ по старой бродячей жизни. Тогда онъ отыскивалъ Нелету и Тонета и они вмѣстѣ устраивали прежнія игры, бѣгали по берегу, до самой Деесы, представлявшейся этимъ простоватымъ товарищамъ концомъ свѣта.
Однажды осенью подъ вечеръ мать Тонета послала ихъ въ лѣсъ за дровами. Вмѣсто того, чтобы надоѣдать ей, возясь въ хатѣ, они могли бы быть полезными, притащивъ нѣсколько охапокъ сучьевъ, такъ какъ зима была недалека.
Они отправились втроемъ. Дееса цвѣла и благоухала, какъ садъ. Подъ нѣжными лучами почти лѣтняго солнца кустарники покрывались цвѣтами и надъ ними блестѣли насѣкомыя, словно золотыя почки, порхая съ глухимъ стрекотомъ. Вѣковыя покривившіяся сосны тгржественно шумѣли верхушками и подъ ихъ сводами распространялся нѣжный полумракъ, словно въ огромномъ соборѣ. Порой между двумя стволами просачивался лучъ солнца, какъ будто проходя черезъ окно.
Каждый разъ, когда Тонетъ и Нелета проникали въ Деесу, они чувствовали себя во власти одного и того же настроенія. Они испытывали страхъ, не зная, передъ чѣмъ. Они точно находились въ волшебномъ замкѣ великана, который вотъ – вотъ можетъ появиться.
Они шли по извилистымъ лѣснымъ тропинкамъ, то спрятанные кустарникомъ, волновавшимся надъ ихъ головами, то вдругъ, всходя на самую высокую дюну, съ которой сквозь колоннаду стволовъ открывался видъ на огромное зеркало озера, испещренное барками, маленькими, какъ мухи. Ноги ихъ тонули въ землѣ, покрытой корой затвердѣвшаго навоза. При шумѣ ихъ шаговъ, при малѣйшемъ ихъ крикѣ кустарники содрагались отъ бѣшеной скачки незримыхъ звѣрей. То были кролики, которые убѣгали. Издали доносился звонъ колокольчиковъ стадъ коровъ, пасшихся по направленію къ морю.
Дѣти казались опьяненными тишиной и благоуханіемъ яснаго вечера. Когда они посѣщали лѣсъ въ зимніе дни, то все – и сухіе, голые кустарники и холодный вѣтеръ, дувшій съ моря такъ, что рукамъ становилось морозно, наконецъ весь трагическій видъ Деесы при сѣромъ освѣщеніи затянутаго тучами неба – все заставляло ихъ быстро набрать сучьевъ на самой опушкѣ, чтобы потомъ безъ передышки бѣжать до самаго Пальмара.
Но въ этотъ вечеръ они шли храбро впередъ, желая исходить весь лѣсъ, хотя бы имъ пришлось дойти до края свѣта.
Ихъ путь былъ полонъ неожиданностей. Нелета съ инстинктами женщины, которая стремится быть какъ можно красивѣе, вмѣсто того чтобы искать сухіе сучья, рвала вѣтки мирта и украшала ими свои нечесаные волосы. Потомъ срывала вѣтки мяты и другихъ душистыхъ растеній, покрытыхъ цвѣтами, пряный запахъ которыхъ опьянялъ ее. Тонетъ собиралъ лѣсные колокольчики и, свивъ изъ нихъ вѣнокъ, клалъ его на ея лохматую головку. Со смѣхомъ указывалъ онъ, какъ она похожа на головки, нарисованныя надъ алтарями въ церкви Пальмара. Піавка искалъ своей мордочкой паразита чего‑нибудь съѣдобнаго въ этой сіявшей и благоухавшей природѣ. Онъ проглатывалъ красныя ягоды дикой вишни и съ силой, которая могла быть объяснена только голодомъ, вырывалъ изъ земли капустныя пальмы, ища горькій стволъ, подъ мясистыми волокнами котораго находились нѣжныя сладкія сѣмена. Въ лѣсныхъ просѣкахъ, низменностяхъ, лишенныхъ деревьевъ, такъ какъ въ продолженіи зимы ихъ покрывала вода, порхали стрекозы и бабочки. Бѣгая, дѣти получали царапины въ ноги отъ кустарниковъ, уколы отъ остраго, какъ копья, камыша, но они смѣялись надъ болью и шли дальше, восхищенные красотой лѣса. На тропинкахъ встрѣчали они короткихъ, толстыхъ и блестящихъ червяковъ, словно живые цвѣты, двигавшіеся ло землѣ волнообразными нервными движеніями. Они поднимали пальцами этихъ гусеницъ, глядя на нихъ, какъ на таинственныя существа, природы которыхъ они не въ силахъ разгадать, и снова клали на землю, слѣдя на четверенькахъ за ихъ волнообразными движеніями, пока они не скрывались въ кустахъ. Они бѣгали за стрекозами и всѣ трое смотрѣли съ восхищеніемъ на нервный полетъ самыхъ обычныхъ, красныхъ, а также на другихъ, одѣтыхъ какъ волшебницы, съ серебряными крылышками, зеленой спинкой и золотой грудкой.
Бродя на авось, въ самой серединѣ лѣса, куда они никогда не заходили, они замѣтили вдругъ, какъ измѣнился пейзажъ. Они проникли въ кусты, росшіе въ ущельяхъ, и вдругъ очутились въ темномъ сумракѣ. Съ каждымъ шагомъ слышался все ближе безпростанный ревъ. То было морк, бившееся о берегъ по ту сторону цѣпи дюнъ, замыкавшихъ горизонтъ.
Сосны не были здѣсь такими прямыми и важными, какъ ближе къ озеру. Стволы ихъ покривились, сучья были почти бѣлыми и верхушки опускались внизъ. Всѣ деревья склонились въ одномъ направленіи, точно въ глубокомъ безмолвіи вечера пронесся невидимый морской вѣтеръ. Во время бурь онъ яростно налеталъ на эту часть лѣса, придавая ей мрачный видъ.
Дѣти повернули назадъ. Они много слыхали объ этой части Деесы, самой дикой и опасной. – Безмолвіе и неподвижность кустовъ нагоняли на нихъ страхъ. Тамъ скользили большія змѣи, преслѣдуемыя сторожами Деесы, и паслись дикіе быки, уединявшіеся отъ стада, заставляя охотниковъ заряжать ружья крупной солью, чаюбы, не убивая, вспугнуть ихъ.
Піавка, лучше другихъ знавшій Деесу, велъ своихъ товарищей къ озеру, но встрѣчавшіяся на дорогѣ капустныя пальмы заставляли его сбиваться съ дороги.
Наступала ночь. Нелета начинала безпокоиться, видя, какъ въ лѣсу становится темно. Оба мальчика смѣялись. Сосны образовывали огромный домъ, въ которомъ было темно, какъ въ ихъ хатахъ, когда солнце еще не совсѣмъ зашло, тогда какъ за лѣсомъ было еще свѣтло. Нечего спѣшить! И они продолжали искать капустныя пальмы. Дѣвочка успокаиваласъ, когда Тонетъ угощалъ ее сладкими сѣменами и отставала, высасывая ихъ. Когда на поворотѣ тропинки, она увидѣла себя одинокой, она поспѣшила присоединиться къ мальчикамъ.
Теперъ въ самомъ дѣлѣ наступила ночь… Таково было мнѣніе Піавки, знавшаго Деесу. Вдали уже не слышались колокольчики стада. Надо поскорѣе выбраться изъ лѣса, собравъ предварительно сучья, а то дома влетитъ. И они принялись искать сухіе сучья у корней сосенъ, въ кустахъ. Быстро собрали три маленькія связки и отправились ощупью въ темнотѣ. Еще нѣсколько шаговъ и наступилъ полный мракъ. Въ той сторонѣ, гдѣ должна была лежать Альбуфера, виднѣлось словно зарево потухавшаго пожара, тогда какъ въ лѣсу стволы и кусты едва выступали на темномъ фонѣ, какъ еще болѣе темныя тѣни.
Піавка терялъ прежнее спокойствіе. Онъ не зналъ, куда шелъ. Сбившись съ тропинки, они спотыкались о колючій кустарникъ, рвавшій ихъ ноги. Нелета вздыхала отъ страха, вскрикнула и упала… Ударившись о корни сосны, перерѣзавшіе дорогу, она ранила себѣ ногу. Піавка настаивалъ на продолженіи пути, на томъ, чтобы бросить на произволъ судьбы неповоротливую дѣвочку, умѣющую только нюни распускатъ. Дѣвочка тихо плакала, словно боясь нарушить безмолвіе лѣса, и привлечь вниманіе ужасныхъ звѣрей, населявшихъ темноту, а Тонетъ потихонько грозилъ Піавкѣ сказочнымъ количествомъ щелчковъ и пощечинъ, если онъ не останется съ ними въ качествѣ проводника.
Шли они медленно, ощупывая ногами почву. Уже не встрѣчались имъ кустарники. Подъ ними была вязкая тродинка. Однако на всѣ замѣчанія Тонетъ уже не получалъ отвѣта отъ спутника, которыи шелъ впереди.
– Піавка! Піавка!
Шорохъ ломающихся сучьевъ и задѣтыхъ во время бѣга кустарниковъ былъ единственнымъ отвѣтомъ: точно спасался дикій звѣрь. Тонетъ въ бѣшенствѣ закричалъ: Ахъ, разбойникъ! Онъ бѣжалъ, чтобы скорѣе выйти изъ лѣса, не хотѣлъ итги съ товарищами, что бы не помогать Нелетѣ. Когда дѣти остались вдвоемъ, они сразу почувствовали, какъ ихъ покидаютъ послѣдніе остатки сдокойствія. Такой опытный бродяга, какъ Піавка, былъ для нихъ большой помощью. Испуганная Нелета, забывая всякое благоразуміе, громко плакала, и ея рыданія раздавались въ безмолвіи лѣса, казавшагося безпредѣльнымъ. Страхъ подруги вновь возбудилъ энергію Тонета. Обнявъ одной рукои дѣвочку, онъ поддерживалъ и ободрялъ ее, спрашивалъ, можетъ ли она итти, хочетъ ли она слѣдовать за нимъ все дальше, хотя бѣдный мальчикъ и не зналъ, куда.
Долго они стояли, прижавшись другъ къ другу: она – рыдая, онъ охваченный страхомъ безвѣстнос, стараясь однако его пересилить.
