IV. Надежды, увы!
Авдотья Ивановна закусила губку и подумала: «Теперь нужно ухо востро держать: ускользнет, того и гляди».
И она была права, предполагая опасность для себя с этой стороны. Речи любимой сестры подействовали на Елизавету Петровну, которая хотя была добра и доверчива, но унаследовала от отца часть гениальной его прозорливости. Чернышева не замедлила испытать это на себе. Когда, выходя из дворца под руку с юною цесаревною, она слегка прижала эту руку, Елизавета немедленно вырвала ее и, сделав быстро несколько шагов вперед, пошла не оглядываясь.
Обе молчали во всю дорогу, и когда вступили на крыльцо, с которого часа за два сходили такими веселыми и дружными, Чернышева молча отвесила низкий поклон, а цесаревна кивнула ей головой и скрылась в своем коридорчике.
Авдотья Ивановна простояла с четверть часа на одном месте, раздумывая о случившемся, а потом медленно сошла с крыльца, направляясь домой; дойдя до дому, она повернула назад, рассчитывая дождаться возвращения государыни, но затем снова поворотила назад. Этот маневр она проделала уже три раза, как вдруг ее обогнала цесаревна Анна Петровна в сопровождении своей гофмейстерины Клементьевой. Последняя, поравнявшись с Чернышихой, плюнула будто ненарочно, но угодила на шубейку генеральши, которая отряхнулась так неосторожно, что брызги полетели на виновницу задорной выходки. Цесаревна пошла скорее, не оборачиваясь, и скрылась во дворце.
В ту минуту, когда Чернышева остановилась как вкопанная, она почувствовала, что кто-то схватил ее за обе руки сзади.
Этот человек, как можно было судить по сжавшим ее тискам, не дававшим ей сделать ни малейшего движения, был очень силен и ловок. Первая мысль, пришедшая ей в голову, была, что это Ягужинский.
– Оставь, Павел Иванович! – сказала она шепотом.
– Не оставлю, потому что я не Павел Иванович, – также шепотом отвечал голос Сапеги.
– Пане Яне! Поверь, мне не до шуток и не до смеха в сей момент.
– И мне тоже приятели устроили маленький кунштик. – И, поворотив здоровую генеральшу к себе лицом, как перышко, могучий Сапега шепнул ей на ухо: – Бутурлин с компанией…
– Это пустяк, если мы с тобою не будем тратить времени и примемся за дело теперь же. Зайди ко мне – порассудим, за что приняться. Не на улице же стоять и рассуждать.
– Конечно… – согласился Сапега и последовал под гостеприимный кров союзницы.
Усевшись за тот же стол, где пировали Ягужинский и Макаров, и принимая из рук хозяйки стопку с романеею18, ту самую, из которой угощала Авдотья Ивановна кабинет-секретаря, Сапега коротко спросил:
– От друга или от врага?
– Когда же и из-за чего мы успели сделаться друг другу врагами? – ответила генеральша.
– Я не знаю и не желал бы узнать сам… если…
– Если не было причины, понятно, не может быть и изменений взаимной приязни. А причины ни одной я не имею.
– А я имел бы право высказать подозрение, способное такого недоверчивого, как я, бросить в море догадок.
– Рассей, князь, все твои подозрения, лучше в тысячу раз знать даже самые несправедливые обвинения, чем быть в сомнении.
– Была ты у Шафирова третьего дня?
– Была.
– Зачем?
– По приглашению его жены, моей подруги и родственницы. Я не могла отказаться быть восприемницею ее внука.
– Значит, на крестинах… с другими в компании. Вместе со всеми ушла или осталась?
– Раньше других ушла и… приехала прямо домой… у меня голова болела… и тотчас, воротясь, разделась и легла.
– А в совете, который заседал у Шафирова, ты не участвовала?
– И не знаю даже, что был совет. В первый раз слышу от тебя…
– И не обещала приехать на второе собрание, завтра поутру, с Бутурлиным и Толстым?
– С Бутурлиным я раскланиваюсь… бывал у нас – нельзя иначе; а с Толстым мы такие враги, что, если он меня завидит – тотчас удерет прочь. Я знаю разные его шашни, и свое-то дело он здесь умел взвести на нас, якобы мы с мужем, а не он это самое творил. Попросту тебе сказать, дело о подметных письмах… Как приехали мы из Москвы, муж мой пошел к нему и один на один изругал его так, что старому лешему пришлось прощенья просить. Оттого он теперь и избегает меня, боясь, что я ему при всех выскажу правду-матку. Суди же по этому, что мне с таким человеком в советы входить? Согласись, по одному этому уже нельзя!
