VI
В настоящем случае предметом такого внимания была Клара. Она явилась в залу в великолепном польском наряде, в светло-лазоревом кунтуше, с закинутыми за спину длинными рукавами. Кунтуш по бортам и по подолу был опушен собольим мехом; на голове у нее была небольшая, желтого цвета, с низкой тульей и широкой четырехугольной покрышкой бархатная шапочка с околышем из крымской смушки, а над шапочкой колыхалось перо из крыла цапли, прикрепленное бриллиантовым аграфом. На маленьких и стройных ее ножках, видневшихся из-под коротенькой юбки из белого атласа, были надеты красные сафьяновые полусапожки с серебряными, звонко бренчавшими подковками. Клара шла под руку с кавалером, тоже разодетым в щегольской польский костюм, подходивший по цвету к убору Клары.
Все дамы и кавалеры с удивлением посмотрели на эту прекрасную парочку, так как и кавалер, по его наружности и осанке, как нельзя более соответствовал своей дамочке.
– Вот бабенка так бабенка! – облизываясь, проговорил штык-юнкер. То же самое подумали или сказали и все бывшие в зале мужчины.
– Экой молодец! Ведь какой статный! Настоящий красавец! – заговорили гости, глядя на вошедшего молодого человека, завидуя не только самой Кларе, но и тому еще, что она имела при себе такого обворожительного кавалера.
– Краковяк! – повелительно крикнул вошедший танцор сидевшим в углу музыкантам, то есть обычным у Дрезденши скрипке и флейте, разучившим по распоряжению Лихтер заранее этот танец, не известный еще в Петербурге.
Музыка заиграла. Клара и ее кавалер прельстили всех легкостью и игривостью танца. После того с таким же изяществом протанцевали и мазурку, о которой также петербуржцы не имели понятия, довольствуясь такими медленными танцами, как менуэт, или же, большею частью на балах, даже и придворных, пускались в ту пору в русскую пляску, которую государыня очень любила и которую в молодости превосходно танцевала, выступая как гордая пава.
Полное и краснощекое лицо толстой Дрезденши сияло выражением восторга. Она с самодовольством смотрела на своих посетителей и посетительниц, как будто говоря им: вот какие приятные для вас редкости я показываю вам!
Почти все мужчины и дамы подходили к хозяйке и наперерыв спрашивали: кто такой этот прекрасный танцор?
– Граф Дмитревский, приезжий из Польши, – отвечала не без важности Дрезденша.
– Кто же он? Наверно, жених госпожи Клары? – спрашивали разом несколько голосов.
На последний вопрос Дрезденша не давала никакого ответа и только сама вопросительно взглядывала на тех, которые высказывали ей такое предположение.
Хотя относительно графа Дмитревского в этом случае не было получено никакого определенного ответа, но тем не менее между гостями тотчас заговорили, что он должен быть человек очень богатый и, несомненно, что он жених принцессы.
Краковяк и мазурка чрезвычайно понравились и мужчинам и дамам. У многих из них тотчас явилась охота научиться этому танцу отчасти для собственного удовольствия, а отчасти желание это соединялось с честолюбивым расчетом, так как некоторые предполагали, научившись танцевать краковяк и мазурку и одевшись в польские костюмы, отправиться на придворный маскарад и тем обратить на себя внимание императрицы, которая была большая любительница танцев, сама прекрасно танцевала и, следовательно, могла хорошо оценить это искусство.
– Не научит ли нас граф танцевать краковяк и мазурку? – спрашивали мужчины, подходя к Амалии Максимовне. – Мы ему за это хорошо заплатим.
– Граф так богат, что в деньгах вовсе не нуждается и никакой платы за учение не примет, – с насмешкою отвечала Лихтер. – У него самого горы золота, но я попрошу его заняться этим со знатными персонами без всякого вознаграждения, – ответила Дрезденша. – Но об этом мы поговорим позже.
Когда же по прошествии нескольких дней желавшие научиться у графа танцевать краковяк и мазурку обратились за ответом к Амалии Максимовне, то она богатым и знатным персонам отвечала, что граф согласен дать им несколько уроков, но не иначе как в ее зале, что он, разумеется, лично для себя никакого денежного вознаграждения не желает, но надеется, что его ученики и ученицы вознаградят ее, Дрезденшу, за все ее хлопоты. Ему же обучение дам и девиц доставит большое удовольствие.
На таком условии состоялось немало соглашений между танцором-графом и молодыми людьми и молодыми дамочками и девицами из знатных семейств. Эти ученики и ученицы уговорились между собою съезжаться в определенные часы к Дрезденше и, позаимствовав от графа его умение, его развязность и ловкость, протанцевать краковяк и мазурку на придворном маскараде в присутствии императрицы и тем доставить ее величеству приятный сюрприз. Заявляя о согласии графа, Дрезденша добавила, что за обучение особ женского пола берется очень охотно госпожа Клара, на тех же самых условиях, какие предъявил граф.
Теперь для приезда к Дрезденше представлялся самый благовидный предлог для всех знатных персон, и этим сметливая Дрезденша приобрела для себя сразу немало весьма важных выгод. Ее прежние танцевальные вечера, к которым высшее петербургское общество относилось с пренебрежением, теперь чрезвычайно облагородились в его глазах. У Дрезденши могли незазорно являться даже представительницы самого высшего столичного круга. Посещение ими ее дома оправдывалось вполне похвальною целью – доставить по возможности удовольствие возлюбленной государыне.
Доходы Дрезденши возрастали все более и более, и для увеличивания их она открыла новый источник, когда тайком к ней стали приезжать дамы, чтобы, по словам современника, «выбирать себе других мужей по нраву». Теперь Амалия Максимовна не только свела знакомство с разными высокопоставленными особами женского пола, но и стала держать их в своих руках, владея их секретами по любовной части.
Дела «принцессы» пошли также, по-видимому, очень хорошо: приезжавшие к ней учиться танцам дамы полюбили эту милую девушку. Так как любопытство составляет одно из главных свойств женской природы, то новые знакомки пытались разными способами разведать у нее о загадочном ее происхождении. Клара говорила, что она не знает, где и когда она родилась и кто были ее родители; по словам ее, она знала только, что в детстве о ней заботились какие-то неизвестные ей вовсе благотворители или благотворительницы, отпускавшие на ее воспитание значительную сумму в распоряжение той пожилой дамы, в доме которой она росла. «Но по смерти короля Августа II, – как будто нехотя, обмолвясь, проговорила Клара, – судьба моя внезапно изменилась, и я осталась в беспомощном положении; все мои прежние благотворители исчезли, и моя воспитательница не раз говорила мне, что я живу у нее только из милости, что я покинута всеми, а у нее самой нет таких средств, чтобы устроить меня соответственно моему рождению». В рассказе Клары была доля правды, но были и некоторые вымышленные ею добавления и напускная таинственность. Как бы то, впрочем, ни было, но предположение, что в этой красавице течет королевская кровь, получало все большую и большую достоверность во мнении петербургского общества.