Что‑то липкое и холодное пронеслось мимо нихъ, коснувшись лица. Быть можетъ, летучая мышь: и это прикосновеніе, бросавшее ихъ въ дрожь, вывело ихъ изъ печальнаго бездѣйствія. Снова они принялись быстро шагать, падая и снова поднимаясь, натыкаясь на кустарникъ, сталкиваясь съ деревьями, пугаясь шумовъ, которые побуждали ихъ ускорять бѣгство. Оба думали объ одномъ и томъ же, но скрывали свою мысль изъ инстинктивной боязни увеличить страхъ. Въ ихъ памяти вставалъ образъ Санчи. Проходили цѣлымъ роемъ легенды озера, слышанныя ночью у очага хаты, и дотрогиваясь руками до стволовъ, они думали что прикасаются къ чешуйчатой холодной кожѣ огромныхъ гадовъ. Крики лысухъ, доносившіеся издали изъ тростника на озерѣ, казались имъ жалобнымъ стономъ убиваемыхъ. Ихъ безумное бѣгство сквозь кустарники, трескъ сучьевъ, шорохъ травы пробуждали въ темныхъ кустахъ таинственныя существа, которыя убѣгали, шурша сухими листьями.
Они дошли до большой просѣки, совершенно не представляя себѣ, въ какомъ мѣстѣ безграничнаго лѣса они находятся. Здѣсь, на открытомъ мѣстѣ было не такъ темно. Наверху простиралось темно – голубое небо кое – гдѣ свѣтло блестѣвшее, словно большое полотно, растянутое надъ темной массой лѣса, окружавшаго равнину. Дѣти остановились на этомъ свѣтломъ и спокойномъ островкѣ. У нихъ не было больше силъ продолжать путь. Они дрожали отъ страха передъ темной чащей деревьевъ, двигавшихся во всѣ стороны, какъ море волнующихся тѣней. Они сѣли, тѣсно обнявшись. словно прикосновеніе ихъ тѣлъ вливало въ нихъ бодрость. Нелета перестала плакать. Побѣжденная печалью и утомленіемъ, она склонила головку на плечо друга и тихо вздыхала. Тонетъ озирался кругомъ, точно больше лѣсного мрака его безпокоилъ этотъ сумеречный свѣтъ, въ которомъ ему то и дѣло мерешился силуэтъ дикаго звѣря, врага заблудившихся дѣтей. Въ безмолвіи раздавалось кукованіе кукушки, лягушки въ ближнемъ болотѣ, умолкшія при ихъ появленіи, снова обрѣтали мужество и затягивали свою пѣснь, надоѣдливые большіе москиты жужжали вокругъ ихъ головъ, обозначаясь въ полумракѣ въ видѣ темной стрекочущей тучи.
Дѣти постепенно успокоились. Здѣсь было совсѣмъ недурно. Можно было переночевать. Теплота ихъ плотно прижавшихся тѣлъ, казалось, вливала въ нихъ новую жизнь, заставляя забывать о своемъ страхѣ и безумномъ бѣгствѣ сквозь чащу лѣса.
Надъ верхушками сосенъ, по направленію къ морю, показалась свѣтлая полоса. Казалось, звѣзды гаснутъ, погружаясь въ молочныя волны. Возбужденныя таинственностью лѣса, дѣти съ тревогой смотрѣли на это явленіе, точно кто‑то прилетѣлъ къ нимъ на помощь, окруженный свѣтлымъ ореоломъ. Вѣтки сосенъ съ ихъ кружевной зеленой тканью выдѣлялись чернымъ рисункомъ на свѣтломъ фонѣ. Надъ сводами лѣса вспыхнуло что‑то блестящее, въ видѣ сначала маленькой слегка изогнутой линіи, похожей на серебряную бровь, потомъ свѣтящаго полукруга и наконецъ огромнаго лица, нѣжнаго цвѣта меда, распространявшаго между ближайшими звѣздами свое сіяніе. Казалосъ, луна улыбается дѣтямъ, взиравшимъ на нее съ благоговѣніемъ маленькихъ дикарей.
Лѣсъ измѣнился, какъ только показался полнощекій ликъ луны, отъ которой тростники заблестѣли, какъ серебряные хлысты. У корней каждаго дерева простиралаоь безпокойная черная тѣнь. Казалось, лѣсъ растетъ, удваивается, словно на свѣтящейся землѣ выростаетъ другой призрачный лѣсъ.
Дикіе соловьи озера, такъ страстно любящіе свободу, что умираютъ, если ихъ посадить въ клѣтку, запѣли во всѣхъ концахъ просѣки и даже москиты жужжали нѣжнѣе въ насыщенномъ свѣтомъ уголкѣ.
Приключеніе начинало казаться обоимъ дѣтямъ интереснымъ.
Нелета уже не чувствовала боли въ ногѣ и спокойно говорила на ухо своему спутнику. Преждевременно развившійся инстинктъ женщины, хитрость брошенной, бродячей кошечки давала ей большое преимущество передъ Тонетомъ. Они останутся въ лѣсу! Не правда‑ли? Завтра, вернувшись домой, они найдутъ предлогъ объяенить свое приключеніе. Піавка пусть за все отвѣчаетъ! Они переночуютъ здѣсь и увидятъ то, чего никогда еще не видали. Они будутъ спать вмѣстѣ, будутъ какъ мужъ и жена. И въ своей наивности они дрожа произносили эти слова, еще тѣснѣе прижимаясь другъ къ другу, какъ будто инстинктъ имъ подсказывалъ, что пробуждавшаяся нѣжность требуетъ, чтобы они какъ можно яснѣе ощущали теплоту своихъ тѣлъ.
Тонетъ испытывалъ странное необъяснимое опьяненіе. Никогда еще тѣло подруги, которую онъ такъ часто билъ во время грубыхъ игръ, не обладало такой пріятной теплотой, которая, казалось, распространялась по его жиламъ и ударяла ему въ голову, возбуждая такое же волненіе, какъ чарка вина, которой его угощалъ въ трактирѣ дѣдъ. Онъ смотрѣлъ безцѣльно передъ собой, но все его вниманіе было поглощено головкой Нелеты, тяжело лежавшей на его плечѣ, и нѣжнымъ дыханіемъ ея рта, обдававшимъ его шею, точно ее щекочетъ чья‑то бархатная рука. Оба молчали и безмолвіе только увеличивало чары минуты. Нелета открыла свои зеленые глаза, въ глубинѣ которыхъ луна отражалась, какъ капля росы, и принявъ болѣе удобную позу, снова закрыла ихъ.
– Тонетъ… Тонетъ! – шептала она, какъ во снѣ, прижимаясь къ товарищу.
Сколько могло быть времени? Мальчикъ чувствовалъ, какъ смыкались глаза не столько оть сна, сколько отъ страннаго опьяненія, которое, казалось, подавляло его. Изъ всѣхъ шороховъ лѣса онъ слышалъ только жужжанье москитовъ, летавшихъ, какъ облака, надъ грубой кожей дѣтей озера. Это былъ странный концертъ, который усыплялъ ихъ, укачивая на волнахъ перваго сна. Одни пѣли, какъ писклявыя скрипки, до безконечности растягивая одну ноту, другіе, болѣе важные, пробовали цѣлую гамму, а огромные и жирные издавали глухой дрожащій звукъ, словно низкіе контрабасы или далекій бой часовъ. На слѣдующее утро сжигая ихъ лица, разбудило ихъ солнце, и лай собаки стражника, которая приблизила свою морду вплотную къ ихъ головамъ. Они находались на самой границѣ Деесы и до Пальмара было всего нѣсколько шаговъ.
Мать Тонета всегда добрая и грустная, побѣжала за нимъ съ весломъ въ рукѣ, чтобы вознаградить себя за безпокойную ночь, и слегка побила его, несмотря на его быстроту. До пріѣзда матери Нелеты въ «телѣгѣ угрей», она на всякій случай побила и ея дочку, чтобы та не пропадала больше въ лѣсу.
Послѣ этого приключенія, вся деревня, точно по молчаливому соглашенію, называла Тонета и Нелету женихомъ и невѣстой. Словно связанные навсегда той ночью, проведенной въ лѣсу въ тѣсныхъ объятіяхъ, они искали другъ друга, и любили другъ друга, не высказывая своего чувства словами, какъ будто между ними было условлено, что они должны принадлежать другъ другу.
Съ этимъ приключеніемъ кончилось ихъ дѣтство. Кончилась бѣготня, веселая, беззаботная жизнь безъ всякихъ обязанностей.
Нелета стала вести ту же жизнь, что и мать: каждую ночь она отправлялась въ Валенсію съ корзинами угрей и возвращалась только на слѣдующій вечеръ. Тонетъ, видѣвшій ее только на мгновеніе при наступленіи ночи, работалъ съ отцомъ въ полѣ или ловилъ рыбу съ нимъ и съ дѣдомъ. Дядюшка Тони, ранѣе столь добрый, теперь, когда сынъ выросъ, былъ также требователенъ, какъ и дядюшка Голубь, и Тонетъ, какъ примирившееся животное, исполнялъ нехотя свою работу. Его отецъ, этотъ упрямый герой земли, былъ непреклоненъ въ своихъ рѣшеніяхъ. Когда наступило время посѣва или жатвы риса, мальчикъ цѣлый день проводилъ на поляхъ Салера. Остальную часть года онъ ловилъ рыбу, иногда съ отцомъ, иногда съ дѣдомъ, допускавшимъ его, какъ товарища, въ свою барку, каждый разъ ругая однако собачью судьбу, по волѣ которой въ его семьѣ родятся такіе бродяги.
Теперъ мальчикъ работалъ отъ скуки. Въ деревушкѣ не оставалось никого, съ кѣмъ онъ могъ бы водиться. Нелета была въ Валенсіи, а товарищи по играмъ, выросшіе, какъ и онъ самъ, обязанные зарабатывать себѣ насущный хлѣбъ, выѣзжали въ озеро вмѣстѣ съ отцами. Оставался Піавка, но мошенникъ послѣ приключенія въ Деесѣ удалялся отъ Тонета, вспоминая встрепку, которой тотъ заплатилъ за измѣну, совершенную имъ той ночью.
Какъ будто это событіе предрѣшило его будущее, бродяга искалъ себѣ прибѣжище въ домѣ священника, въ качествѣ его слуги, и спалъ какъ ообака за дверью, не думая объ отцѣ, который лишь изрѣдка появлялся въ заброшенной хатѣ, черезъ крышу которой падалъ дождь, какъ на открытомъ полѣ.