– Согласен! Но дай ответ еще на последний вопрос, и я тебе передам, кто это мне про тебя порассказал. Была ты у графини Матвеевой с княгинею Аграфеною Волконскою и с саксонской посланницей?
– Саксонская посланница кланяется мне, когда встречаемся при дворе. И я осведомляюсь о ее здоровье, но видеться где-либо, кроме дворца, мне с ней не приходилось. А как относится ко мне Аграфена Волконская, ты сам лучше всех знаешь… А о графине Матвеевой опять я от тебя теперь только слышу… Я видела ее в прошлом году, по весне, в Москве еще…
– Знай же, что все это говорил мне Павел Иванович Ягужинский, с которым ты, очевидно, в дружеских отношениях, раз и меня обозвала его именем! Чего же еще больше?
И гость и хозяйка громко захохотали.
– Выпьем же за нерушимость нашей дружбы, которую люди и получше Павла Иваныча не способны пошатнуть или поколебать! Поцелуемся! И еще раз! Утешила истинно, дав прямые доказательства невозможности взводимой на тебя напраслины. У вас все люди такие ненадежные, что, если на панов трудно положиться, еще меньше я мог надеяться на паненок. Но ты выказала, что остаешься в прежнем положении. Когда теперь уже многие дальше воротят от меня оглобли…
– Можешь быть уверенным, что Авдотья не такова, как Павел, клеветник на нее… прибавь еще – ей многим обязанный…
– Что же между вами произвело этот разлад? Верно, что-нибудь важное? Взводя на тебя клеветы и стараясь очернить тебя в моих глазах, я полагаю, он не должен уже рассчитывать на возобновление прежних отношений?
– Он знает, что я незлопамятна и неспособна ему отплатить тем же, что он делает, слагая про меня наветы… Придет и раскается; я слаба – и помирюсь, не раз было так… Я уже его знаю и меньше гневаюсь на его двуличность. И ты, как другие, можешь верить, не один раз еще, чего доброго, его словам… и обращаться ко мне с вопросами. Я на них охотно отвечаю, уверенная в своей правоте…
– Нет, постой! Не считай меня настолько податливым на бабские пересуды. И этого опыта уже довольно с меня, чтобы во второй раз тебя не допрашивать. Оставь и забудь, пожалуйста, эту сплетню. Лучше поговорим о деле: я хочу просить государыню обручить моего сына с княжною Марьею Меншиковой и принять в нем участие, которое было обещано… Если не прервут на этом моей речи, я приведу на память разные случаи и в заключение скажу, что с той минуты, когда я лишаюсь лицезрения, долг мой – просить отпуска на неопределенный срок…
– Изрядно, князь… план хорош, только дадут ли известные тебе и мне люди привести его в исполнение?
– Дадут… Если у них есть сильная заступа и подмога, то и мы не без людей… Мне ведь нужно только добиться того же, что, помнишь, ты проделала – со мной прошла прямо к ее величеству… И меня проведет также названая сестрица, княгиня Дарья Михайловна.
– Посмотрим… А ты как с ней?
– Лучше, чем с названым братцем, почитай… Она умнее и рассудительнее. Тот – сбрех. Прежде облает, а потом примется в толк брать. Набросился на свадьбе Голштинских на меня ни за что ни про что, когда я вздумал и его и всех вывести из затруднения, им же возбужденного. Он не разобрал сперва повода и подумал, что я под него подкапываюсь. Ну и наговорил мне дерзостей. А потом обдумал и сам сознался, что наделал глупостей…
– Не все, князь, такие умники, как мы с тобой, особенно из наших сестер! – со вздохом молвила Чернышиха.
– По крайней мере, княгиня Дарья Михайловна из числа таких умниц.
– Мы с ней всегда были не особенно коротки… не смею утверждать… Горбунья – сестра ее – поумнее, кажется?
