IV
Не знаешь, как он силен у двора:
Пропал ты, и навек!
Было около полудня, когда Сидоров подъехал к избе своей. На беду его, Лысков сидел на скамье перед своим домом под тенью березы, отдыхая после вчерашней безуспешной погони за раскольниками и ломая голову над чудесною встречею его в лесу с Бурмистровым. Увидев Сидорова, махнул он ему рукою. Впустив лошадь свою с телегою на двор, бедняк почувствовал холод и жар в руках и ногах от страха и побежал к своему барину.
– Куда ты ездил, мошенник?
– А в лес за дровами, батюшка.
– Так это ты шатался целую ночь напролет по лесу, а? Говори же, разбойник! Ты и днем боишься в лес ходить!
– Виноват, батюшка! Сглупа мне невдомек, что ночью в лес за дровами не езда.
– Куда же ты ездил? Говори мне, плут, всю правду. Федька, палок!
– Взмилуйся, отец родной, Сидор Терентьич, за что?
– Я тебе покажу, за что. Катай его! – закричал Лысков своему холопу Федьке, которого главная должность состояла в том, чтобы иметь всегда запас палок и чтобы колотить без пощады всякого, кого барин прикажет.
Сидоров повалился в ноги Лыскову и признался, что он ездил в село Погорелово.
– В Погорелово? А зачем? Небось к прежней помещице? Ах ты, бездельник! Она-то вас и избаловала! Федька, принимайся за дело!
– Помилуй, Сидор Терентьич! – продолжал Сидоров, кланяясь в ноги Лыскову. – Я не к помещице ездил.
– Так к черту, что ли, мошенник? Говори мне всю правду, не то до полусмерти велю приколотить.
– Скажу, батюшка, всю правду-истину. Лаптишки у меня больно изорвались, так я и собрался в Погорелово за покупкой. Там кума моя, Василиса, славные лапти плетет.
– Да что ты, бездельник, меня обманываешь! Понадобились лапти, так ночью за двадцать верст за ними поехал! Ах ты, разбойник! До смерти прибью, если не скажешь правды. Привяжи его к этой березе, Федька, да принеси палок-то потолще. Я из тебя выбью правду!
Холоп потащил бедняка к березе.
– Скажу, Сидор Терентьич, все скажу, только помилуй! – закричал крестьянин, вырвавшись из рук холопа и снова упавши в ноги Лыскову. – Я отвез в Погорелово Василия Петровича с Натальей Петровной.
Лысков, несмотря на свое изумление, схватил палку и собственноручно излил гнев свой на бедного крестьянина. Потом велел оседлать свою лошадь и, взяв с собою Сидорова и еще четырех крестьян, вооруженных ружьями, поехал немедленно в Погорелово, решась отнять у Бурмистрова Наталью, которую считал своею холопкою.
Приехав в село, он остановился у дома священника, зная, что у него живет тетка Бурмистрова, и потому полагая наверное, что Наталье более негде быть, как в доме отца Павла.
Лысков вошел прямо в горницу. Мавра Савишна ахнула, старуха Смирнова заплакала, Наталья, побледнев, бросилась на шею матери, а отец Павел, не зная Лыскова, смотрел на всех в недоумении. Бурмистрова не было в горнице.
– Что, голубушка, не уйдешь от меня! Изволь-ка сбираться проворнее. Поедем ко мне в гости, уж и телега у ворот для тебя стоит. Что ж, за чем дело стало? Простись с родительницей, да поедем проворнее.
– Прежде умру! – отвечала Наталья, рыдая и обнимая мать свою.
– Вот пустяки какие! Есть от чего умирать! Да тебе, моя красоточка, будет у меня не житье, а масленица. Ну да ведь если волей нейдешь, так и силой потащат. Эй, Ванька, Гришка, подите все сюда, тащите ее в телегу!
– Хоть я и не знаю твоей милости, – сказал отец Павел, с изумлением и негодованием смотревший на Лыскова, – однако ж, как хозяин этого дома, кажется, могу спросить: по какому праву разлучаешь ты мать с дочерью?
– Ха, ха, ха! По какому праву! Она моя холопка, вот и все тут. Если б сбежала ко мне на двор твоя лошадь или корова, ты бы, я чаю, пришел за нею, и я бы, верно, не спросил: по какому праву берешь ты с моего двора твою корову? Эх, старинушка! дожил до седых волос, а тебя же мне надобно учить. Что ж вы, олухи, ее не тащите! Крику-то, что ли, ее испугались? Ну, поворачивайтесь! Под руки ее, под руки возьмите! Да отвяжись ты, старая ведьма! Этак за дочку-то уцепилась! Ты мать, а я господин. Делать-то нечего! Оттолкни ее, Ванька!
– Это что? – воскликнул Бурмистров, входя в горницу. – Прочь, бездельники! Вон отсюда!
Крестьяне, испуганные грозным голосом Бурмистрова, отошли от Натальи.
– Не лучше ли тебе идти вон? – сказал Лысков. – Я сегодня же донесу царевне Софье Алексеевне, что ты живехонек. Она, не знаю кому-то, голову велела отрубить.
– Доноси, кому хочешь, только убирайся вон! – закричал Василий.
– Да как ты смеешь отбивать у меня мою холопку? Коли на разбой пошло, так я велю защищать себя. Ружья-то у пятерых заряжены. Ты думаешь, что я тебя испугался. Волоском меня тронь, так я стрелять велю! Ты и то шесть лет с лишком у смерти украл. По-настоящему, надобно схватить тебя да отправить в Москву. Хватайте его, ребята, вяжите! Что ж вы, бездельники? У него оружия нет, чего вы трусите? Хватай его, Ванька!