Старый Піавка нашелъ себѣ, наконецъ, промыселъ. Когда онъ бывалъ трезвъ, онъ посвящалъ себя охотѣ за выдрами. Ихъ число не доходило и до дюжины, такъ какъ ихъ испоконъ вѣка упорно преслѣдовали.
Однажды вечеромъ, переваривая вино на берегу, онъ замѣтилъ на водѣ круги, кипѣніе и большіе пузыри. Ктото нырялъ, между сѣтями, замыкавшими каналъ, ища въ нихъ рыбу. Спустившись въ воду, съ шестомъ, который ему одолжили, онъ сталъ охотиться за темнымъ животнымъ, бѣгавшимъ по дну, пока ему не удалось убить его и взять,
То была знаменитая – выдра, о которой въ Пальмарѣ говорили, какъ о фантастическомъ существѣ, одна изъ тѣхъ выдръ, которыми когда‑то кишѣло озеро, и которыя разрывали сѣти, такъ что было невозможно ловить рыбу.
Старый бродяга считалъ себя теперь первымъ человѣкюмъ Альбуферы. Рыбачья община Пальмара обязана была по старымъ законамъ, занесеннымъ въ книги, хранившіяся у присяжнаго, выдавать за каждую пойманную выдру по одному дуро. Старикъ взялъ награду, но на этомъ не остановился. Животное было настоящимъ кладомъ! Онъ отправился показывать его въ гавани Катарохи и Сильи, и дошелъ въ своемъ тріумфальномъ шествіи вокругъ озера до Суеки и Кульеры.
Со всѣхъ сторонъ его звали. Не было трактира, гдѣ бы его не принимали съ распрастертыми объятіями. Сюда, Піавка! Пусть покажетъ звѣря, котораго убилъ! И бродяга послѣ нѣсколькихъ стакановъ вина любовно вынималъ изъ подъ плаща бѣдное животное, мягкое и вонючее, позволяя любоваться его шкурой, даже дотронуться до нея, – но только съ большой осторожностью! – чтобы удостовѣриться въ ея мягкости.
Никогда руки отца не обнимали съ такой мягкостью и нѣжностью маленькаго сына, когда онъ родился на свѣтъ, какъ это животное! Прошло нѣсколько дней, народу надоѣла выдра, никто не давалъ за нея даже и чарки водки, не было ни одного трактира, который не старался бы отдѣлаться отъ Піавки, какъ отъ зачумленнаго, ввиду нестерпимой вони, поднимавшейся изъ – подъ плаща отъ разлагавшагося животнаго. Прежде чѣмъ бросить животное, онъ извлекъ изъ него новую прибыль, запродавъ въ мастерскую для набивки чучелъ и объявилъ всему міру о своемъ новомъ призваніи. Онъ будетъ охотиться за выдрами.
Онъ принялся искать вторую, какъ человѣкъ, находящійся въ поискахъ счастья. Награда, полученная отъ общины и недѣля безпрестанной, даровой вьшивки не исчезали изъ его памяти. Однако вторая выдра такъ и не попадалась. Иногда ему мерещилось, что онъ видитъ ее въ самыхъ отдаленныхъ каналахъ, но она немедленно же пряталась, словно всѣ представители этой семьи сообщили другъ другу о новомъ промыслѣ Піавки. Съ отчаянія, онъ напивался въ счетъ тѣхъ выдръ, которыхъ убьетъ въ будущемъ, и уже пропилъ болѣе двухъ, когда однажды ночью рыбаки нашли его утонувшимъ въ каналѣ. Онъ поскользнулся въ пьяномъ видѣ, упалъ и не въ силахъ подняться остался навѣки въ водѣ подстерегать свою выдру.
Послѣ смерти отца, сынъ его навсегда оотался въ домѣ священника., не возвращаясь больше въ хату. Въ Палъмарѣ одинъ священникъ смѣнялся другимъ. Въ это каторжное мѣсто шли только или отчаявшіеся или провинившіеся, стараясь какъ можно скорѣе выбраться изъ него. И всѣ священники, вступая во владѣніе бѣдной церковью, съ ней вмѣстѣ брали и Піавку, какъ предметъ, необходимый для культа. Во всей деревнѣ только онъ умѣлъ помогать во время мессы. Онъ помнилъ всѣ облаченія, хранившіяся въ ризницѣ, количество дыръ, проѣденныхъ молью, и заплатъ и горѣлъ такимъ желаніемъ быть услужливымъ, что стоило господину только выразить приказаніе, какъ оно моментально исполнялось. Мысль о томъ, что онъ былъ единственнымъ человѣкомъ во всей деревнѣ, который не работалъ весломъ и не проводилъ ночи на Альбуферѣ, внушала ему нѣкоторую гордость и заставляла его свысока смотрѣть на остальныхъ.
По воскресеніямъ рано утромъ онъ открывалъ шествіе съ крестомъ въ рукѣ, во главѣ церковной процессіи. Мужчины, женщины, и дѣти шли двумя длинными рядами по единственной улицѣ, медленнымъ шагомъ, съ пѣніемъ, потомъ къ берегу и одинокимъ хатамъ, чтобы продлить церемонію. Въ утреннихъ сумеркахъ блестѣли каналы, какъ полосы темной стали; по направленію къ морю облака окрашивались въ красный цвѣтъ, а мавританскіе воробьи летали цѣлыми стаями, поднимаясь съ крышъ садковъ, отвѣчая веселымъ чириканіемъ довольныхъ жизнью и свободой бродягъ на грустное, меланхолическое пѣніе вѣрующихъ.
– «Проснись христіанинъ!» – пѣла процессія на улицѣ деревни и этотъ призывъ былъ комиченъ потому, что всѣ жители участвовали въ шествіи, и въ пустыхъ хатахъ бодроствовали только лаявшія собаки и пѣтухи, нарушавшіе печальную мелодію своимъ звонкимъ, какъ трубные звуки, пѣніемъ, привѣтствуя свѣтъ солнца и радость новаго дня. Идя въ рядахъ процессіи, Тонетъ съ бѣшенствомъ смотрѣлъ на стараго товарища, шедшаго во главѣ всѣхъ, точно генералъ, держа крестъ прямо, какъ знамя. Ахъ, разбойникъ! Вотъ кто сумѣлъ устроить жизнь по своему вкусу!
Онъ самъ тѣмъ временемъ жилъ въ подчиненіи у отца, все болѣе серьезнаго и все менѣе общительнаго. По сущеетву добрый, отецъ становился, порой жестокимъ со своими, благодаря упрямой страсти къ труду. Времена были тяжелыя. Салерская земля не давала подъ рядъ двухъ хорошихъ уражаевъ, а проценты ростовщиковъ, къ помощи которыхъ дядюшка Тони прибѣгалъ, какъ къ пособному средству, поглащали большую часть его труда. Что же касается рыбной ловли, то семья Голубей всегда была неудачлива и вынимала во время жеребьевки самыя худшія мѣста. Къ тому же мать медленно чахла. Она находилась въ агоніи, жизнь таяла въ ней, какъ восковая свѣча, уходя сквозь рану ея измученнаго тѣла и только ея глаза блестѣли болѣзненнымъ блескомъ.
Для Тонета началась печальная жизнь. Уже не будоражилъ онъ Пальмаръ своими дьявольскими выходками. Уже не цѣловали его сосѣдки, называя самымъ красивымъ мальчикомъ деревни, уже не его выбирали среди сверстниковъ въ день жеребьевки мѣстъ, чтобы вынуть жребіи изъ кожанаго мѣшка общины. Теперь онъ былъ мужчиной. Теперъ его желанія избалованнаго ребенка уже не принимались въ расчетъ домашними, напротивъ теперь приказывали ему. Онъ значилъ также мало, какъ и Подкидышъ и при малѣйшемъ возмущеніи поднималась угрожающе тяжелая рука дядюшки Тони, тогда какъ дѣдъ одобрялъ его рѣзкимъ смѣхомъ, говоря, что именно такъ надо воспитывать людей. Когда умерла мать, казалось, старая привязанность дѣда къ сыну вновь возрождается. Дядюшка Голубь жалѣлъ объ отсутствіи покорнаго существа, молчаливо переносившаго всѣ его причуды. Вокругъ онъ чувствовалъ пустоту и привязался къ сыну, не очень охотно подчинившемуся его волѣ, но никогда въ его присутствіи и не противорѣчившему ему.
Они вмѣстѣ ловили рыбу, какъ въ былое время, иногда вдвоемъ посѣщали трактиръ, кауъ товарищи, между тѣмъ какъ Подкидышъ исполняла обязанности хоаяйки, съ преждевроменной опытностью, свойственной несчастнымъ существамъ.
Нелета все по прежнему какъ бы принадлежала къ семьѣ. Мать ея уже не могла отправляться въ Валенсію на рынокъ. Сырость Альбуферы, казалось, пропитала весь ея организмъ до мозга костей, парализовавъ его и бѣдная женщина оставалась лежать безъ движеній въ хатѣ, стонала отъ ревматическихъ болей, кричала, какъ осужденная на смерть, и не могла заботиться о пропитаніи… Ея товарки по рынку давали ей въ видѣ милостыни кое‑что изъ содержимаго своихъ корзинъ, когда дѣвочка чувствовала голодъ въ хатѣ, она убѣгала къ Тонету, помогая Подкидышу съ авторитетностью старшей дѣвочки. Дядюшка Тони принималъ ее благосклонно. Его великодушіе борца, находившагося въ вѣчной борьбѣ съ нуждой, заставляло его помогать всѣмъ потерпѣвшимъ крушеніе.
Нелета выростала въ хатѣ жениха. Она отправлялась туда ради насущнаго хлѣба и ея отношенія къ Тонету носили болѣе братскій, чѣмъ любовный характеръ. Молодой человѣкъ не обращалъ много вниманія на невѣсту. Онъ былъ увѣренъ въ ней! Кого могла она полюбить? Могла ли она думать о другомъ человѣкѣ, разъ вся деревня объявила ихъ женихомъ и невѣстой? И въ споуойномъ сознаніи, что Нелета, выроставшая среди нищеты, какъ рѣдкій цвѣтокъ, представлявшая по своей красотѣ такую противоположность безобразію другихъ дѣвушекъ, принадлежитъ ему, онъ не удѣлялъ ей много времени, обращаясь съ ней съ той довѣрчивостью, словно они уже супруги. По цѣлымъ недѣлямъ онъ не говорилъ съ ней ни слова.