– Не спорю, может и тебе так казаться, как другим. А мне так этого уж не может показаться, потому что я имел случай убедиться, что она писаная дура, хотя не без хитрости… Только хитрость, особенно женскую, я не принимаю за ум, хотя бы она была и очень тонкая. Хитрость, на мой склад, – одно, ум – другое! И одно с другим согласить даже нельзя, когда дело коснется об отправлениях и исходе. Хитрость добивается самых пустячных следствий. Ум – наоборот. Горбунья Арсеньева добивается одного: чтобы ее считали первою спицею в колеснице. А зачем это ей, она и сама не в состоянии решить. Это ли ум?
– Может быть, частью ты, князь, и прав по своему заключению. Едва ли не все женщины только это самое и считают верхом благополучия, не замечая, что их проводят и через них добиваются другого, когда они, в сущности, думают, что им удалось всем заправлять.
– Авдотья Ивановна, ты сама не заметила, что высказала вполне свои замашки. А я считал тебя гораздо выше по уму…
– Злодей! За мое признание ты платишь насмешкой!.. – И, вздохнув, она бросила на князя кокетливый взгляд. – Довольно, – продолжала она, – нам нечего друг с другом комедь ломать! И ты, произнося последние слова, совсем не отгадал, что я испытываю тебя!..
– Поправилась и тут-таки! Браво! Каюсь в своей погрешности… Могу, по чести, приставить и твое имя к той, которую считал недружкою всем прочим петербургским паньям и паненкам…
– Благодарю за честь и за привет, пан князь. Я тебя теперь совсем поняла. По плечу тебе разве один найдется здесь – твой названый братец. Остальные мелко плавают.
– Нет, есть еще один, кого я опасаюсь не без причины; он покуда не выступает вперед, но самый опасный человек изо всех здешних. Все Толстые, Матвеевы, Головкины и прочие тому подобные мизинца его не стоят. А держится он в тени, с расчетом разумеется… Пробует почву, прежде чем начать шагать. Этот и мне, и названому братцу, и многим из теперешних воротил даст по тузу исправному.
– Понимаю, о ком ты говоришь… это немец… прехитрая скотина!
– Нет, ошиблась! Немец, на которого ты намекаешь, в подметки не годится тому ухарю – не немцу, а русскому… Он, к слову сказать, умнее и деловитее всех здешних. Оттого его спихнули, говорят, общими усилиями. А теперь снова подняли, да дела не дают делать.
– Вот ты какой ясновидец. Нигде, кажись, не бываешь, а все знаешь.
– Да, прибыв сюда, я думал было за дело приняться и вел бы его, не хвастаясь скажу, получше, чем теперь у вас, да везде разные зацепки встречаю, вот и хочу удалиться восвояси. Думаю только хлопца пристроить…
– Полно хитрить, пан Ян, ты словам Павла Иваныча придал полную веру и с разных сторон заходишь, чтобы испытать меня. Не обижаюсь… испытывай! Все мы люди и человеки, падки на измену и скорее верим в предательство, чем в дружбу. Особенно в деле, где ожидается выгода.
Сапега кивком головы заявил свое согласие со всем, что высказала Авдотья Ивановна, и, ободренная успехом своей защиты, она продолжала развивать дальнейшие доказательства своего неучастия в затеях врагов князя Яна.
– При мне вызвала раз Анисья Толстая в переходы, за шкафчик, княжну Марью Федоровну, и та пробыла с нею долго, оставив меня одну с государыней, немного задремавшей. Воротилась княжна Марья, когда уж ее величество започивать изволила совсем, а я стала сбираться уходить. Княжна Марья и говорит: «Вот ужо я тебя провожу…» Вышли мы это с нею на двор; заперла она дверь да и молвила: «Коли ты, Дуня, была бы с нами согласна, можно бы славное дельце обделать…» – «Какое же, – говорю я, – дельце?» – «Могу сказать, – говорит, – только при условии, что ты в союз с нами пойдешь, а нет… нельзя…» – «Что за тайности, – молвила я, – у вас? Аграфену, что ль, Волконскую норовите отвадить от шмыганья сюда?» – «Нет, – говорит, – не то совсем… Что твоя княгиня Аграфена?! На кой прах она нам? Тебе, может, она помехой, а не нам… А мы смекаем, как бы пособить одному человечку в милость попасть, а другого пооттереть маленько…» Я и смекнула, кого хотят оттереть, а наотрез отказала: не говори мне ничего такого… вашего умысла и слушать не хочу…
– Напрасно ты не выслушала. Это с твоей стороны большой промах, – отозвался Сапега.