– Как, это ты, Сидоров, на меня нападаешь! Ну, ну, смелее! Попробуй схватить меня!
– Да что ж, Василий Петрович, делать, воля господская: велят, так и на отца родного кинешься!
– Полно, Сидоров! Опусти-ка лучше мою руку, ведь я посильнее тебя. Мне не хочется против тебя защищаться.
– Мошенник ты, Ванюха! – закричала Мавра Савишна, – забыл ты мою хлеб-соль! Ну да бог с тобой!
Бурмистров между тем схватил ружье Сидорова. Последний притворялся, будто старается удержать ружье всеми силами, и между тем шептал Бурмистрову:
– Дай мне тычка, а ружье-то отними!
Другие крестьяне хотели броситься к Сидорову на помощь, но отец Павел остановил их, закричав:
– Грешно, дети, грешно пятерым нападать на одного.
Бурмистров для вида толкнул своего противника и вырвал у него ружье.
– Ой мои батюшки! – закричал Сидоров, упав нарочно на пол. – Этакой медведь какой, никак мне ребро переломил.
Лысков задрожал от злости и закричал крестьянам:
– Стреляйте! Я ответчик за его голову.
Крестьяне, исполняя приказание господина, прицелились в Бурмистрова.
– Застрелите, дети, и меня вместе! – сказал отец Павел, став подле Василия.
Все ружья вдруг опустились.
Бурмистров, прицелясь в Лыскова, сказал:
– Ты хотел меня застрелить как разбойника, а против разбойников по закону позволено защищаться. Сейчас уйди отсюда, а не то посажу тебе пулю в лоб.
– Хорошо, – воскликнул Лысков, задыхаясь от злобы, – я уйду, только уж поставлю на своем. Сегодня же пошлю челобитную к царевне Софье Алексеевне.
– Да уж поздно, хамово поколение, поздно, семя крапивное! – закричала Мавра Савишна, которая вместе с старухой Смирновой старались привести в чувство упавшую в обморок Наталью. – Я уж с племянником сама написала на тебя сегодня челобитную батюшке-царю Петру Алексеевичу!
– Очень рад, – сказал Лысков, – нас царь рассудит.
– Племянник-то мой мне растолковал, что ты в моем поместье не владелец и что Ласточкино Гнездо и с домиком все-таки мое, даром что меня по шее оттуда выгнали!
– Не рассказывай всего тому плуту, тетушка. Убирайся же вон! Чего ты еще дожидаешься?
– Уйду, сейчас уйду, дай только слово сказать. Ты ведь, святой отец, хозяин этого дома. Если укрываешь у себя мою холопку, так и отвечать должен за нее, если она убежит. Тогда я за тебя примусь. Не забудь этого. Прощай! Авось скоро увидимся. Пойдемте, мошенники! Пятеро не могли с одним сладить!
– Если хочешь, тетушка, то прикажи твоим крестьянам остаться здесь, – сказал Василий, – Лысков не помещик их, он завладел твоим имением не по закону, а самовольно. Ты настоящая помещица.
– Коли так, – воскликнула Мавра Савишна, посадив пришедшую в чувство Наталью на скамью, – то я вам всем приказываю не уходить отсюда ни на пядь!
– Слушаем, матушка! – сказали в один голос обрадованные крестьяне.
– Кормилица ты наша! – прибавил Сидоров, бросясь к Мавре Савишне, – дай поцеловать твою ручку! Опять ты наша госпожа! Слава Тебе Господи!
– Врешь ты, разбойник! – закричал Лысков. – Я ваш господин! Осмельтесь не пойти со мною: до полусмерти всех велю батогами образумить.
– Не прикажешь ли, матушка, Мавра Савишна, самого его образумить и проводить отсюда? – спросил Сидоров, сложив кулаки и поправляя рукавицы.
– Вон его толкай, Ванюха! – закричала Мавра Савишна. – Живет мошенник в моем домике ни за что ни про что да еще над моими крестьянами смеет ломаться! Вон его!
– Ребята, не отставай! – закричал Сидоров, выталкивая Лыскова в шею из горницы. – Проводим его милость за ворота, ведь госпожа приказала.
– Прибавь ему, Ванюха, прибавь ему, мошеннику! – кричала Мавра Савишна.
Крестьяне, вытолкав Лыскова за ворота, возвратились в горницу и спросили помещицу, что им еще делать прикажет.
– Пусть они покуда останутся у меня в доме, – сказал отец Павел, – да не велишь ли им, Мавра Савишна, помочь моей работнице, она пошла в огород гряды полоть?
– Слышите, ребята? Ступайте гряды полоть, да смотрите: не пускайте козла в огород. Неравно Лысков сюда воротится, так опять его в шею!
– Слушаем, матушка! – сказали крестьяне и вышли из горницы.
– Ну, племянник, – сказала Мавра Савишна, – потешили мы себя – вытолкали мошенника. Только что-то будет с нами? Ведь разбойник на всех нас нажалуется царевне Софье Алексеевне!
– Так что ж? Пусть его жалуется. Твоя челобитная прежде придет к царю Петру Алексеевичу.
– Разве он, наш батюшка, за нас заступится, а не то бедовое дело: все пропадем как мошки!
– И, полно, тетушка! Правому нечего бояться. Я теперь же поеду в село Преображенское и ударю челом царю.
– Да, да, поезжай скорее, пока нас всех еще не перехватали да не сковали.