Другіе интересы првлекали молодого человѣка, слывшаго за перваго красавца Пальмара. Онъ гордился престижемъ силача, который пріобрѣлъ среди прежнихъ товарищей по играмъ, теперь такихъ же молодыхъ людей, какъ онъ. Не съ однимъ изъ нихъ онъ боролся и всегда выходилъ побѣдителемъ. Нѣкоторымъ изъ нихъ онъ весломъ проломилъ голову, а однажды вечеромъ на берегу вступилъ въ поединокъ на острогахъ съ рыбакомъ изъ Катаррохи, пользовавшимся славой опаснаго борца. Узнавая объ этихъ приключеніяхъ, отецъ морщился, тогда какъ дѣдъ смѣялся и сейчасъ же примирился съ внукомъ. Въ особенности дядюшка Голубь былъ въ восторгѣ отъ того, что юноша не боялся стражниковъ Деесы, и похищалъ у нихъ подъ носомъ убитаго ими кролика. Конечно, онъ не работникъ, но зато въ немъ несомнѣнно, течетъ его кровь!
Этотъ юноша, не достигшій и восемнадцатилѣтняго возраста, о которомъ въ деревнѣ такъ много говорили, имѣлъ свое любимое мѣстопребыоаніе, куда отправлялся, какъ только привязывалъ въ каналѣ барку отца или дѣда. То былъ трактиръ Сахара, новое учрежденіе вызывавшее не мало толковъ во всей Альбуферѣ. Онъ не былъ устроенъ, подобно другимъ трактирамъ, въ хатѣ съ низкой, прокопченой крышед, безъ всякихъ другихъ отверстій для воздуха, кромѣ дверей. Трактиръ помѣщался въ собственномъ домѣ, зданіи, казавшемся чудомъ среди ооломенныхъ хатъ, съ каменными стѣнами, окрашенными въ голубой цвѣтъ, съ черепичной крышей и двумя дверями, изъ которыхъ одна выходила на единственную улицу деревушки, а другая на каналъ.
Пространство между двумя дверями всегда было передолнено земледѣльцами и рыбаками, которые или пили, стоя передъ стойкой, разглядывая, какъ гипнотизированные, два ряда красныхъ боченковъ, или усаживались на веревочныхъ стульяхъ передъ сосновыми столиками, безъ конца играя въ разныя карточныя игры.
Роскошь трактира наполняла жителей деревни гордостью. Стѣны были выложены манисесскими фарфоровыми плитами вышиной въ человѣческій ростъ, а выше разукрашены фантастическими пейзажами, зелеными и голубыми, съ лошадьми, похожими на крысъ, и деревьями ниже людей. Съ потолка висѣли рядами кровяныя колбасы, плетеные лапти и связки колючихъ желтыхъ веревокъ, употреблявшихся для оснастки большихъ озерныхъ барокъ.
Всѣ благоговѣли передъ Сахаромъ. Сколько у этого толстяка денегъ! Онъ былъ когда‑то жандармомъ въ Кубѣ и карабинеромъ въ Испаніи. Долгое время жилъ въ Алжирѣ. Онъ зналъ кое‑что въ каждомъ ремеслѣ, зналъ столько, что по выраженію дядюшки Голубя могъ сказать даже во снѣ, гдѣ спрятана каждая песета, а на другой день бѣжалъ подобрать ее.
Въ Пальмарѣ никогда не пивали такого вина, какъ его. Все въ этомъ домѣ было лучшаго качества. Хозяинъ хорошо принималъ гостей и бралъ умѣренныя цѣны.
Сахаръ былъ родомъ не изъ Пальмара, даже не изъ Валенсіи. Онъ пришелъ издалека, оттуда, гдѣ говорятъ до кастильски. Въ молодости онъ былъ на Альбуферѣ карабинеромъ и женился на некрасивой, бѣдной дѣвушкѣ изъ Пальмара. Послѣ жизни полной приключеній, сколотивъ деньжонокъ, онъ устроился въ деревнѣ, изъ которой была его жена, уступая ее просьбамъ. Бѣдняжка была больна и ей недолго оставалось жить. Казалось, она была истощена вѣчными путешествіями, постоянно мечтая о тихомъ уголкѣ озера.
Остальные трактирщики мѣстечка ругали Сахара, видя, какъ онъ завладѣваетъ всѣми обитателями. О, разбойникъ, разбойникъ! Была, небось, причина, почему онъ такъ дешево продавалъ хорошее вино! Трактиръ интересовалъ его менѣе всего! У него были другія дѣла и не даромъ же пріѣхалъ онъ такъ издалека, чтобы устроиться здѣсь. Слыша подобныя рѣчи, трактирщикъ добродушно смѣялся. Всякому хочется жить!
Наиболѣе интимные друзья Сахара знали, что эти сплетни имѣли свое основаніе. Трактиръ въ самомъ дѣлѣ мало интересовалъ его. Главный его промыслъ начинался ночью, послѣ закрытія трактира. Не даромъ онъ былъ когда‑то карабинеромъ и исходилъ весь берегъ. Каждый мѣсяцъ на морской берегъ выбрасывались грузы, множество черныхъ тѣней катили ихъ по песку, поднимали и проносили черезъ Деесу къ берегу озера. Здѣсь большія барки, лауды Альбуферы, вмѣщавшіе болѣе ста мѣшковъ риса, нагружались грузомъ табаку и медленно уплывали въ темнотѣ къ материку. А на слѣдующій день все было шито и крыто.
Трактирщикъ выбиралъ для этихъ экспедицій самыхъ смѣлыхъ завсегдатаевъ трактира. Несмотря на свои молодые годы, Тонетъ два или три раза удостоился его довѣрія, какъ человѣкъ сильный и осторожный. Въ такой ночной работѣ ловкій парень могъ заработать два или три дуро, которыя потомъ часто оставлялъ въ рукахъ трактирщика, выпивая въ его трактирѣ. И однако, обсуждая на другой день случайности экспедиціи, въ которой они были главными дѣйствующими лицами, несчастные говорили съ восхищеніемъ: «Какой нашъ трактирщикъ храбрецъ! Какъ безбоязненно подвергается онъ одпасности быть пойманнымъ!
Дѣла шли хорошо. На берегу всѣ были слѣпы, благодаря ловкости трактирщика. Его старые алжирскіе друзья исправно присылали ему свой грузъ, и дѣло устраивалось такъ ловко, что трактирщикъ, хотя и щедро плативщій тѣмъ, кто могъ донести, богатѣлъ послѣ каждаго предпріятія. Уже въ первый годъ своего пребыванія въ Пальмарѣ онъ купилъ рисовыя поля, а въ верхнемъ этажѣ трактира былъ спрятанъ мѣшокъ съ серебряной монетой, изъ котораго онъ давалъ взаймы деньги нуждающимся.
Популярность его быстро росла. Первоначально ему дали кличку Сахаръ въ виду мягкаго и сладкаго акцента, съ которымъ онъ выражался да ломаномъ валенсіанскомъ нарѣчіи. Потомъ, когда онъ разбогатѣлъ, народъ не забывая объ этой кличкѣ, сталъ называть его Пако (Франсискомъ) ибо, какъ утверждала его жена, такъ звали его на родинѣ, и онъ всегда приходилъ въ бѣшенство, когда его называли Кико, какъ называли прочихъ Франсисковъ деревни.
Когда умерла его жеца, бѣдная подруга несчастной поры его жизни, ея младшая сестра, некрасивая вдова рыбака, съ властнымъ характеромъ, хотѣла воцариться въ трактирѣ въ качествѣ хозяйки, въ сопровожденіи всей своей родни. Они льстили Сахару съ той угодливостью, которую внушаетъ богатый родственникъ, и указывали на то, какъ трудно для одинокаго человѣка стоять во главѣ трактира. Недостаетъ женщины! Однако Сахаръ, всегда ненавидѣвшій свояченицу за ея злой языкъ, боясь, что она пожелаетъ занять еще теплое мѣсто сестры, выгналъ ее, не обращая вниманія на ея злобные протесты. Для надсмотра за трактиромъ достаточно и двухъ старухъ, вдовъ рыбаковъ, стряпавшихъ для пріѣзжавшихъ изъ Валенсіи любителей блюдо: «чеснокіъ и перецъ», и чистивщихъ стойку, на которую облокачивались локтями всѣ обитатели деревни.
Почувствовавъ себя на свободѣ, Сахаръ заявилъ себя противникомъ брака: человѣкъ состоятельный, какъ онъ, могъ жениться только на женщинѣ еще болѣе богатой! И до вечерамъ онъ, смѣясь, выслушивалъ Голубя, очень краснорѣчиваго, когда заговаривалъ о женщинахъ.
Старый рыбакъ утверждалъ, что мужчина долженъ быть какъ соловей озера, который весело поетъ, пока на свободѣ, и предпочитаетъ лучше умереть, чѣмъ быть запертымъ, когда его сажаютъ въ клѣтку.
Всѣ свои сравненія старикъ бралъ изъ жизни птиицъ Альбуферы. Женщины! Чортъ бы ихъ побралъ! Онѣ самыя неблагодарныя и забывчивыя существа на свѣтѣ! Стоитъ только присмотрѣться къ бѣднымъ «зеленымъ шейкамъ» озера. Онѣ всегда летаютъ въ компаніи самки и безъ нея не могутъ даже отыскать себѣ пищу. Охотникъ стрѣляетъ по нимъ! И что же, если падаетъ самка, бѣдттый самецъ, вмѣсто того, чтобы спастись, все кружится надъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ погибла его подруга, пока охотникъ не покончитъ и съ нимъ. Если же падаетъ бѣдный самецъ, самка улетаетъ, не озираясь назадъ, такой же веселой, какъ будто ничего не случилось, и замѣтивъ исчезновеніе самца, ищетъ себѣ другого. Таковы всѣ женщины, какъ тѣ, которыя носятъ перъя, такъ и тѣ которыя носятъ юбки!