– Да, пойди я на соглашение на словах, они вправе были подумать, что я и совсем на ихнюю руку… А я так не могу: с кем в приязни, тому яму не соглашаюсь рыть, хотя бы и на словах…
– Лучше на деле не устраивай западни, а на словах, между врагами, чем больше и решительнее, тем лучше. Впрочем, это такое дело, что мне тебя учить не приходится. Гораздо важнее для меня знать, что тебя не переманили на свою сторону разные княжны Марьи. Если ты на их стороне, тебе есть возможность извлечь из моего разговора пользу, я не скрываю от тебя, что намерен теперь сделать. А коли сказал, будь покойна – и выполню.
Он замолчал и прошелся взад и вперед, погрузившись в думу.
Авдотья Ивановна смотрела на Сапегу не просто со вниманием, но даже более чем с сочувствием. Опытный физиономист, князь Ян, без сомнения, тотчас же разгадал чувства, волновавшие Чернышеву, и перестал в ней сомневаться.
– О том, что я буду делать, ты, конечно, узнаешь первая, Авдотья Ивановна, – перервав наконец молчание, сказал Сапега. – Я ведь не к тебе шел, когда встретил тебя. А пришлось как нельзя более кстати… Я убедился, что на тебя могу рассчитывать не меньше прежнего… Так же как и ты на меня… А действовать непременно нужно теперь же, не отлагая, потому что соперники наши не дремлют и приготовляют, быть может, мне отставку. Будь здорова и не теряй из вида кого нужно.
Простились, и Сапега исчез, бросив Чернышеву в море догадок и предположений. Первое дело она прибегла к картам, как делал в то время весь дамский избранный круг при всех дворах.
Карты, однако, на этот раз не открыли истины. Вокруг Сапеги легли разом три дамы, и одна на сердце ему; затем выпали четыре туза и три десятки, из которых бубновая десятка, с червонной дамой, и остались при трефовом короле, который, по мнению загадывавшей, должен был представлять Сапегу. Трефовая и пиковая дамы сняты, как и тузы, но большинство мелких карт затем было червонной же масти. Так что вредного душевному расположению Сапеги или его нежным отношениям, казалось, не предвиделось; и это несколько успокоило приунывшую было сперва гадальщицу.
– Может, все и устроится по-прежнему, – решила она, смешивая карты и отправляясь опять во дворец.
Там между тем на половине цесаревны Елизаветы Петровны она и сестра пришли к соглашению, что нужно немедленно открыть кампанию против кружков, обманывавших государыню и отвлекавших ее от дел. Сестры-цесаревны надеялись на свое значение в глазах матери, так как она придавала большой вес представлениям старшей дочери. Они и рассчитывали: обязать императрицу честным словом, которого та ни при каких обстоятельствах не нарушала.
Решившись немедленно действовать, сестры послали Ильиничну обстоятельно узнать, воротилась ли государыня, и в случае возвращения немедленно известить их.
Когда Ильинична пришла в переднюю, там был один, грустный и недовольный, Балакирев. Он ходил взад и вперед, заложив руки за спину и по временам вздыхая. Вся фигура его выражала сильный упадок духа. Вид Ильиничны в эту минуту был для Вани более чем желателен; он не один раз вспоминал о ней, желая повидаться с нею и через нее повлиять на Дуню, за последние дни, видимо, к нему охладевшую. Причины такой перемены Балакирев, сколько ни перебирал в уме обстоятельств, не мог придумать, теряясь в догадках.
– Что, Иванушка, здоров ли, милый? – увидя заметную перемену в молодом человеке, прямо спросила Ильинична.
– И да и нет… Больше ничего не могу сказать.
– Что же ты с собой сделал?
– Я?! Ничего.
– С чего же болесть-то привязывается?
– Думаю – от беспокойства.
– Разве уж очень тебя туряют теперь? – осведомилась радушно Ильинична.
– Нет, совсем почти никуда не нужно ходить. Коли ходить бы, лучше, может, было бы?
– Немилость, что ль, Самой на тебе стряслась? – попробовала спросить озадаченная Ильинична.
