Соло

О книге

Боялись ли вы быть откровенными с незнакомым человеком? Говорили ли о напавшей тоске за барной стойкой или в объятиях близкого? Когда-нибудь вы винили себя за то, что чувствуете грусть?

Эта книга не учебник по психологии, в ней нет советов, как и с кем делиться своими переживаниями, и как вообще что-либо переживать. Она о препятствиях говорить эмоционально и чувственно, о семье, в которой каждый отправился навстречу в разном возрасте, о людях, готовых на многое, чтобы быть честными. Эта книга о любви в каждом из нас, кто хоть раз в жизни закрывал глаза, чтобы окунуться в мечты.

Их фамилия Соло, и все действия книги происходят в Городе без названия, потому что важно совсем другое. Вы познакомитесь с ними в тот самый период жизни, когда им потребуются ваши крепкие дружеские объятия. Герои книги будут пронизаны одиночеством, тоской, надеждами, и я очень хочу, чтобы вы были рядом, когда они обернутся в поисках того, кто искренне разделит их чувства. Они будут старательно делать вид, что сильные, что и хотят быть одни, но вы всё равно будьте рядом. Нет ничего важнее. Поверьте.

Звуки для них всегда были первопричиной.

Шум моря, шорох гальки под ногами и неприступная тишина ночи с ароматом хвои. Стук колёс с железным оттенком, болезненное урчание в животе и грубый смех совсем рядом. Забытый плейлист о чём-то важном и голоса прошлого наперекор убеждениям настоящего. Храп, известный скрип за окном и наперебой всем звукам запах дешёвого алкоголя. Глубокая тишина. Нежный сон.

Каждый их день как ритуал. Новый день как начало конца, а уходящий как запрещённая тема. Сегодня – это всегда ностальгия по прошлому или страх перед будущим. Если честно, у них есть шанс всё исправить. Всегда есть этот шанс, «пока не закончились титры».

1

В тот вечер звёздное небо было одинаково прекрасно над каждым из семьи Соло. Даже закрытое неплотными облаками оно выглядело как волшебное покрывало, усыпанное светящимися угольками тёплой ночи.

Над серым поездом, который спешил из окружного города, парили чайки, и их перья отливали звёздным светом. В тишине леса, окружающего железнодорожные пути, громкий звук паровоза вызывал волнение, которое и то было велико в сравнении с тем, что ощущал молодой пассажир.

Лео сидел на холодном полу вагона и смотрел в маленькое окошко, закрытое решёткой. Металлический холод не мешал ему сосредоточиться на ощущениях, и он точно знал, что то, что он видит, – самое прекрасное за последнее время.

Впервые покачивания вагона не усыпляли его и не навевали романтические мысли о смысле жизни. Он просто смотрел в темноту неба и медленно моргал. Лео, наконец, знал и понимал то, что было важнее, чем вечерняя перебранка в подворотне или начинка следующего коктейля. Он принял настоящее, и оно его нисколько не волновало.

– До чего же красиво, – еле слышно вымолвил он. Его голос был слегка осипшим, продолжая ломаться, как в раннем подростковом возрасте.

За стеной без умолку курили те трое в форме, кому передали Лео на перроне. Они конвоем вели его к поезду и шутливо общались между собой. Самого младшего звали Алекс, и, что было понятно из разговора, он совсем недавно выпустился из Академии. Худощавый парень в очках вечно переспрашивал пункты протокола у напарников и слабо держал наручники вспотевшими ладонями, но благодаря ему Лео узнал всё, что ожидает его по приезде. Старшие по званию не упускали возможности поддеть новичка, и даже сейчас было слышно, как за стеной два грубых голоса хохотали над очередной шуткой.

– В свои 18 лет я интересовался девчонками и дешёвым алкоголем, – смеялся один из конвоиров, – а ты занууда, – он протянул звук «у» и закашлялся. За стеной послышался громкий смех, и Лео сочувственно покачал головой.

Недавно ему тоже исполнилось 18 лет. Он прекрасно помнил тот день, когда в баре к нему подсел незнакомец и предложил угостить выпивкой.

– Не стоит, – тем утром Лео решил, что пора бы завязывать с алкоголем. – Я не пью.

– Брось ты, – молодой мужчина выразительно приподнял бровь и рассмеялся. – Не выпить в своё восемнадцатилетие – признак занудства, – он откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. – Помню мне в мои 18 отец сам предложил бокал шампанского.

От упоминаний об отце Лео изменился в лице.

– Отлично, рад за вас, – он уткнулся в тарелку и принялся накручивать спагетти на вилку.

– А ты почему один?

Лео точно помнил, что не собирался продолжать этот разговор и долго игнорировал расспросы назойливого незнакомца. Он отодвинул блюдо с остатками обеда и уже собирался уйти, когда мужчина вдруг сделался максимально серьёзным.

– Если ты уйдешь, то не сможешь выговориться. А я сам нашёл тебя.

«Ну что ж», – промелькнуло тогда в уставшем разуме.