Тонетъ ггроводилъ вечера въ трактирѣ, играя въ карты, и съ тоской ожидая воскресенья, когда, сможетъ тамъ провести цѣлый день. Ему нравилось сидѣть неподвижно, за кружкой вина, швыряя засаленныя карты на скатерть, покрывавшую столики, и отмѣчая ставку маленькими камешками или маисовыми зернами. Жаль, что онъ не такъ богатъ, какъ Сахаръ, чтобы всегда вести жизнь барина. Онъ приходилъ въ бѣшенство при мысли о слѣдующемъ днѣ, когда ему придется утомляться, работая въ баркѣ, и такъ велика была его лѣнь, что трактирщикъ уже не приглашалъ его на ночныя экскурсіи, видя, съ какимъ неудовольствіемъ онъ таскалъ грузы и какъ онъ ссорился съ товарищами, чтобы избѣжать работы.
Онъ былъ дѣятеленъ и стряхивалъ съ себя свою сонливость и лѣнь только наканунѣ какого‑нибудь развлеченія. Во время большого праздника въ честъ Младенца Іисуса, на третій день Рождества, Тонетъ отличался между всѣми молодыми людьми озера. Когда вечеромъ пріѣзжала изъ Катаррохи музыка въ большой баркѣ, юноши бросались въ воду канала, вступая въ драку съ тѣмъ, кто опережалъ другихъ и завладѣвалъ большимъ барабаномъ. Кто похищалъ большой инструментъ, взваливалъ его себѣ на плечи и прогуливался съ нимъ по деревнѣ, чтобы этимъ подвигомъ похвастаться передъ дѣвицаіми.
Тонетъ погружался по самую грудь въ холодную, какъ ледъ, воду, вступалъ въ рукопашную съ наиболѣе смѣлыми, ухватывался за бортъ барки и завладѣвалъ огромнымъ барабаномъ.
Потомъ впродолженіи трехъ праздничныхъ дней устраивались бурныя развлеченія, кончавшіяся большей частью дракой. Устраивался балъ на площади при свѣтѣ смоляныхъ факеловъ, и Тонетъ танцовалъ съ другими, менѣе красивыми, но лучше одѣтыми дѣвушками, оставляя Нелету сидѣть, такъ какъ она была же его невѣстой, а ночью раздавались альбы, серенады молодыхъ людей, переходившихъ до утра отъ одной двери къ другой, распѣвая пѣсни, взявъ съ собой для подкрѣпленія бурдюкъ съ виномъ, сопровождая каждый куплетъ взрывомъ похожаго на ржанье смѣха и выстрѣлами.
Короткое праздничное время кончалось, и Тонетъ снова скучалъ за работой, видя передъ собой все то же озеро. Порой онъ удиралъ, пренебрегая гнѣвомъ отца, высаживался въ гавани Катаррохи и скитался по деревушкамъ материка, гдѣ имѣлъ друзей со временъ жатвы. Иногда онъ отправлялся черезъ Салеръ въ Валенсію съ твердымъ рѣшеніемъ остаться въ городѣ, пока голодъ вновь не гналъ его въ хату отца. Онъ видѣлъ вблизи жизнь тѣхъ, кто не работалъ, и возненавидѣлъ злуго судьбу, заставлявшую его оставаться, какъ какое‑то земноводное существо, въ странѣ тростниковъ и ила, гдѣ человѣкъ съ дѣтскихъ лѣтъ заключенъ въ маленькой баркѣ, вѣчномъ гробу, безъ котораго онъ не можетъ двинуться ни на шагъ.
Въ немъ просыпалась жажда наслажденія, бѣшеная и властная. Онъ игралъ въ трактирѣ до полуночи, пока хозяинъ не прогонялъ его. Онъ испробовалъ всѣ спиртные напитки, которые въ ходу на Альбуферѣ, включая чистый абсентъ, который привозятъ съ собою городскіе охотники, мѣшая его съ вонючей водою озера, и не разъ ночью, когда онъ растягивался на жалкомъ ложѣ въ хатѣ, глаза отца слѣдили за нимъ съ суровымъ выраженіемъ, замѣчая его шатающуюся походку и порывистое дыханіе пьянаго. Дѣдъ протестовалъ гнѣвными словами. Пусть бы пилъ вино! Это дѣло святое и правильное! Вѣдь всю жизнь приходится жить на водѣ! Хорошій рыбакъ долженъ держать желудокъ въ теплѣ… Но водка!? Такъ началъ старый Піавка!..
Тонетъ забылъ свои прежнія привязанности. Онъ билъ Подкидыша, мучая ее, какъ покорное животное, и почти не обращалъ вниманія на Нелету, нетерпѣливо огрызаясь на ея слова. Если онъ и слушался отца, то дѣлалъ это съ такимъ насиліемъ надъ собою, что стойкій труженикъ блѣднѣлъ, размахивая своими сильными ручищами, какъ будто хотѣлъ разорвать его на части. Молодой человѣкъ презиралъ всѣхъ въ деревнѣ, видя въ нихъ жалкое стадо, рожденное для голода и труда, изъ рядовъ котораго онъ какой бы то ни было цѣной долженъ выбиться. Когда возвращавшіеся съ ловли рыбаки гордо показывали свои корзины съ угрями и линями, онъ только улыбался. Проходя мимо дома священника, онъ видѣлъ Піавку, который, по цѣлымъ чаоамъ сидѣлъ въ дверяхъ, читая религіозныя книги, придавая своему плутовскому лицу кающееся и смиренное выраженіе. Негодяй! Какое ему было собственно дѣло до этихъ книгъ, которыя ему давали церковнослужителн?
Тонетъ хотѣлъ жить, сразу насладиться всѣми пріелестями существованія. Ему казалось, что всѣ обитающіе по ту сторону озера, въ богатыхъ мѣстечкахъ или въ большомъ шумномъ городѣ, похищали у него часть наслажденій, на которыя онъ имѣлъ неоспоримыя права.
Во время жатвы риса, когда на Альбуферу со всѣхъ концовъ провинціи, прибывали тысячи людей, привлеченные высокой заработной платою, предлагаемой собственниками, нуждавшимися въ рабочихъ рукахъ, Тонетъ немедленно же примирялся съ этимъ уголКкомъ міра. Онъ видѣлъ новыя лица, встрѣчалъ друзей, и ему нравились веселые нравы этихъ бродягъ, которые, съ серпомъ въ рукѣ и мѣшкомъ съ одеждой за спиной, шли съ мѣста на мѣсто, работая, пока свѣтило солнце, чтобы напиться, какъ только наступала ночь.
Онъ приходилъ въ восторгъ отъ полной приключеній жизни этихъ людей, отъ ихъ разсказовъ болѣе интересныхъ, чѣмъ сказки, шопотомъ разсказываемыя у огня очага. Одни побывали въ Америкѣ и забывъ о лишеніяхъ, вынесенныхъ въ отдаленныхъ странахъ, говорили о нихъ, какъ о раѣ, гдѣ всѣ купаются въ золотѣ. Другіе разсказывалй о своемъ долгомъ пребываніи въ дикомъ Алжирѣ, на самой границѣ съ Пустыней, гдѣ они долгое время прятались послѣ удара ножа, нанесеннаго публично, или воровства, въ которомъ ихъ неосновательно обвинили враги. Слушая эти разсказы, Тонетъ чувствовалъ въ гнилой дырѣ Альбуферы экзотическій ароматъ этихъ чудесныхъ странъ, видѣлъ въ блескѣ фарфоровыхъ плитъ трактира всѣ ихъ волшебныя богатства.
Дружба съ бродягами становилась все тѣснѣе, особенно когда, послѣ окончанія жатвы и получки ими заработной платы, Тонетъ участвовалъ съ ними въ дикой оргіи, по всѣмъ ближайшимъ къ озеру деревенькамъ. Это было безумное шествіе изъ трактира въ трактиръ, съ ночными серенадами передъ окнами, кончавшимися всеобщей дракой, когда выходили деньги, вино казалось болѣе кисльмъ и возникали ссоры изъ‑за вопроса, кто обязанъ платить.
Одна изъ подобныхъ экскурсій прославилась на всю Альбуферу. Она продолжалась болѣе недѣли и все это время Тони не видалъ сына въ Пальмарѣ. Было извѣстно, что вся шумливая банда, какъ дикое стадо, шла по направленію къ Риберѣ, что въ Сольанѣ они вступили въ борьбу съ стражниками и что въ Суекѣ двоимъ изъ толпы были пробиты головы во время пьяной свалки въ трактирѣ. За этой шайкой безумцевъ слѣдомъ шли жандармы.
Однажды ночью Тони былъ увѣдомленъ, что его сынъ, наконецъ, появился въ трактирѣ Сахара, въ испачканномъ иломъ платьѣ, какъ будто упалъ въ каналъ, съ глазами, блестѣвшими отъ семидневнаго пьянства. Мрачный труженикъ пошелъ туда, молчаливый, какъ всегда, онъ слегка пыхтѣлъ и его сжатыя губы дрожали. Посрединѣ трактира сидѣлъ его сынъ и пилъ съ жаждой пьянаго, окруженный внимательной публикой, смѣша ее своимъ разсказомъ о темныхъ подвигахъ, совершенныхъ во время этой увеселительной прогулки.
Ударомъ руки Тони вышибъ кружку, которую сынъ подносилъ ко рту, такъ что голова его упала на плечо. Ошеломленный ударомъ, видя передъ собой отца, Тонетъ на мгновеніе съежился, потомъ въ его глазахъ засверкалъ нечистый мутный огонекъ, внушившій страхъ, и онъ бросился на отца, крича, что никто, даже собственный отецъ, не будетъ его бить безнаказанно.
Было нелегко побороть этого человѣка, серьезнаго и молчаливаго, стойкаго какъ олицетвореніе долга, рука котораго окрѣпла отъ тридцати лѣтъ безпрестанной борьбы съ нуждой. Не разжимая губъ, онъ далъ маленькому звѣрю намѣревавшемуся его укусить, пощечину, отъ которой тотъ закачался, и въ то же самое время ударомъ ноги отбросилъ его къ стѣнѣ, такъ что сыаъ упалъ лицомъ внизъ на столъ, за которымъ сидѣла компанія игроковъ.
Посѣтители набросились на отца, боясь, что въ своемъ гнѣвѣ молчаливаго великана онъ всѣхъ побьетъ. Когда возстановилось спокойствіе и выставили Тони, сынъ его успѣлъ исчезнуть. Онъ убѣжалъ, поднявъ съ отчаяніемъ руки. Его побили! Его, котораго такъ боялись! Да еще въ присутствіи всего Пальмара!