– И того нет. Грех сказать: отличает меня государыня больше прежнего, можно сказать. А сердце, хоть ты что хошь, ноет и щемит у меня, словно не перед добром. Веришь ли, спать не могу. Глаз в иную ночь не придется свести.
– Экой бедный! Да Дунька-то чего смотрит?
Балакирев махнул рукой с полной безнадежностью, и его решительное движение превосходно поняла тетка, у которой невольно вырвалось:
– А-а! Понимаю… Где ж она, бездельница?
– Не знаю… По целым дням пропадает.
– Так ты бы допросил. Куда, дескать, шляешься? Разве это порядок?
– Она уже мне высказала, что всякий с моей стороны вопрос примется ею за желание с моей стороны затеять ссору. Упреки мне и без того надоели… и без вопросов в лад слова не скажет. Ни в чем не потрафишь. Все не так…
– Ох-о-хо!.. Неладное, друг мой, дело! А никого нет еще? – Ильинична указала рукою в сторону почивальни.
– Нет… Не приезжали…
– А с кем уехали?
Балакирев вместо ответа сделал знак, что за спиною, в приемной, кто-то есть, при ком нельзя говорить без стеснения. Ильинична замялась и еще раз спросила:
– А уйти-то отсюда теперь нельзя нам с тобой к тебе?
– И можно и нет… Думаю – неловко: скоро изволят ее величество прибыть. Впрочем, на минутку почему не подняться нам с тобой на вышку-то нашу? Кстати и поем. Обед там поставили, а я не удосужился еще сбегать, перехватить.
И в сопровождении Ильиничны Ваня пришел в свое опротивевшее ему теперь жилище, в котором пахло затхлым, как во всяком редко отворяемом покое. Сквозь разбитое стекло страшно дуло, но Иван, должно быть, этого не замечал или не обращал внимания.
Посадив Ильиничну, Балакирев взял ложку и принялся неохотно за простывшее кушанье.
Ильинична встала, вышла из дверей, посмотрела, нет ли кого в соседнем помещении и на лестнице, и, воротясь, сказала Ивану:
– Как приедет Сама, дай знать на половину цесаревны Елизаветы Петровны.
– Да нам заказано туда ходить без приказа.
– Вот те раз! Это что-то опять новое…
Балакирев пожал плечами, не ответив.
– А бездельница-то где теперь помещена?
– Переведена к детям… или к цесаревне… прах их разберет… Одно знаю, что не вижу ее, а коли улучу в своей каморке, норовит убежать поскорее…
– Что же с нею сделалось?
– Связалась, должно полагать, с кем!
– Не может быть. Да как она посмеет! Да я ее задавлю… прямо задавлю…
Балакирев сделал движение, показывавшее, что ему неприятны эти слова.
– Ты, Ваня, прямо мне говори, толком: ты, что ли, сам отвадил девку от себя? Так и знать будем. А сама она не посмеет против меня такую неподобь плести. Я не свой брат: так – стало быть, так, а нет – такую встряску задам, что перестанет дурить!
– Насильно мил не будешь, Авдотья Ильинична! Страхом да угрозою тоже тут не помочь моему делу… Бог с ней, коли нашла лучше. Я, как честный человек, скажу – разве я заслужил это прежним? Богу не угодно, значит, чтобы я загладил свой грех благословением. А со дня прошлой Пасхи, когда Дуня впервой куда-то пропадала, я и думой не согрешил против нее… И ту не видел… а она…
– Не говори больше. Я знаю, что мне делать. А ты дай знать непременно, несмотря на запрещенье, когда вступит государыня к себе…
– Сиди же здесь. Я поднимусь, как только войдет. Этим я не нарушу запрещенья, а ты знай сама, как поступить. Увидишь и…
– Понимаю. Ступай с Богом, да твердо держи обещание.
И он исчез, оставив Ильиничну одну на свободе раздумывать.
Мечты баронессы Клементьевой занесли бы ее очень далеко, но внезапный приход Ивана возвратил ее к неприглядной действительности.
Ваня, верный себе, ничего ей не сказал, а только кивнул головой, как бы в самом деле прощаясь, беря шляпу и надевая плащ.
Ильинична так же молча простилась с ним и, дав ему сойти, сама неслышно прошла в коридор, на половину цесаревен.
– Дома теперь! – молвила она лаконически своим высоким доверительницам, и обе сестры, взявшись за руки, пошли к государыне-матушке.