– Хотите поговорить? Пожалуйста…

Могучее тело поезда, который отправлялся один раз в три недели с окраины страны в центр, делилось на две части. В первой горел яркий свет, велись беспричинные беседы и пахло железнодорожным обедом, а второй был отведён для тишины и подмигивания тусклых лампочек под потолком. Они гасли и загорались в ритме поезда, и Лео от безделья выстукивал мелодию в такт с его движениями.

Время от времени в этом вагоне перевозили почту или небольшие партии товаров для жителей Большого города, а в купе ехали преступники на слушание в Центральный суд, прослывший самым справедливым в стране. Сегодня соседями Лео были несколько мешков рисовой муки и маленькая коробка с приглашениями на свадьбу, но лишь небольшое окно под самым потолком вагона приковывало взгляд пассажира. Он в очередной раз посмотрел на клочок ночного неба и понял, что поезд приближается к океану, как только в маленьком квадратике в стене появились чайки.

Рассматривая звёздно-белокрылых птиц, то взлетающих, то падающих в панораме окна, Лео думал о том, что всегда нужно стараться, чтобы увидеть прекрасное. Напрячь зрение или приподняться на носках, подтянуться за раму и, наконец, увидеть предрассветное небо, но для начала хорошо постараться.

Он осознал этот факт в свои 14 лет, когда ушёл из дома на поиски приключений, которые, он надеялся, не предназначены для подростка «с безупречной наследственностью». Когда смотрел на небо, сидя на холодном асфальте после драк из-за обострённого чувства справедливости; когда убирал оставленные посетителями бокалы в баре и находил забытую мелочь; когда падал в кресло автомобиля хозяина аптеки и разъезжал по ночному городу. Каждый раз он давал себе обещание, что будет стараться находить прекрасное.

Но всего этого было недостаточно. «Не так стараешься», – звучало в его голове без остановки. Он выбирал места и события, которые пугали, выходил из зоны комфорта, как только мог, жил впроголодь, обманывал, нарушал границы, но всего этого было недостаточно, чтобы перебороть свой социальный статус. Это было клеймо, и больше он не мог его нести.

Конечно, он знал, что не нужно было говорить с тем незнакомцем в баре. Ох, как же хорошо, он это знал! И именно поэтому заговорил.

К совершеннолетию Лео так и не смог найти своё место, понять предназначение и заслужить имя. Родители говорили, что каждый должен ставить галочки возле этих пунктов: занять нишу, вырасти, добиться и так много всего успеть. А он не смог. И сейчас в этом вагоне с известным направлением у него на душе не было ничего, кроме неадекватного чувства удовлетворения, ведь, может быть, это и есть та самая закалка, о которой говорил отец.

2

– Я делал это недавно, – мужчина с поседевшими волосами взглянул поверх горлышка бутылки.

Женщина стояла у окна и держалась за раму.

– Но почему тогда… – она не закончила и снова указала ему во двор.

В сумерках придомовая территория представляла собой довольно грустную картину. Детский городок, для которого Надин специально выбрала место под окнами кабинета, уже давно был похож на забытые декорации, состоящие из песочницы, качели и небольшой горки. Женщина так отчетливо помнила, как они с мужем красили её в жёлтый цвет.

– Цвет солнца, – Филипп снял маску-респиратор и улыбнулся. – Я мечтал о таком городке в своём детстве. А у тебя был такой?

– Да, – грустно произнесла Надин, поглаживая живот, на который с утра еле натянула свитер. – В твоём детстве вообще мало что было…

– Ох, Ди, перестань, – он в который раз прокрашивал ступеньки горки. – Они ведь будут здесь так часто бегать!

– Они?

Обрадовавшись, как удачно получилось перевести тему, Филипп задорно рассмеялся.

– Ну а как же? Династия Соло! – мужчина замер, смакуя то, что только что произнёс. – Я жду наследника, – он опустился на скамейку рядом с женой и, сняв перчатку, положил тёплую ладонь на её живот. – Как ты там, друг?..

Диван скрипнул, и Надин отвела взгляд от окна. Филипп стоял рядом с ней и тоже смотрел во двор, крепко сжимая горлышко бутылки.

– Ди, – взгляд его выцветших глаз был затуманен, но извечно прямолинеен, – я говорю, что смазывал качели недавно. Не нужно делать это каждую неделю. Это, по крайней мере, глупо.

– А разве не глупо всё это? – она с грустью обвела руками двор. – Вечно смотреть на пустые качели.

Филипп удивлённо хмыкнул и протянул жене бутылку.

– Выпьешь?

– Ладно, Филипп, я поняла. Просто вспомнила нас молодыми. Тогда мы ждали Лиз, и ты красил детский городок в ярко…

– … и тогда-то, – он недовольно поднял указательный палец к потолку и повторил то, что Надин говорила ему слишком часто, – тогда-то я был совсем другим.

– Мы. Мы были другими.

– Это что-то новенькое, – его ноги в старых клетчатых тапках шаркнули по полу, и он медленно опустился на диван. – Закрой ты эти шторы и не выглядывай во двор, делов-то! А на днях я вызову рабочих, и они уберут этот городок, если он так на тебя влияет.

– Ты всегда умел решать проблемы таким способом.