Прошло нѣсколько дней и о Тонетѣ не было ни слуха ни духа. Потомъ кое‑что узнали отъ людей, отправлявшихся на рынокъ въ Валенсію. Тонетъ находится въ казармѣ Монте Оливете и скоро думаетъ отплыть въ Кубу. Онъ позволилъ себя завербовать. Послѣ своего отчаяннаго бѣгства въ городъ, онъ бывалъ въ трактирахъ недалеко отъ того мѣста, гдѣ развѣвался флагъ конторы для отправки добровольцевъ за океанъ. Кишѣвшій тамъ людъ, ожидавшіе отправки добровольцы и хитрые вербовщики, склонили его къ этому шагу.
Тони первоначально хотѣлъ протестовать. Сыну нѣтъ еще 20 лѣтъ. Дѣло это противозаконное! Къ тому же онъ его сынъ, его единственный сынъ! Дѣдъ съ обычной своею суровостью отговорилъ его отъ вмѣшательства. Это лучшее, что могъ придумать внукъ. Онъ росъ неправильно. Пусть себѣ поѣздитъ по свѣту и испытаеггъ лишенія. Уже его приструнятъ! А если онъ умретъ, ну что же? Однимъ бродягой будетъ меньше! Въ концѣ концовъ всѣмъ придется умереть, рано или поздно.
Никто не удержалъ молодого человѣка. Одна только Подкидышъ, тайкомъ убѣжавъ изъ хаты, явилась въ Монте Оливете и простилась съ нимъ въ слезахъ, передавъ ему его поатье и всѣ деныьги, которыя могла взять безъ вѣдома Тони. Ни слова о Нелетѣ! Казалось, женихъ совсѣмъ забылъ о ней.
Прошло два года, и То6етъ не давалъ о себѣ знать.
Однажды пришло письмо на имя отца, начинавшееся драматическими фразами, исполненными неискренней чувствительности, въ которомъ Тонеть просилъ у отца прощеніе, а потомъ разсказывалъ о своемъ новомъ положеніи. Онъ былъ жандармомъ въ Гуантанамо и ему жилось недурно. Въ его стилѣ чувствовался нѣкоторый высокомѣрный апломбъ, свойственный человѣку, который ходитъ съ ружьемъ на плечѣ и внушаетъ страхъ и уваженіе. Здоровье его было превосходно. Ни малѣйшаго недомоганія, съ тѣхъ поръ, какъ онъ сѣлъ на пароходъ. Уроженцы Альбуферы превосходно переносятъ климатъ острова. Кто выросъ на этой Лагунѣ, питаясь водой, смѣшанной съ иломъ, можетъ безъ страха итти куда угодно: онъ доросъ до любого климата.
Потомъ вспыхнула война. Въ хатѣ Тони Подкидышъ дрожала всѣмъ тѣломъ, плача по угламъ, когда до Пальмара доходили смутныя извѣстія о битвахъ, происходившихъ тамъ далеко. Въ Пальмарѣ горе обрушилось на двухъ женщинъ. Ихъ сыновья были призваны и отправлялись на войну среди отчаянныхъ слезъ, словно имъ больше не придется увидѣть своихъ.
Письма Тонета носили, напротивъ, успокаивающій характеръ, дышали большой увѣренностью. Онъ былъ теперъ капраломъ кавалерійскаго отряда и казался очень довольнымъ своей судьбой. Онъ описывалъ себя очень подробно: онъ носптъ полосатый мундиръ и большую панаму, лакированные полсапожки, у пояса саблю, за спиной ружье – маузеръ и наполненный патронами патронташъ! О немъ пусть не заботятся. Такая жизнь какъ разъ въ его вкусѣ, хорошая плата, много движенія и столько же свободы, сколько и опасности. «Пусть разразится война!» весело писалъ онъ. И въ его словахъ чувствовался на далекомъ разстояніи фанфаронствующій солдатъ, удовлетворенный своимъ призваніемъ, съ восхищеніемъ подвергающій себя утомленію, голоду и жаждѣ, лишь бы освободиться отъ однообразнаго повседневнаго труда, живущій внѣ законовъ обычной нормальной жизни, имѣющій возможность убивать, не опасаясь наказанія, и на все смотрящій, какъ на свое, навязывая свою волю другимъ подъ защитой суровыхъ требованій войны.
Нелета иногда освѣдомлялась о жизни жениха. Мать ея умерла и она жила теперь въ хатѣ тетки. Чтобы заработать себѣ хлѣбъ насущный, ода служила служанкой въ домѣ Сахара въ тѣ дни, когда являлись необычные посѣтители и приходилось много готовить.
Она появлялась въ хатѣ Голубей и спрашивала Подкидыша, нѣтъ ли писемъ. Слушала она съ опущенными глазами, сжавъ губы, чтобы лучше сосредоточить свое вниманіе. Ея привязанность къ Тонету, казалось, остыла послѣ его бѣгства, когда онъ совсѣмъ не вспомнилъ о невѣстѣ. Глаза ея блестѣли, и она улыбалась, бормоча «спасибо», когда въ концѣ письма солдатъ называлъ ее и слалъ ей свой привѣтъ. Однакотона не выражала никакого желанія, чтобы молодой человѣкъ вернулся и не приходила въ восторгъ, когда онъ строилъ воздушные замки, увѣряя, что вернется, да еще съ офицерскими нашивками. Нелета была занята другими дѣлами. Она была теперь первой красавицей Альбуферы. Она была небольшого роста, но ея свѣтло – рыжіе волосы росли такъ пышно, что образовывали на головѣ шлемъ изъ стараго потускнѣвшаго отъ времени золота. Кожа ея была бѣлая, прозрачная, испещренная жилками, какой не видно было у пальмарскихъ женщинъ, чешуйчатая, отливавшая металлическимъ блескомъ кожа которыхъ имѣла отдаленное сходство съ кожей озерныхъ линей. Ея маленькіе, свѣтло – зеленые глаза блестѣли, какъ двѣ капли вермута, любимаго напитка валенсіанскихъ охотниковъ. Все чаще ей приходилось бывать въ трактирѣ Сахара. Уже не помогала она только при исключительныхъ обстоятельствахъ. Она проводила теперь цѣлый день въ трактирѣ, занятая чисткой, продавая вино за стойкой, присматривая за огнемъ, на которомъ шипѣли сковороды, а когда наступала ночь, гордо возвращалась домой въ сопровожденіи тетки, обращая на себя всеобщее вниманіе, чтобы то было вѣдомо враждебнымъ родственникамъ Сахара, уже поговаривавшимъ о томъ, что Нелета спитъ съ хозяиномъ.
Сахаръ уже не могъ обходиться безъ нея. Вдовецъ, до сихъ поръ жившій спокойно со своими старыми служанками, при всѣхъ выражая свое презрѣнье къ женщинамъ, былъ не въ силахъ противостоять близости этого насмѣшливаго существа, ходившаго вокругъ него съ кошачьей граціей. Бѣдный трактирщикъ воспламенялся отъ зеленыхъ глазъ этой кошечки. Стоило ей только увидѣть его снокойнымъ и она заставляла его терять равновѣсіе ловкимъ прикосновеніемъ, позволявшимъ ему догадываться о ея скрытыхъ прелестяхъ. Послѣ столькихъ лѣтъ воздержанія, ея слова и взгляды возбуждади немолодого трактиршика. Посѣтители видѣди его то съ оцарапаннымъ лицомъ, то съ синяками подъ глазами и смѣялись надъ его смущенными объясненіями. Недурно защищается дѣвица противъ посягательствъ Сахара! Она воспламеняетъ его взглядами, чтобы потомъ успокоить ногтями! Порою во внутреннихъ комнатахъ трактира съ шумомъ отодвигалась мебель, дрожали отъ бѣшенаго сотрясенія стѣны, и пировавшіе посѣтители иронически посмѣивадись. Это Сахаръ ухаживаетъ за своей кошечкой! Вотъ увидите, онъ покажется за стойкой, съ новой царапиной на лицѣ!
Борьба не могла продолжаться вѣчно. Нелета была достаточно сильна, чтобы не сдаться толстому старику, дрожавшему при каждой ея угрозѣ, что она не вернется больше въ трактиръ. Весь Пальмаръ былъ потрясенъ извѣстіемъ о женитъбѣ Сахара, хотя всѣ и ожидали такого исхода. Свояченица его переходила отъ одной двери къ другой, изрыгая проклятія. Женщины собирадись поболтать передъ хатами. Ахъ, эта лицемѣрка! Сумѣла поймать на крючокъ богатѣйшаго человѣка Альбуферы! Никто не вспоминалъ о ея старой помолвкѣ съ Тонетомъ. Прошло шесть лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ уѣхалъ, и рѣдко кто возвращается оттуда, гдѣ онъ находился.
Вступивъ на правахъ хозяйки въ законное владѣніе трактиромъ, черезъ который проходила вся деревня и куда обращались за деньгами подъ проценты всѣ нуждавшіеся, Нелета не возгордилась и не пожелала отомстить кумушкамъ, клеветавшимъ на нее въ тѣ дни, когда она была еще служанкой. Со всѣми она обращалась ласково и только чтобы избѣгать фамильярностей, ставила между собой и посѣтителями стойку въ видѣ преграды.
Въ хату Голубей она уже не возвращалась больше. Съ Подкидышемъ говорила, какъ съ сестрой, когда та приходила покупать что‑нибудь, а дядюшкѣ Голубю она подносила вино въ самомъ большомъ стаканѣ, и не напоминала ему о его маленькихъ долгахъ. Тони рѣдко посѣщалъ трактиръ. Но при видѣ его Нелета кланялась съ выраженіемъ уваженія, словно этотъ молчаливый и замкнутый человѣкъ былъ для нея чѣмъ‑то въ родѣ отца, не желавшаго ее признать, но котораго она втайнѣ все же уважаетъ.
То были единственныя проявленія ея былой привязанности. Она управляла трактиромъ, точно никогда ничего другого не дѣлала, умѣла однимъ словомъ укрощалъ пьяныхъ. Ея бѣлыя всегда обнаженныя руки, казалось, привлекали народъ со всего берега Альбуферы. Дѣла шли хорошо и Нелета съ каждымъ днемъ становилась все свѣжѣе, миловиднѣе и выоокомѣрнѣе, словно въ ея тѣло сразу вошло все богатство мужа, о которомъ на озерѣ гаворили съ такимъ благоговѣніемъ и такой завистью.
Напротивъ, Сахаръ послѣ женитьбы обнаруждвалъ признаки упадка. Жена его точно хорошѣла и здоровѣла на его счетъ. Разбогатѣвъ, ставъ мужемъ красивѣйшей дѣвушки Альбуферы, онъ рѣшилъ, что насталъ моментъ, въ первый разъ въ жизни захворать. Время не благопріятствовало контрабандѣ. Молодые, неопытные чиновники, на обязанности которыхъ лежалъ досмотръ за морскимъ берегомъ, не допускали никакихъ темныхъ дѣлъ, и такъ какъ Нелета лучше мужа управляла трактиромъ, то послѣдній, не зная, чѣмъ заняться, посвятилъ себя тому, что болѣлъ, обычному развлеченію богачей, какъ выражался дядюшка Голу бь.
Старикъ лучше всего понималъ, откуда болѣзнь Сахара и говорилъ о ней съ насмѣшливымъ выраженіемъ. Въ немъ проснулось влюбленное животное, спавшее впродолженіи многихъ лѣтъ, когда онъ испытывалъ лишь страсть къ наживѣ.
Нелета оказывала на него такое же вліяніе, какъ тогда, когда она была его служанкой. Блескъ ея маленькихъ зеленыхъ глазъ, улыбка, слова, прикосновеніе ея руки, когда ихъ пальцы встрѣчались, наполняя за стойкой стаканы, всего этого было достаточно, чтобы онъ терялъ спокойствіе. Разница была только та, что трактирщикъ уже не получалъ царапинъ и когда оставлялъ прилавокъ, не возбуждалъ негодованіе и смущеніе въ посѣтителяхъ… Такъ проходило время. Сахаръ жаловался на странныя болѣзни: то у него болѣла голова, то желудокъ. Онъ становился все болѣе тучнымъ и вялымъ, и подъ его тучностью скрывалось его истощеніе. Рядомъ съ нимъ Нелета все болѣе расцвѣтала, словно жизнь, уходя изъ его организма, омывала ее плодороднымъ дождемъ.
Дядюшка Голубь коментировалъ это положеніе съ комической важностью. Потомство Сахара будетъ столь обильно, что заселитъ весь Пальмаръ. Однако прошло четыре года и Нелета несмотря на свое страстное желаніе не становилась матерью. Она мечтала имѣть сына, чтобы закрѣпить свое положеніе, столь ловко завоеванное, и чтобы, какъ она выражалась, насолить родствениикамъ покойной первой жены Сахара. Въ серединѣ каждаго года по деревнѣ разносился слухъ, что она въ интересномъ положеніи и, входя въ трактиръ, женщины разсматривали ее испытующе и внимательно, прекрасно понимая важность подобнаго событія въ борьбѣ трактирщицы съ ея врагами. Однако надежда всегда оказывалась неосновательной.
Каждый разъ, когда предполагали, что Нелета станетъ матерью, на ея счетъ ходили самыя жестокія сплетни. Враждебныя ей женщины ядовито подумывали о какомъ‑нибудь собственникѣ рисовыхъ полей изъ тѣхъ, что пріѣзжали изъ Риберы и отдыхали въ трактирѣ, о какомъ‑нибудь охотникѣ изъ Валенсіи, даже о лейтенантѣ карабинеровъ, который, соскучившись въ одинокой Торре Нуева, порой привязывалъ свою лошадь за оливковое дерево передъ трактиромъ, переѣхавъ по илу каналовъ, словомъ обо всѣхъ, менѣе же всего о больномъ Сахарѣ, болѣе чѣмъ когда либо находившемся во власти той ненасытной страсти, которая его, казалось, пожирала.
Нелета улыбалась въ отвѣтъ на эти сплетни. Онатне любила мужа, она была въ этомъ увѣрена. Ей больше нравились многіе посѣтители трактира, но она была благоразумна, кавъ женщина эгоистическая и разсудочная, которая вышла замужъ по разсчету, и не желаетъ невѣрностью нарушать свой покой.
Однажды пронеслась вѣсть, что сынъ дядюшки Тони находится въ Валенсіи.
Кончилась война. Батальоны, лишенные оружія, походившіе на жалкую толпу, прибывали въ гавани. То были скелеты голода, призраки лихорадки, желтые, какъ восковыя свѣчи, употребляющіяся только на похоронахъ, и въ ихъ глубоко впавшихъ глазахъ сверкала жажда жизни, какъ звѣзда въ глубинѣ колодца… Всѣ отправлялись домой неспособные работать, обреченные умереть раньше года на лонѣ семьи, поставившей человѣка и получавшей обратно тѣнь.
Тонета встрѣтили въ Пальмарѣ съ любопытствомъ и энтузіазмомъ. Онъ одинъ вернулся оттуда въ деревню. И какимъ онъ вернулся! Весь исхудалый отъ послѣднихъ дней войны, такъ какъ онъ былъ однимъ изъ тѣхъ, которые выдержали блокаду Сантъ – Яго. Но несмотря на это онъ казался сильнымъ. Старыя кумушки восхищались его худымъ, стройнымъ тѣломъ, его воинственными позами, которыя онъ принималъ у рахитическаго оливковаго дерева на площади, крутя усы, украшеніе, которымъ во всемъ Пальмарѣ гордился только начальникъ карабинеровъ и демонстрируя большую коллекцію панамъ, единственный багажъ, вывезенный имъ съ театра войны. По вечерамъ въ тракткрѣ Сахара собирались люди, чтобы послушать его разсказы о тамошнихъ дѣлахъ.
Онъ забылъ свои солдатскія фанфаронады о томъ, какъ онъ билъ подозрительныхъ въ его глазахъ мирныхъ гражданъ, и входилъ въ хижины съ револьверомъ въ рукахъ. Теперь всѣ его разсказы касались американцевъ, янки, которыхъ онъ видѣлъ въ Сантъ – Яго. Народъ высокій и крѣпкій, ѣдятъ много мяса и носятъ маленькія шляпы. Этими чертами исчерпывалось его описаніе. Огромный ростъ враговъ былъ единственнымъ уцѣлѣвшимъ въ его памяти впечатлѣніемъ. И среди безмолвія раздавались вдругъ взрывы всеобщаго смѣха, когда Тонетъ разсказывалъ, какъ одинъ изъ этихъ молодцовъ, видя, что на немъ одни лохмотья, подарилъ ему передъ отъѣздомъ штаны, но такіе большіе, что онъ въ нихъ исчезалъ, какъ въ парусѣ!
Стоя за, стойкой, Нелета слушала его, глядя на него. Глаза ея были безъ выраженія. Похожіе на двѣ зеленыя капли, они были лишены блеска и однако ни на минуту не могли оторваться отъ Тонета, словно желая впитать въ себя эту воинственную фигуру, столь непохожую на окружающихъ и на того мальчика, который десять лѣтъ назадъ считалъ ее своей невѣстой.
Сахаръ, преисполненный патріотизма, восхищенный необычайнымъ множествомъ посѣтителей, которыхъ привлекалъ Тонетъ, похлопывалъ солдата, подносилъ ему вина и разспрашивалъ о Кубѣ, желая узнать объ измѣненіяхъ, происшедшихъ съ того отдаленнаго времени, когда онъ тамъ былъ.
Тонета всюду сопровождалъ Піавка, благоговѣвшій передъ товарищемъ дѣтскихъ лѣтъ. Онъ уже не былъ больше ризничимъ. Книги, которыми его снабжали священники, онъ бросилъ. Въ немъ пробудилась страсть отца къ бродячей жизни и къ вину. Священникъ прогналъ его, выведенный изъ тердѣнія его смѣшными промахами въ пьяномъ видѣ, когда онъ прислуживалъ за мессой.
Къ тому же Піавка, какъ онъ серьозно выражался среди воеобщаго смѣха, не въ ладахъ съ попами. Преждевременно состарившись отъ безпрестаннаго пьянства, опустившійся и грязный, онъ жилъ бродягой, какъ въ юности, высыпаясь въ своей хатѣ, которая была хуже свиного хлѣва, и появляясь съ своей худой фигурой аскета, едва бросавшей на землю тонкую, какъ линія, тѣнь, во всѣхъ мѣстахъ, гдѣ устраивался кутежъ. Подъ охраной Тонета онъ встрѣчалъ болѣе сочувственный пріемъ и онъ первый просилъ его въ трактирѣ разсказать о тамошнихъ дѣлахъ, зная, что вслѣдъ за разсказомъ пойдетъ выпивка.
Вернувшійся на родину Тонетъ былъ въ восторгѣ отъ такой жизни, полной бездѣлія и почета. Когда онъ вспоминалъ ночи, проведенныя въ траншеяхъ, съ желудкомъ, истощеннымъ отъ голода, и тяжелый переѣздъ на нагруженномъ больными тѣлами пароходѣ, переѣздъ, во время котораго море засѣвалось трупами, Пальмаръ казался ему восхитительнымъ мѣстечкомъ. Послѣ мѣсяца такой пріятной жизни отецъ заговорилъ съ нимъ однажды ночью въ тишинѣ хаты. Что онъ намѣревается дѣлать? Теперь онъ мужчина и долженъ покончить съ приключеніями, серьезно подумать о будущемъ. У него – отца – разные планы и онъ хочетъ сдѣлать участникомъ сына, единственнаго наслѣдника. Если работать, не боясъ утомленія, съ упорствомъ честныхъ труженниковъ, еще можно составить себѣ маленькое состояніе. Та самая городская сеньора, которая отдала ему въ аренду салерскія земли, была такъ очарована его прямодушіемъ и работоспособностью, что подарила ему значительную полосу около озера, въ которой не мало квадратныхъ анегадасъ.
Можно было бы сейчасъ же приступить къ обработкѣ, еслй бы не одно неудобство. Подаренная земля находилась подъ водой и нужно будетъ поля заполнить не одной баркой земли, да, не одной! Придется потратить не мало денегъ или работать на свой страхъ. Но, чортъ возьми, нечего пугаться! Такъ создались всѣ земли Альбуферы… Пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ богатыя теперь имѣнья составляли часть озера и двое здоровыхъ, смѣлыхъ, безстрашныхъ мужчинъ могутъ совершить чудеса! Это лучше, чѣмъ ловить рыбу въ плохихъ мѣстахъ или работать на чужой землѣ!