Она наклонилась к его ногам, и Филипп вздрогнул от неожиданности. Надин собрала несколько опустошённых бутылок и, не вставая с колен, взглянула на мужа снизу вверх. Она смутно помнила, что раньше боялась этого положения: быть ниже кого-то, значит, быть слабее.

– Будь всегда впереди в этой гонке жизни, – говорила ей бабушка, расстилая белоснежную скатерть на огромном обеденном столе. – Чтобы на тебя смотрели снизу вверх, и никогда, слышишь… – пожилая женщина медленно наклонилась к малышке, которая стояла у её ног, – …никогда не опускайся на колени перед своим мужчиной. Это главное правило. Ты – моя последняя надежда.

Надин долго несла в себе страх стать служанкой для мужа, растерять свою женскую гордость и так и остаться у его ног – слабой и безвольной, какой ни при каких обстоятельствах нельзя было быть.

– Я из рода сильных женщин, – сказала она 30 лет назад молодому попутчику в поезде.

– Сильные женщины тоже любят.

Тогда он оказался прав, и теперь неуверенно сидел на диван перед женой, которая стояла на коленях.

– Мне неудобно, Надин, прошу, встань.

Его седина и слабость были выше её и выше всего того, что ей говорили и чему пытались научить. Она убирала бутылки и каждый день проветривала кабинет от запаха алкоголя, а потом останавливалась у окна. И так продолжалось который год, снова и снова, и будет продолжаться, хотя бы потому, что ей не перед кем расстелить белоснежную скатерть и напомнить о «вечной гонке жизни».

– Каждый день говоришь мне одно и тоже, – раздражённо буркнул Филипп, когда Надин, наконец, поднялась на ноги. – Зачем ворошить прошлое, которое так хочется забыть?

– Ты много выпил…

– … и всё равно в отличной памяти, – он в который раз за вечер посмотрел на кипу бумаг, которая лежала на столе. – Завтра выходной, и я, в кои-то веки, имею право выпить без твоих упрёков. Этот новый судья заменит нас завтра на слушании, хотя, как по мне, приезжал бы почаще, хватит заниматься консультациями, – он с усмешкой взглянул на жену. – И, конечно, ты сейчас удивлена, что я это знаю!

– Ты ознакомился с делом?..

– Надин, прошу… – он с тяжёлым вздохом облокотился на подушку, – не трогай меня. Я в руки не брал эти бумаги. Они так и лежат здесь с утра. Не наше дело и не наше слушание. В конце концов, у меня выходной или как?

Женщина кротко кивнула.

– Просто ты сказал про судью, и я подумала, что…

– Дорогая Ди, – он устало отчеканивал каждое слово, – пожалуйста.

Женщина без слов прошла мимо и вышла из кабинета. Что-то в её осанке встревожило мужскую интуицию, в которой теплилась любовь, но Филипп слишком устал. У него не было выходных уже несколько лет подряд.

– Десять… – он попытался сосчитать в уме, когда в последний раз был в отпуске и так и не смог вспомнить.

Филипп поднялся с дивана и подошёл к окну. Его уже не трезвому разуму не хватало свежего воздуха, и он шире открыл окно и сделал глубокий вдох. Головная боль начала понемногу отступать, и мужчина окинул взглядом скрипящие качели, которые так не нравились его старшей дочери. Лиз каждый раз сначала капризно морщилась, когда он предлагал ей покататься во время прогулки, но через минуту соглашалась.

Филипп показал ей эти пёстрые качели в её первый день дома.

Он аккуратно нёс маленький свёрток по двору и, боясь поскользнуться, не отрывал взгляд от крохотного личика в розовом чепчике. На его руках она всегда успокаивалась.

– Ты такая крохотная, потому что девочка, – объяснял он, скорее, самому себе. – Я сделал такие большие качели, потому что думал, что родится мальчик. Хотел наследника… – он улыбнулся, снова взглянув на её маленький нос в белых пятнышках, – … но ты не бойся, хоть это и мальчишеские качели, я всегда буду рядом, буду держать тебя крепко-крепко, и ты никогда не упадёшь.

Опустевший двор навевал мысли о старости, а Филипп предпочитал довольствоваться самообманом, что это его никогда не коснётся.

– Нужно выключить свет и уснуть, – он подошёл к столу и протянул руку к выключателю лампы.

Тень на секунду упала на папку с делом, которую привезли утром из Суда. Филипп сам сказал, что не интересуется чужим слушанием, но по профессиональной привычке потянулся к документам.

Чёрная обложка папки указывала на то, что очередной преступник прибудет из областного отделения. Уже это показалось Филиппу интересным: поезд оттуда приезжал в Город не так часто, и, кажется, в последний раз он сам был его пассажиром, когда по настоянию жены отправился на поиски сына. Упоминания о том дне и спустя несколько лет вызывали в нём только гнев.

– Сбежал, какой молодец, – фыркнул он и раздражённо ударил по выключателю лампы.

В кабинете стало темно. На кухне, которая находилась по соседству, шумела вода, и, нащупав дверную ручку в темноте, Филипп запер дверь и лёг на диван. Всё-таки это был его выходной, и он имел на него право.