Новизна предпріятія соблазнила Тонета. Если бы ему предложили обрабатывать лучшія и старѣйшія поля близъ Пальмара, онъ быть можетъ поморщился бы. Но ему нравилась мысль, что придется вступить въ борьбу съ озеромъ, превратить воду въ годную для обработки землю, извлекать жатву оттуда, гдѣ извивались среди водорослей угри. Къ тому же онъ въ своемъ легкомысліи видѣлъ передъ собою только результаты работы, забывая о самой работѣ. Они разбогатѣютъ и онъ будетъ сдавать въ аренду землю, чтобы жить праздной жизнью, о которой онъ всегда такъ мечталъ.
Отецъ и сынъ горячо взялись за свое предпріятіе. Имъ помогала Подкидышъ, всегда храбрая, когдаі дѣло касалось благосостоянія семьи. На дѣда нечего разсчитывать. Планъ Тони вызвалъ въ немъ то же негодованье, какъ когда‑то его мысль посвятить себя земледѣлію. Вотъ еще люди, желающіе высушить Альбуферу, превратить воду въ поля! И такое покушеніе исходило отъ его собственной семьи! Разбойники! Тонетъ ушелъ въ работу съ быстро вспыхивающимъ увлеченіемъ, свойственнымъ слабовольнымъ людямъ. Его желаніе сводилось къ тому, чтобы однимъ ударомъ наполнить землей тотъ уголокъ озера, гдѣ отецъ искалъ богатства. До зари Тонетъ и Подкидышъ отправлялись въ двухъ маленькихъ лодкахъ за землей, чтобы привезти ее послѣ болѣе чѣмъ часового пути къ большой лагунѣ, границы которой были обозначены возвышеніями изъ ила. Работа была тяжелая, подавляющая, настоящая муравьиная работа. Только такой неутомимый труженикъ, какъ Тони, могъ отваживаться на нее, опираясь на помощь только семьи и собственныхъ рукъ. Они отправлялись въ большіе каналы, втекавшіе въ Альбуферу, въ гавани Катарохи и Салера. Широкими вилами отрывали они большія глыбы ила, куски слизистаго торфа, распространявшіе нестерпимую вонь. Они оставляли сушиться на берегу эти куски, извлеченные изъ глубины каналовъ, и когда солнце превращало ихъ въ глыбы бѣловатой земли, они нагружали ими обѣ лодки, соединяя ихъ въ одну барку. Послѣ часовой безпрестанной работы весломъ они привозили къ лагунѣ кучу тяжелымъ трудомъ полученной земли и лагуна поглощала ее безъ всякаго видимаго результата, словно земля таяла, не оставляя никакого слѣда. Рыбаки видѣли, какъ каждый день два или три раза трудолюбивая семья скользила по гладкой поверхности озера, словно маленькія водяныя мошки.
Тонету скоро надоѣла эта работа могильщика. Сила его воли не доросла до такого предпріятія. Когда миновалъ соблазнъ первой минуты, онъ ясно ощутилъ однообразіе работы и сообразилъ съ ужасомъ, что понадобятся цѣлые мѣсяцы, даже годы, чтобы довести ее до конца. Онъ думалъ о томъ, сколько трудовъ стоило вырвать каждую глыбу земли и содрогался при видѣ того, какъ вода, поглощая ее, становилась мутной, а когда снова прояснялась, обнаруживала все то же глубоко лежавшее дно, безъ малѣйшаго выступа, словно земля провалилась въ скрытую дыру.
Онъ началъ отлынивать отъ работы. Онъ ссылался на усиленіе болѣзни, появившейся у него во время войны, чтобы остаться въ хатѣ, и какъ только уходили отецъ и Подкидышъ, бѣжалъ въ свѣжій уголокъ въ трактирѣ, гдѣ всегда находилъ товарищей для игры въ карты и кружку вина. Въ лучшемъ случаѣ онъ работалъ два дня въ недѣлю.
Дѣдъ Голубь, ненавидѣвшій могильщиковъ, уменьшавшихъ озеро, посмѣивался надъ лѣнью внука. Ха – ха – ха! Сынъ его дуракъ, что довѣряетъ Тонету! Онъ хорошо знаетъ парня. Тонетъ родился такимъ, что не можетъ отдаться работѣ. Въ солдатахъ онъ окончательно укрѣпился въ своемъ порокѣ и спасенія для него ужъ нѣтъ. Онъ, дѣдъ, знаетъ единственное средство вылѣчить его! Побить!
Но такъ какъ онъ радовался въ сущности, видя, какъ сынъ наталкивается на препятствія, то онъ не возставалъ противъ лѣни Тонета, а даже улыбался, встрѣчая его въ трактирѣ.
Въ деревушкѣ пошли толки по поводу безпрестаннаго пребыванія Тонета въ кабакѣ. Онъ всегда садился передъ стойкой и онъ и Нелета глядѣли другъ на друга. Трактирщица говорила съ Тонетомъ меньше, чѣмъ съ другими посѣтителями, но въ тѣ промежутки, когда она была свободна и сидѣла передъ боченками съ работой, глаза ея каждый разъ инстинктивно искали юношу. Посѣтители скоро замѣтили, что Кубинецъ, бросая карты, также искалъ глазами Нелету.
Старая свояченица Сахара говорила объ этомъ, переходя отъ двери къ двери. Они сговорились! Стоитъ только посмотрѣть на нихъ! Покажутъ они глупому Сахару! Вдвоемъ они воспользуются всѣмъ состояніемъ, накопленнымъ ея бѣдной сестрой! И когда менѣе легковѣрные говорили о невозможности сближенія въ трактирѣ, всегда переполненномъ публикой, гарпія протестовала. Они видаются внѣ дома! Нелета была способна на все, а тотъ – врагъ работы, прочно устроился въ трактирѣ въ увѣренности, что его тамъ будутъ содержать.
Ничего не зная объ этихъ сплетняхъ, Сахаръ обращался съ Тонетомъ, какъ съ лучшимъ другомъ. Онъ игралъ съ нимъ въ карты и бранилъ жену, есля та его не угощала. Онъ не замѣчалъ въ ея глазахъ, блестѣвшихъ страннымъ блескомъ, слегка ироническаго выраженія, когда она выслушивала его упреки и подносила стаканъ вина прежнему жениху.
Сплетни, ходившія въ Пальмарѣ, дошли наконецъ до Тони и однажды ночью онъ увелъ съ собой сына изъ хаты и заговорилъ съ нимъ грустно, какъ человѣкъ, утомившійся безплодной борьбой противъ невзгодъ.
Тонетъ не хочетъ ему помогать! Онъ это ясно видитъ. Онъ снова сдѣлался лѣнтяемъ, какимъ былъ прежде, рожденнымъ для трактирной жизни. Но теперь онъ мужчина, побывалъ на войнѣ, отецъ уже не можетъ его наказывать, какъ въ былое время. Онъ не желаетъ работать? Хорошо! Въ такомъ случаѣ отецъ одинъ будетъ продолжать начатое дѣло, хотя пришлось бы поколѣть какъ собакѣ, но у него будетъ по крайней мѣрѣ надежда, что послѣ смерти онъ оставитъ кусокъ хлѣба неблагодарному сыну, который бросаетъ его на произволъ судьбы.
Но къ чему онъ не можетъ отнестись равнодушно, такъ это къ тому, что сынъ проводитъ цѣлые дни въ трактирѣ Сахара лицомъ къ лицу съ прежней невѣстой. Если онъ ужъ такъ хочетъ, пусть идетъ въ другіе кабаки, хоть во всѣ, но только не въ этотъ.
Выслушивая эту рѣчь, Тонетъ энергично протестовалъ. Все это – ложь! Все это клеветы, пущенныя въ ходъ свояченицей Сахара, злой бестіей, которая ненавидитъ Нелету, и не останавливается передъ сплетнями! И Тонетъ говорилъ это съ убѣжденностью человѣка, высказывающаго правду, клянясь памятью матери, что не коснулся и пальца Нелеты, что никогда не напоминалъ ей объ ихъ прежней помолвкѣ.
Дядюшка Тони грустно улыбнулся. Онъ вѣритъ. Онъ не сомнѣвается въ его словахъ. Даже больше. Онъ убѣжденъ, что пока всѣ сплетни не болѣе, какъ клевета. Но онъ знаетъ жизнь. Теперь они обмѣниваются только взглядами, а завтра подъ вліяніемъ постолнной близости, они впадутъ въ безчестіе, – таковъ будетъ исходъ ихъ опасной игры. Нелета всегда производила на него впечатлѣніе большой вѣтренницы и не отъ нея ждать примѣровъ благоразумія.
Смѣлый работникъ заговорилъ съ такой искренностью и добротой, что произвелъ влечатлѣніе на Тонета.
Пусть онъ вспомнитъ, что онъ сынъ честнаго человѣка, неудачливаго въ своихъ предпріятіяхъ, это правда, но зато никто во всей Альбуферѣ не можетъ попрекнуть его плохимъ поступкомъ… Нелета замужемъ. Посягая на чужую жену, сынъ совершаетъ не только грѣхъ, но и измѣну. Сахаръ – его другъ. Они вмѣстѣ проводятъ время, играютъ и пьютъ, какъ товарищи, и обмануть человѣка при такихъ условіяхъ значить совершить трусость и низость, за которыя человѣкъ достоинъ получить пулю въ лобъ!
Голосъ отца зазвучалъ торжественно.
Нелета богачка, сынъ его – бѣднякъ. Такъ легко подумать, что ухаживая за ней, онъ ищетъ средство существовать, не трудясь. Вотъ то, что его возмущаетъ, что превращаетъ его грусть въ негодованіе.
Лучше ужъ увидѣть сына мертвымъ, чѣмъ пережить такой позоръ. Тонетъ! Сынъ!.. Пусть онъ подумаетъ о семьѣ, о родѣ Голубей, старомъ, какъ самъ Пальмаръ, о расѣ тружениковъ столь же честныхъ, сколько и несчастныхъ, бьющихся въ тискахъ долговъ, сдѣланныхъ вслѣдствіи ряда неудачъ, но неспособныхъ на измѣну. Они – дѣти озера, безропотно переносягція невзгоды. И когда они отправятся въ послѣдній путь до зову Господа, они могутъ съ весломъ въ рукѣ спокойно поплыть до самаго подножія его трона, показывая Ему, за неимѣніемъ другихъ заслугъ, руки, покрытыя мозолями, и душу чистую отъ всякихъ преступленій.